Пока не отпустит прошлое

Мне остался последний год в школе. Последний! Она могла бы уговорить отца дать нам остаться в Ростове, хотя бы меня оставить, к подруге подселить. Я знаю, отец не выбирает место службы, но у него высокий чин в военкомате, он мог бы повлиять на распределение, договориться, найти другой вариант. Но он не захотел. Ему здесь пообещали должность повыше, вот он и ухватился за это предложение, как собака за кость.

У меня наконец-то появились друзья. Настоящие, не на один год. Я ходила на свидания, играла в школьном театре, меня даже хвалили, говорили, что если развивать свой талант, меня ждет большое будущее. Это нечестно — срывать меня с места за год до выпуска, когда вся жизнь впереди, когда только-только начало что-то складываться.

Я пыталась им объяснить, кричала, плакала, даже убегала из дома, ночевала у подруги. Но им было все равно, они даже слушать меня не хотели. Папа будет больше получать здесь, в этой дыре под Ростовом. Это главное. А мама всегда готова сорваться и ехать за ним, как солдат по приказу.

Я вижу, что ей здесь тоже плохо, тоскливо, хоть она и не показывает, держит лицо. В Ростове у нее были подруги, они вместе ходили в бассейн, в кино, в кафе. Она любила ездить на этюды в Завидово, писала акварелью: у нее неплохо получалось, по-любительски, но с душой. Я помню те картины, они висели у нас дома в гостиной. А тут? Ни бассейна, ни этюдов, ни подруг. Был книжный клуб, куда она ходила раз в месяц, — и того не стало. И у меня там были друзья. И театр. И вся моя жизнь.

Не то чтобы в Ростове все было идеально, как в раю. Отец был таким же — вечно недовольным, срывающимся на нас. Но там можно было уйти из дома, когда становилось совсем невмоготу. Пойти к подруге, в парк, в торговый центр, просто побродить по набережной. А тут? Тут из дома выйдешь — и сразу попадешь в поле, в темноту, в грязь.

Мы уехали прямо перед каникулами, в декабрьскую стужу. Все каникулы я проторчу в этом доме одна, потому что в новую школу пойду только после Нового года.

Тут нечего делать, я это сразу поняла, как только мы въехали сюда. Крошечная деревушка, пейзаж, как на открытке «Русская глубинка». Говорят, тут красиво летом, но я пока не видела ничего, кроме серых заборов и сугробов, перемешанных со слякотью под ногами.

Дом как дом, разве что двухэтажный. Стены выбелены кое-как, три комнаты, кухня с облезлым гарнитуром, который еще, наверное, при царе Горохе ставили, с допотопной плитой и раковиной, которая вечно засоряется. Маленький дворик, заваленный снегом по пояс. Из него видно дорогу, что ведет из Березовки в никуда. Прямо как в песне — «Дорога без конца».

Может, теперь, когда у нас появился собственный двор, мы наконец-то заведем собаку? Хотя вряд ли, папа не разрешит, он собак не любит, говорит, от них только грязь и шерсть. Он вообще против всего, что приносит радость, что делает жизнь хоть немного лучше. Ладно, может это и к лучшему: когда я съеду от них через год, собаку оставить будет не на кого. Я не смогу доверить ему ни одно живое существо. Он и нас-то с мамой еле терпит.

Хорошо, что по близости нет соседей. Тут вообще дома редко стоят, больше огороды да поля.

Отец уехал на работу рано утром, на следующий день после переезда, даже не пожелав нам доброго утра. Мы с мамой остались разбирать вещи. Начали с кухни — самой грязной комнаты: нам предстояло отмыть ее от жира и перебрать имевшуюся посуду, которая в большинстве своем была битой. Свою комнату я оставлю на вечер, чтобы был повод закрыться и не выходить из нее, когда отец вернется с работы. Если я пытаюсь побыть одна, он начинает беситься и орать, пока я не выйду к ним в зал смотреть его скучный телевизор и слушать дурацкие новости. Ему нужно, чтобы все были в сборе, за одним столом, как в рекламе счастливой семьи из 90-х. Только счастьем здесь и не пахнет, только напряжением и страхом.

Рядом с ним я постоянно как на иголках, как на минном поле. Боюсь лишний раз вздохнуть, пошевелиться, сказать лишнее слово. Вечно я все делаю не так: не так сижу, не так смотрю, не так дышу, не так ем. А мама пытается ему во всем угодить, выслужиться, задобрить, чтобы он не злился, не кричал. А мне плевать, что он думает, мне уже все равно. Только вот маму жалко до слез. Она уже давно превратилась в тень, в призрак самой себя. Иногда я смотрю на нее и думаю: вот что ждет меня, если я не вырвусь отсюда, если не уеду и не начну новую жизнь.

Мы расставляем тарелки молча, только звон стоит в тишине. За годы переездов мы перебили кучу посуды, но в этот раз пока обошлось без потерь. Вся утварь дешевая, с рынка, поэтому мне не жалко разбить лишнюю тарелку. Но мама экономит каждую копейку, так что я стараюсь быть аккуратнее. Лишний скандал мне не нужен.

Внезапно кто-то стучится в дверь. Мама идет открывать, а я выглядываю из кухни, вытирая руки о тряпку.

На крыльце стояло две женщины, одеты они были просто, обе — в строгих длинных юбках и теплых кофтах на пуговицах, у каждой — по авоське в руках, из которых виднеются батоны и пакеты молока. Типичные деревенские жительницы.— Здравствуйте! Мы видели, как разгружался грузовик с вещами, и решили зайти, познакомиться с новыми соседями, — щебечет одна из них. Лицо у нее доброе, голос — громкий, командный.
— Ой, спасибо, очень приятно, — мама мнется, вытирая руки о фартук, и краснеет от смущения.

— А вы надолго к нам? — спрашивает вторая, с любопытством заглядывая в прихожую, пытаясь рассмотреть обстановку внутри.
— Мы насовсем. Муж на работу перевелся. Только сегодня приехали, еще и вещи разобрать не успели, — мама кивает на коробки в прихожей, наваленные горой до потолка.
— А вы приходите к нам в церковь. У нас по средам женские встречи, собрания. Душевно посидим, поговорим о жизни, о детях, чаю попьем с пирожками, — первая женщина протягивает маме яркую листовку с картинкой храма и расписанием служб.

Наша семья никогда не ходила в церковь. Отец считает, что это ерунда, мракобесие, попы — бездельники, а вера — опиум для народа. Но я вижу, как маме одиноко, как она тоскует по подругам, по живому общению, по женским разговорам. Может, она все-таки согласится? Хоть по средам будет куда деться от отца и от этой унылой жизни.

Когда женщины ушли, я спросила у мамы:

— Ты пойдешь?
— Не знаю... — она вертит листовку в руках, разглядывая картинку: круг улыбающихся теток с кружками чая и пирогами. — Может, и схожу разок. Посмотрю, что за люди. Хуже не будет.
— Сходи, у тебя хоть какая-то своя жизнь будет, а не только готовка и уборка, — бурчу я.
— Карина! — шикает мама, оглядываясь на дверь. — Не смей говорить так об отце.

Я уверена, что глубоко внутри она со мной согласна, но никогда в этом не признается, даже самой себе. Я как-то сказала ей, чтобы она от него ушла, развелась, начала новую жизнь. Она расплакалась и сказала, что не выживет одна, без него, без денег. Она никогда не работала, забеременела мной будучи молодой девятнадцатилетней девушкой. Ей пришлось бросить учебу, поэтому у нее нет ни профессии, ни опыта работы. Куда ей идти? К кому?

После этого мы продолжили уборку на кухне, а затем успели разобрать почти все вещи. К тому моменту, как отец вернулся с работы, дом уже был чист и пахло вкусной пиццей, которую мама купила в местной кафешке. Времени на готовку у нас совсем не осталось.

— Эти козлы на работе бардак развели, не знаю, как разгребать теперь, — бросает он, плюхаясь за стол.

Он вечно ноет, вечно всем недоволен.
— Все наладится, милый, — успокаивает его мама.
— А разве тебя не для этого послали? Чтобы порядок наводить, бардак разгребать? — спрашиваю я с вызовом, но меня, конечно, игнорируют, как будто я — пустое место.
— Хорошо бы сегодня поесть нормальной домашней еды, — цедит он, попутно откусывая кусок от пиццы. — А то эта ваша сухомятка уже поперек горла стоит.

Мы целый день таскали коробки, мыли полы, драили плиту, разбирали вещи. Но он, как обычно, придирается, ищет повод, чтобы сорвать на нас злость.

Мама отодвигает тарелку, съев всего полкуска. Молчит, опустив глаза в пол.

— Да когда ж ты заткнешься? — тихо выругиваюсь я себе под нос.
— Я хочу прийти с работы и видеть дома порядок и нормальный ужин, а не эту бурду, — он отхлебывает пиво из бутылки и громко рыгает.
— Мы целый день убирались, — едва слышно шепчет мама. — У нас не было ни сил, ни времени на готовку.
— Да у вас всегда найдется повод. Бездельники, — зло бросил в нашу сторону отец.
Он вскакивает, отшвыривая стол так, что некоторые тарелки полетели на пол. Хватает ключи от машины, бумажник и вылетает во двор, хлопнув дверью.

— Придурок, — шепчу я еле слышно, сжимая в руке вилку.— Витя, постой! Вернись! — кричит мама вслед, но он уже уехал, взвизгнув шинами по льду.

Мы сидим в тишине, нарушаемой только тиканьем старых часов. Мама не любит, когда я злюсь и огрызаюсь, но еще больше она не любит, когда отец уходит из дома в ярости, в гневе. Она боится, что он не вернется, или вернется еще злее, пьяный, или разобьет машину.

— Я пойду пройдусь, проветрюсь, — говорю я, поднимаясь из-за стола.
— Куда? Темно уже, холодно, — мама поднимает на меня испуганные глаза.
— Мам, я ненадолго, далеко уходить не буду, обещаю, — успокаиваю ее я. — Не волнуйся.

На ходу набрасываю на себя куртку и выхожу во двор. Мороз сразу же обжигает мои щеки, но после того напряжения, которое повисло у нас дома, это даже приятно отрезвляет. Куда я иду, сама не знаю, ноги сами несут меня по дороге, сплошь заметенной снегом. Но деревня маленькая, не заблужусь.

Через полчаса выхожу на центральную улицу. Почта и библиотека уже давно закрыты, на двери висят массивные замки. Работает только круглосуточный магазин на углу, в нем тускло светятся окна, а у входа толкутся мужики. Справа виднеется школа: серое трехэтажное здание с облупленной краской и старой потрескавшейся вывеской. Даже думать не хочу о том, что уже через неделю мне предстоит ходить в нее.

За школой вижу детскую площадку и решаю направиться туда. Все равно денег нет, в магазин не зайти, а возвращаться домой совсем не хочется. Сажусь на качели, ржавые цепи которой противно скрипят из-за холодного зимнего ветра. Медленно раскачиваюсь. Взлет — и чувство, что ты отдельно от всего мира, от этой дурацкой жизни, от этого города. На секунду становится легко, свободно.

Внезапно за спиной раздается голос:

— Ты кто?

Я чуть не падаю с качелей, сердце уходит в пятки. Рядом, на соседних качелях сидит девчонка примерно моего возраста. В пуховике и вязаной шапке с огромным помпоном. Она смотрит на меня с нескрываемым интересом.

— Карина, — выдыхаю я, пытаясь унять сердцебиение.
— Красивое имя. Я тебя раньше здесь не видела, а я тут всех знаю. Ты недавно приехала? — спрашивает она так легко, словно мы сто лет знакомы.
— Ага. А как ты догадалась?
— У нас тут особо ничего не происходит, — она пожимает плечами, поправляя шапку. — И новых людей почти не бывает, раз в год, может, кто-то приедет, и то не факт. А ты откуда?
— Из Ростова.
— Круто! Ростов — очень красивый город. Я там была пару раз, с родителями на экскурсию ездила. Скучаешь уже по городу?
— Ужасно скучаю, — призналась я.
— А друзей у тебя много там было?

Стоит ли врать, чтобы казаться круче, популярнее? Я смотрю на нее — она смотрит открыто, без подвоха, насмешки. Решаю не врать, зачем?

— Да нет, близких всего парочка. Я не успеваю заводить много друзей, так как мы часто переезжаем из-за работы отца.

После каждого переезда все мои связи обрывались, как ниточки. Сложно поддерживать дружбу на расстоянии.— А я Вера, — представляется она, протягивая руку в варежке. — Всю жизнь тут живу. Скукотища смертная, конечно, но люди у нас хорошие, простые. Не переживай, не пропадешь, прорвемся.

Мы болтаем о всякой ерунде: о музыке (она любит попсу, а я рок), сериалах, книгах. Оказывается, у нее тоже не все гладко в семье: родители вечно заняты на работе, так что она предоставлена самой себе, гуляет где хочет.

— Что ж, было приятно познакомиться, — говорит она, слезая с качели. — Увидимся в понедельник в школе.

Я киваю, и Вера, помахав рукой, скрывается в темноте. Странная, конечно, девчонка, непосредственная, но, по крайней мере, я уже знакома хоть с кем-то из своей новой школы. И это уже что-то.

Я еще немного покачалась, глядя на звезды, а потом медленно побрела домой. В окнах нашего дома было темно. Мама, наверное, уже легла спать, а отец еще не вернулся. И слава богу, и хорошо.