Пока не отпустит прошлое

Поднимаюсь на второй этаж. Ступеньки скрипят под ногами, перила шатаются. Моя старая комната, комната родителей, крошечная ванная с ржавой ванной, где мама стирала белье вручную. Комната матери в ужасном состоянии — там столько ненужного хлама. Шкаф забит тряпьем, на полках — коробки из-под обуви с какими-то бумагами, письмами, фотографиями. Я закрываю дверь в ее комнату — здесь я уберусь потом.

Сначала занимаюсь своей старой комнатой — теперь Темкиной. Там все не так уж и запущено, до вечера, думаю, управлюсь. На стенах висят постеры с любимыми музыкальными группами, в углу стоит кровать, застеленная выцветшим постельным бельем, рядом — старый письменный стол, весь исцарапанный.. На столе — стопка тетрадей, книг, какие-то безделушки.

Я скидываю все в огромные мусорные мешки. Постеры сдираю со стен — они отходят вместе с кусками обоев, осыпаются желтой трухой. Белье комкаю — и туда же. Тетради и книги уже отсырели, страницы пожелтели, разбухли, пахнут плесенью. Все это тоже летит в мусор. Оставляю только школьные альбомы, пару фото с мамой и папой из счастливых времен в Ростове, где мы еще улыбаемся и выглядим как счастливая семья. Я тогда еще верила, что все будет хорошо.

Выволакиваю мешки на улицу, сваливаю у забора в кучу. Завтра позвоню и закажу контейнер..

Через час появляется Темка, которому уже изрядно надоело сидеть в машине.

— Мам, тебе помочь? Может, я тоже могу что-то сделать? — он стоит в дверях, смотрит на меня с жалостью. Видит, как я устала, как пот градом течет по лицу.

— Нет, спасибо, солнышко. Твоя комната почти готова, осталось совсем чуть-чуть. Кстати, телик внизу работает, каналов, конечно, маловато, но что-нибудь точно найдешь, может, мультики. А я пока доубираюсь и застелю твою кровать. В Москве я купила для тебя новое постельное белье, яркое, с машинками. Тебе понравится.

Он включает телевизор и ищет, что посмотреть, а я продолжаю убираться. Стираю пыль с подоконников, мою полы. Потом застилаю кровать новым бельем, кладу на подушку серого зайца и расставляю его фигурки на полке: солдатики, лего-человечки, трансформеры.

— Твоя комната готова, — говорю я, спускаясь. Уставшая, но довольная.

Темка мчится наверх, и я слышу его радостный вопль, топот. Потом он выбегает, обнимает меня:

— Спасибо, мамочка! Как круто! — он обнимает меня и бежит обратно к себе в комнату.

Я спускаюсь в зал. Обстановка в нем оставляет желать лучшего. У стены стоит старый продавленный диван, рядом — кресло с вылезшими пружинами, напротив, возле телевизора — сервант с посудой: в нем до сих пор хранится мамин хрусталь, который она никогда не использовала. Все в пыли, в паутине. Я открываю окно, чтобы проветрить, и выхожу на кухню.

Здесь все тоже в ужасном состоянии. Плита старая, газовая, страшно включать — вдруг взорвется? Пыльные потрескавшиеся шкафчики, старая посуда, ржавая раковина… На маленьком кухонном столе я снова нахожу небольшую стопку местных газет — мама выписывала «Березовский вестник». Листаю их и между страниц обнаруживаю яркую, цветную листовку:

«Магазин „Аккорд“. Музыкальные инструменты. Групповые занятия музыкой для детей и взрослых. 300 рублей в час. Суббота и воскресенье, 11:00. Индивидуальные уроки — по договоренности. Ждем вас по адресу: ул. Советская, 14»

Я вешаю листовку на холодильник. 300 рублей в час — это доступно. Темка никогда не посещал какие-то кружки и секции — в Москве это дорого, не по карману. Обходились только развивающими занятиями в саду. А тут можно попробовать. Как раз познакомится с другими детьми, может, найдется кто-то и его возраста. Завтра схожу и узнаю. Надо же его чем-то занять, пока я разбираю завалы.

Уже прошел час, как мы заказали доставку пиццы из местной кафешки. Ужинали мы на полу в зале, на расстеленной газете, потому что кухню мне еще предстояло отмыть. Пицца не самая вкусная из тех, что мы когда-то пробовали, но Темка был доволен — и это самое главное для меня.

После ужина я уложила Темку в его комнате, а сама легла на кровать в спальне родителей. Долго не могла уснуть — слишком тихо, непривычно. В Москве никогда не было так тихо, даже ночью, даже в спальном районе за МКАД. Там всегда слышится шум машин за окном, голоса, музыка из соседних квартир. А здесь — только завывание ветра, стук веток по стеклу да протяжный лай собак.

Я думаю о маме. Завтра надо будет съездить к ней в больницу, навестить. Наверное, она меня не узнает. За эти шесть лет я ни разу не приезжала к ней, только созванивалась по телефону. Даже по видеосвязи мы никогда не говорили. Потому что у мамы был старый кнопочный телефон. Хотя я изредка отправляла ей по почте наши с Темкой фотографии…

После смерти отца от инфаркта (это случилось через пару лет после моего отъезда), мама совсем сдала. У нее начались проблемы с сердцем. Сначала она обходилась лечением, которое выписал ей доктор. Но в последний год скорая стала приезжать к ней как минимум раз в месяц, Поэтому большую часть времени она проводила в больнице.

Еще немного поворочавшись в кровати и думая о маме, я наконец-то провалилась в сон.

Проснулась я под тот же звонкий лай собак, под который не могла уснуть ночью. На завтрак мы с Темой доели остатки вчерашней холодной пиццы. Я мысленно сделала себе пометку, что сегодня надо обязательно выделить время и отмыть плиту. Пока мы завтракали, я рассказала ему о музыкальных занятиях, которые проводятся в деревне, — ему эта идея очень понравилась. Поэтому мы решили не тянуть и прямо утром поехать на разведку, познакомиться с преподавателем.

Магазин музыкальных инструментов находился на другом конце города. К нему надо ехать через всю Березовку. Я молюсь, чтобы машина не сломалась по пути. Темка смотрит в окно, разглядывая новый пейзаж: деревянные дома с резными наличниками, пятиэтажки-хрущевки, пустыри, заросшие бурьяном, заброшенный кинотеатр «Космос» с выбитыми окнами. Он никогда не был нигде, кроме Москвы и ближайшего Подмосковья. Я мечтала о гастролях, о том, чтобы показать ему мир, но этим мечтам не суждено было сбыться. Я была молодая и глупая, когда верила, что все получится. Но реальность оказалась слишком суровой: мать-одиночка с маленьким ребенком на руках, в чужом городе, без денег и нормальной работы.

Паркуюсь возле старой хрущевки, на первом этаже которой светится неоновая вывеска — «Аккорд». На окнах — постеры с гитарами, барабанами. Рядом — знакомая церковь, та самая, где я познакомилась… а впрочем, неважно.

Через пару минут мы уже заходим внутрь. Над дверью звенит колокольчик. Внутри пахнет деревом, лаком, струнами и немного кофе. Обстановка очень уютная. На стенах — гитары, акустические, электро, бас-гитары. На витринах — барабаны, тарелки, микрофоны, стойки. Темка тянется к гитаре, висящей на стене.

— Не трогай, — шикаю я. — Это чужое. Нельзя трогать без разрешения.

Из подсобки выходит мужчина — и тут мое сердце начинает бешено колотиться. Я узнаю его сразу, хотя прошло уже шесть лет. Та же улыбка, тот же взгляд. Только он стал взрослее, возмужал, раздался в плечах, стал шире, но глаза все те же — серо-зеленые, с хитринкой.

— Богдан? — выдыхаю я, не веря своим глазам, думая, что все это мне мерещится. Голос дрожит.

— Карина? — он проводит рукой по волосам, взъерошивая их. Видно, что он удивлен не меньше меня. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Совсем не ожидал.

— Волосы отрастил? — говорю я первое, что приходит в голову, чтобы заполнить неловкую паузу. Глупость, конечно, но что еще сказать?

— А у тебя сын, — кивает он на Темку, который уже вовсю вертит в руках маленькую укулеле.

— Да. Это Темка, Артем, — я подталкиваю сына. — Поздоровайся.

Темка машет рукой, не отвлекаясь, разглядывая витрины с гитарами и барабанами.

— Каким ветром тебя сюда занесло? — спрашивает Богдан.

— Я не думала, что вернусь. Но... жизнь так сложилась, обстоятельства, — я не могу подобрать слов.

— Рад, что зашли, — говорит он, и голос его звучит ровно, спокойно, хотя я вижу, с каким интересом он рассматривает Темку, что-то прикидывает, всматривается в черты лица.

В груди неприятно екает. Интересно, догадывается ли он? Должен. Ведь Темка — его копия, только волосы темнее, как у меня, а глаза, нос, уши, ямочка на подбородке — его. Какая же я дура! Я была уверена, что он здесь уже не живет, ведь после школы он собирался поступать в музыкальную академию в другом городе.

Но Богдан на удивление не стал задавать лишних вопросов. Мы обменялись еще парой фраз, и я записала Темку на занятия.

— Хорошо позанимайся, сынок. Слушайся учителя. Я заберу тебя через час, — целую сына в макушку и быстро ухожу, стараясь не оглядываться, чувствуя спиной взгляд Богдана.

На улице я останавливаюсь, прислоняюсь к стене. Сердце колотится, как сумасшедшее. Что я наделала? Зачем я пришла именно сюда? Но ведь это единственное место, где есть занятия для детей, и откуда мне было знать, что проводит их именно он?

Я сажусь в машину, завожу мотор, но не еду. Сижу, смотрю на дверь магазина. Через стекло видно, как Богдан что-то говорит Темке, тот кивает, берет гитару. У Темки счастливое лицо. Он любит музыку, этим он пошел в меня… и в своего отца.