Дракула: Клятва на крови

ОБРЕСТИ ВЕЧНОСТЬ. ПОТЕРЯТЬ СЕБЯ. ВОЗРОДИТЬСЯ ДЛЯ НЕЁ.

1462 год. Влад Цепеш, господарь Валахии, проклятый историей как Дракула, теряет всё. На его глазах от турецкой стрелы гибнет единственная любовь – Лия. Его скорбь не знает предела, его ярость – границ. Он отвергает саму смерть, заключая с ней сделку, обретая вечную жизнь ценою вечного голода и тьмы. Похоронив сердце вместе с ней, он погружается в многовековой сон, храня в холодной груди лишь пепел ярости и обрывок памяти.

Наши дни. Анастасия Ионеску, реставратор из Бухареста, живёт в плену странных снов: скалы, дым сражений и глаза незнакомца, полные древней боли. Её работа приводит её в карпатские руины, где случайность пробуждает то, что спало пять столетий. Из каменного саркофага поднимается он – Влад Дракула, голодный, яростный, вечный. Увидев её, он узнаёт в ней отзвук потерянной души. Но Анастасия – не Лия. Она – современная женщина, и её первый инстинкт перед его Истинным Лицом – чистый, животный ужас.

Так начинается погоня. За Анастасией охотится могущественный и беспощадный Орден Святого Георгия, видящий в ней ключ к уничтожению Патриарха Тьмы. За ними обоими – холодный технократ-охотник с арсеналом XXI века. А Влад, этот древний демон войны, вынужден стать её защитником. Чтобы спасти эхо своей прошлой любви, ему придётся сражаться не только когтями и тенью, но и учиться заново тому, что он похоронил: ответственности, доверию, человечности.

От мрачных катакомб Поэнари до высокотехнологичных лабораторий, от глухих карпатских скитов до шумных улиц Бухареста разворачивается война не на жизнь, а на существование. Анастасии предстоит сделать выбор: бежать от чудовища из своей кошмарной реальности… или найти в себе смелость сражаться за того, кто скрывается под его личиной. Ибо только их странный, невозможный союз может дать шанс не просто выжить, но разорвать круг проклятия. Чтобы тьма наконец увидела рассвет. Чтобы легенда обрела счастливый конец.

Глава 1: Скорбь, высеченная в камне

Пролог: 1462 год, ущелье близ Поэнари

Воздух был густ от запаха крови, дыма и страха. Последние лучи солнца, как раскаленные клинки, цеплялись за зубцы крепости Поэнари, окрашивая камень в цвет старой ржавчины. Но не это заставляло Влада III, воеводу Валахии, известного миру как Дракула, сжимать рукоять меча до хруста в костяшках. Перед ним, на окровавленном плаще, лежала она. Лия.

Не Анастасия еще. Лия. Дочь боярина, преданного ему. Её платье, когда-то небесно-голубое, теперь было пропитано темным алым пятном, расползавшимся от раны в груди – меткий выстрел турецкого лучника, целившегося в него. Её глаза, широко раскрытые, смотрели не на свинцовое небо, а в его душу. В них не было укора. Только тихая печаль и… прощание.

Он упал на колени, не слыша больше гула битвы, криков умирающих, звона стали. Мир сузился до её бледного лица, до пряди каштановых волос, прилипшей к её влажной щеке. Он провел пальцами по её щеке, оставляя на кровавой коже.

«Лия…» Его голос, обычно железный, способный повергнуть в трепет тысячу воинов, был лишь хриплым шёпотом.

Её губы дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку. «Влад… моя любовь… Твоя Валахия… жива…»

«Ты – моя Валахия», – вырвалось у него с такой яростью отчаяния, что затмило всю его легендарную жестокость. «Ты был её сердцем, которое билось во мне».

Она сделала последний, короткий вздох. Свет в её глазах померк, растворившись в наступающих сумерках. В её руке он разжал пальцы и увидел маленький, грубо вырезанный из дуба медальон – два переплетенных дракона, символ его рода. Его подарок.

В тот миг внутри Влада III что-то сломалось. Не рыцарский кодекс, не политическая хитрость – лопнула последняя тонкая нить, связывавшая его с человечеством. Горе, чёрное и бездонное, как карпатская пропасть, нахлынуло на него, и в его сердце, вместо крови, начала закипать ярость. Ярость на судьбу, на турок, на Бога, на саму смерть, посмевшую забрать её.

Он поднял голову. Его глаза, тёмные и пронзительные, теперь казались кусками полярного льда, отражающими адское зарево горящих деревень. Он поднял её тело на руки, легко,

как если бы она была ребёнком. Он больше не был просто господарем. В этот час родился миф. Демон, пьющий кровь у смерти.

«Клянусь тебе, Лия», – прошипел он в наступающую ночь, и его слова, казалось, застывали в воздухе. «Я буду ждать. Сто лет, тысячу лет. Я переживу само время. Я найду тебя. И пусть весь мир станет пеплом у моих ног, но эта любовь… она не умрёт. Она не смеет умереть».

Он унёс её тело в глубь крепости, в тайную крипту, известную лишь ему. Там, среди теней и древних камней, он дал волю своему горю. А когда на рассвете пришла весть о новом предательстве бояр, Влад Дракула поднялся из склепа уже не человеком, а воплощённой местью. Его знаменитые «леса» из посаженных на кол врагов были лишь цветочками. В ту ночь внутри него родилась настоящая тьма, жаждущая не только власти, но и вечности – вечности, чтобы искать.

Он исчез из исторических хроник вскоре после этого. Мир решил, что он погиб. Но он лишь ушёл в тень. И в самой сердцевине той тени, рядом с холодным сердцем, он хранил дубовый медальон и память о каштановых волосах на ветру.

Настоящее время. Бухарест.

Анастасия Ионеску ненавидела дождь в Бухаресте. Он был не чистым сельским ливнем, а серой, маслянистой изморосью, превращающей исторический центр в набор мокрых посткартинок. В двадцать шесть лет она чувствовала себя старше своих лет. Её жизнь была аккуратной, как её маленькая квартирка в районе Котрочень: работа в Национальном архиве реставратором старых документов, редкие встречи с подругами, долгие прогулки с фотоаппаратом. И сны. Постоянные, навязчивые сны.

Они приходили к ней с детства: башни на скалах, запах дыма и ладана, ощущение потери, от которой сводило желудок. И глаза. Мужские глаза. Полные такой древней, немыслимой скорби, что, просыпаясь, Анастасия ещё час сидела, обхватив колени, пытаясь отдышаться.

«Снова, Ана?» – спросила её коллега, Мария, заглядывая в её кабинет. Комната была завалена фолиантами и картами.

Анастасия вздрогнула, отрываясь от копии турецкого военного донесения 1462 года. «Да. Тот же. Башни. Глаза».

«Тебе бы к психоаналитику, – покачала головой Мария. – Или к симпатичному баристу. Твоё одиночество начинает материализоваться в галлюцинациях».

«Это не галлюцинации, – тихо сказала Анастасия, проводя пальцем по старому пергаменту. – Это… воспоминания. Только не мои».

Её начальник, профессор Албеску, сухой и педантичный мужчина лет шестидесяти, появился в дверях с сияющими глазами. «Ионеску! Мария! Бросайте всё! Это сенсация!»

Они уставились на него.

«Мы получили разрешение! – продолжал он, задыхаясь от восторга. – От Министерства культуры и этого сумасшедшего американского фонда «Хронос». Раскопки в Поэнари! Не в туристической зоне, а в нижних катакомбах, под фундаментом старой часовни. Там, согласно чертежам, XVIII века, которые мне «случайно» попали в руки, может находиться нетронутое захоронение! Возможно, даже относящееся ко времени самого Влада Цепеша!»

Сердце Анастасии ёкнуло. Поэнари. Это слово отозвалось в ней глухим, знакомым эхом.

«Я еду руководить группой, – объявил Албеску. – Анастасия, ты со мной. Твоё чутьё к документу и знание эпохи бесценны. Мария, координируй из Бухареста. Через три дня мы на месте».

В тот вечер, упаковывая чемодан, Анастасия наткнулась на старую коробку с детскими вещами. Среди мягких игрушек лежал странный предмет: грубо вырезанный из темного дерева медальон в форме двух переплетенных драконов. Она не помнила, откуда он у неё. Но, взяв его в руки, она ощутила внезапный, пронизывающий холод и… запах. Запах старого камня, кипариса и далёкого, далёкого дыма.

Она надела цепочку с медальоном под блузку. Холодный металл прикоснулся к коже, и ей показалось, что во сне кто-то вздохнул.

Три дня спустя. Лагерь у подножия Поэнари.

Горы встречали их мрачно. Крепость Поэнари, вернее, её живописные руины, цеплялись за скалу, как костяные пальцы великана. Лагерь археологов раскинулся внизу, у старой, полуразрушенной часовни. Работа шла с утра до вечера. Анастасии поручили каталогизацию и первичное исследование всего, что будут поднимать из шахты.

На третий день раскопок лопата одного из рабочих звякнула о камень не с глухим, а с полым, звенящим звуком. Вскоре открылся замурованный арочный проход, скрытый за слоем плит и векового мусора. Над архой, едва заметными, были высечены слова на старославянском.

Все столпились вокруг. Профессор Албеску, дрожащими руками, вытер пыль.

«Здесь покоится не тело, но ярость. Да спит она до скончания времён», – прочёл он вслух. Голос его дрогнул. – Боже правый…»

Анастасию бросило в холод. Она не знала старославянского, но поняла смысл. Каждое слово.

Работа закипела с лихорадочной энергией. К вечеру проход расчистили. За ним оказалась узкая каменная лестница, уходящая в кромешную тьму. Албеску решил, что первичный осмотр будут проводить завтра, с утра, с полным освещением и оборудованием. Лагерь затих, возбуждённо перешёптываясь.

Анастасия не могла уснуть. Медальон на её груди ледяным пятном жёг кожу. Она ворочалась, слушая, как за стенами палатки воет ветер с перевалов. И снова – те глаза. Теперь они были ближе. И в них была не только скорбь. В них было ожидание.

Бессонница стала невыносимой. Одевшись, она взяла мощный фонарь и, нарушив все инструкции, тихо выскользнула из палатки. Часовой у входа в раскоп дремал. Она прошла мимо, как тень.

Спуск по лестнице казался бесконечным. Воздух становился всё холоднее, гуще, пахнущим плесенью, временем и чем-то ещё… медным, знакомым. Её фонарь выхватывал из тьмы стены, покрытые не рисунками, а царапинами. Длинные, глубокие борозды, как будто их оставили когти гигантской зверюги.

Наконец, лестница уперлась в маленькую круглую крипту. В центре, на каменном постаменте, стоял саркофаг. Не богатый, не резной. Простой, грубый блок тёмного, почти чёрного камня. На нём не было ни имён, ни гербов. Лишь те же слова: «Здесь покоится не тело, но ярость».

И тишина. Такая глубокая, что Анастасия услышала стук собственного сердца. И ещё один стук – низкий, размеренный, словно из-под земли. Тук. Тук. Тук. Как медленное, спящее сердце самой горы.

Она подошла ближе. Рука сама потянулась к холодному камню. Разум кричал «беги», но ноги не слушались. Её пальцы коснулись высеченных букв.

В тот же миг медальон на её груди вспыхнул ледяным огнём. Она вскрикнула от боли и удивления. Камень саркофага под её пальцами затрещал. Тонкая, как паутина, трещина побежала от центра к краям с резким, хрустальным звуком.

ТУК. ТУК. ТУК.

Сердцебиение из-под земли стало громче, яростнее, совпадая с ритмом её собственного.

Из трещин саркофага повалил морозный туман, заполняя крипту. Воздух загустел до состояния железа. Анастасия попятилась, роняя фонарь. Свет закачался, выхватывая из мрака безумный танец теней.

Крышка саркофага сдвинулась. Не с грохотом, а с тихим, ужасающим скрежетом камня по камню. Из открывшейся чёрной щели поднялась… рука. Не скелетированная, не тлен. Рука мужская, сильная, с длинными пальцами и бледной, почти алебастровой кожей. На одном пальце тускло блеснул перстень с темным камнем.

Анастасия застыла, парализованная ужасом и очарованием.

Рука легла на край саркофага, пальцы впились в камень. Потом появилась вторая рука. И фигура начала медленно подниматься.

Он вышел из гроба, как из бассейна. Выпрямился во весь рост в маленькой крипте, и ему стало тесно. Это был мужчина высокий, плечистый, одетый в потрёпанную, но прочную

одежду эпохи Возрождения – темный дублет, сапоги до колен. Его черные волосы, длинные и прямые, падали на плечи. Лицо было бледным, аскетичным, с резкими скулами, орлиным носом и тонкими, сжатыми губами. Это было лицо полководца, аскета, фанатика. И оно было живым.

Но это был не самый страшный его облик.

Потому что когда он открыл глаза, Анастасия увидела то, что преследовало её во снах. Эти глаза. Глубокие, тёмные, цвета старого вина. В них плавилась многовековая скорбь, одиночество, ярость и… изумление. Он смотрел на неё, не мигая, как на призрак.

Он сделал шаг вперёд. Его движения были неестественно плавными, лишёнными человеческой суетливости.

«Где… я?» – его голос был низким, хриплым от долгого молчания, но в нём звучала власть, привыкшая к повиновению. Он говорил на старорумынском, но она, к своему ужасу, понимала.

«П-Поэнари», – выдавила она, отступая к стене. «Вы… вы кто?»

Он не ответил. Его взгляд скользнул по её лицу, волосам, остановился на шее, где из-под ворота блузки виднелась цепочка. Он вдохнул полной грудью, и его ноздри дрогнули.

«Кровь… – прошептал он. – Живая кровь. И…» Его глаза расширились. «И… запах. Запах кипариса и шёлка…»

Он сделал ещё шаг, быстрее. Анастасия вскрикнула, прижимаясь к стене. Внезапно, он замер, скривившись от боли. Его рука схватилась за грудь.

«Голод… – простонал он. – Так долго… Пустота…»

И тогда его лицо изменилось. Кожа будто натянулась ещё сильнее, обнажив черепную структуру. Губы оттянулись, и Анастасия увидела не просто клыки – острые, длинные, хищные, – а полный набор зубов, заточенных для разрывания плоти. Его глаза вспыхнули адским, нечеловеческим желто-красным огнём. От всей его фигуры повеяло первобытным, животным ужасом, холодом могилы и силой, способной разорвать быка.

Это и было его Истинное Лицо. Лицо голодного Демона. Лицо Влада Дракулы.

Он взглянул на неё этим взглядом, и в нём не осталось ничего человеческого, только всепоглощающая, жгучая жажда.

«Нет!» – закричала Анастасия, закрывая лицо руками.

Крик, полный чистого, неконтролируемого ужаса, эхом прокатился по крипте. Он, казалось, на миг пробил пелену голода, терзавшего Дракулу. Монстр во взгляде дрогнул, замешавшись. В глазах на секунду мелькнула знакомая скорбь, боль… и стыд.

Он отшатнулся от неё, как от раскалённого железа, прикрыв лицо рукой с длинными пальцами.

«Уходи… – прохрипел он, его голос был теперь голосом зверя, борющегося с самим собой. – Пока… я не…»

Сверху, по лестнице, донеслись голоса и шаги. Кто-то услышал её крик.

Анастасия, не помня себя от страха, рванулась к лестнице. Она бежала, спотыкаясь, не оглядываясь, чувствуя на спине жгучий взгляд тех адских глаз. Она вылетела из прохода в холодную карпатскую ночь и, добежав до своей палатки, рухнула на койку, вся дрожа.

Она сжимала в ладони медальон. Он был ледяным.

Внизу, в крипте, Влад Дракула стоял на коленях, содрогаясь от приступа голода и вспыхнувшей, как порох, памяти. Запах её страха был сладок. Но запах её души… он был как удар копьём в самое сердце, которое он давно считал мёртвым.

Он поднял голову, его черты уже смягчились, вернувшись к виду аскетичного человека. На бледной щеке, там, где у людей выступает слеза, сверкнула единственная капля тёмной, почти чёрной жидкости.

«Лия… – выдохнул он в темноту, и в этом слове была вся боль пятисот потерянных лет. – Ты вернулась. И ты… боишься меня».

Он поднялся. Теперь его взгляд был твёрдым и решительным. Голод отступил перед новой целью, куда более мощной.

Он вышел из крипты, растворившись в ночи легче, чем дым. Лагерь археологов спал. Он прошел мимо часового, и тот лишь почувствовал внезапный озноб. Дракула остановился у одной из палаток. Его сверхъестественный слух уловил прерывистое, испуганное дыхание за тонким брезентом. Он видел её силуэт, сгорбленный на койке.

«Не бойся, – прошептал он так тихо, что это был лишь шелест ветра в сознании. – На этот раз я найду тебя. И на этот раз… я научусь быть человеком. Ради тебя».

Он обернулся и посмотрел на тёмные очертания своей старой крепости. Горы, его древние союзники, молчали. Но в них теперь спала не только ярость. В них проснулась надежда.

А в палатке Анастасия, всё ещё дрожа, вынула из-под блузки медальон. В тусклом свете фонарика она разглядела на нём то, чего раньше не замечала: крохотную, искусную гравировку на обороте. Два слова, почти стёршиеся от времени.

«Моей Лии. Влад.»

И в этот момент ужас внутри неё дал первую, едва заметную трещину. На смену ему пришло пугающее, необъяснимое чувство… принадлежности. И долга.

Глава 2: Призрак в лабиринте страха

Утро пришло в лагерь хмурое, затянутое одеялом тумана, который цеплялся за ели и скалы, словно пытаясь скрыть прошлой ночью случившееся безумие. Анастасия не спала ни минуты. Каждый шорох палатки, каждый отдалённый крик ночной птицы заставлял её вжиматься в спальный мешок, судорожно сжимая в кулаке дубовый медальон. Он всё ещё был холодным, как лёд в горном ручье.

Её память перебирала обрывки ужаса: треск камня, туман, бледная рука, впивающиеся в неё глаза, полные вековой скорби, а потом… это преображение. Оскал хищника. Чёрный, животный ужас, исходивший от него волнами. Истинное Лицо.

«Боже, – прошептала она в подушку, голос сорванный. – Это был сон. Кошмар. От голода, от усталости, от этих чёртовых снов…»

Но холод медальона на её груди и мелкая дрожь в коленях говорили обратное. Она подняла амулет перед глазами. Утренний серый свет, пробивавшийся сквозь брезент, выхватил гравировку на обороте. Чётко, неоспоримо.

«Моей Лии. Влад.»

Имя «Лия» отозвалось в глубине её сознания слабым эхом, как колокол под толщей воды. Она закрыла глаза, и перед ней всплыл не образ, а ощущение: шелест тяжёлой шёлковой юбки, запах воска и сушёных трав, чувство тоски, такой острой, что перехватывало дыхание.

Её размышления прервал возбуждённый гул голосов снаружи. Послышались быстрые шаги, оклики. Кричал профессор Албеску.

Анастасия натянула на себя куртку и, преодолевая слабость, вышла из палатки. Лагерь кипел. Все были собраны у входа в раскоп. Лица у рабочих и студентов были бледными, у некоторых читался неподдельный страх.

«Ничего не трогать! Ничего!» – гремел Албеску, размахивая руками, как дирижёр апокалипсиса. Его обычная академичная сухость испарилась, уступив место лихорадочному блеску в глазах. «Я уже вызвал жандармов из Куртя-де-Арджеш и специалистов из министерства! Это… это беспрецедентно!»

«Что случилось, профессор?» – спросила Анастасия, подходя. Её собственный голос прозвучал чужим, плоским.

Албеску обернулся к ней. «Анастасия! Вы не поверите! Ночью кто-то проник в крипту!»

У неё похолодели пальцы. «Проник? Как? Часовой…»

«Часовой, болван, уснул! Или его оглушили! Он ничего не помнит, только синяк на затылке!» Албеску схватил её за локоть, потащил к проходу. «Идите, взгляните сами. Но предупреждаю… это не для слабонервных».

Спускаясь по лестнице, Анастасия чувствовала, как каждый шаг отдаётся в висках тяжелым боем сердца. Воздух внизу был всё таким же ледяным и густым. Крипта освещалась теперь яркими электрическими фонарями. И картина, открывшаяся ей, заставила её застыть на пороге.

Каменный саркофаг стоял открытым. Крышка была сдвинута, как крышка гигантской шкатулки. Внутри не было ничего, кроме слоя вековой пыли и… нескольких свежих, тёмных пятен, похожих на засохшие капли воска или смолы.

Но не это было самым страшным.

Стены крипты, те самые, что были покрыты царапинами, преобразились. Теперь на них, словно выжженные невидимым огнём или высеченные титанической силой, были нанесены символы. Не слова, а именно символы. Знак Дракона. Двухглавый орёл. Переплетённые змеи. И в самом центре, на стене напротив входа – большой, сложный герб, который она мгновенно узнала по своим исследованиям: герб Влада III Дракулы, Воеводы Влашского.

А под гербом, на полу, лежал аккуратно сложенный небольшой свёрток из тёмного, грубого полотна. Рядом с ним валялся пустой футляр от сигарет современного образца – «Carpati».

«Видите? Видите?» – бормотал Албеску, почти танцуя от возбуждения. «Это не осквернение! Это… это послание! Кто-то, прекрасно знающий нашу историю, проник сюда, чтобы… чтобы что? Заявить о себе? Это мистификация высочайшего уровня! Или…» Он понизил голос до драматического шёпота. «Или нам явился сам призрак Цепеша!»

Охранник из министерства, крепкий мужчина с недоверчивым лицом, фыркнул. «Призраки футляры от сигарет не бросают, профессор. Это люди. Вандалы. Или чёрные археологи».

Анастасия не слушала их. Её взгляд был прикован к тому свёртку. Она подошла, игнорируя возглас Албеску: «Не трогайте!»

Она наклонилась. Ткань была грубой, старинной, но чистой. Аккуратно, кончиками пальцев, она развернула её.

Внутри лежали два предмета.

Первый – стальное перо для письма, XV века, без сомнения. Оно было тщательно очищено и отполировано, остриё блестело в свете фонарей.

Второй – свежий, идеально белый лепесток горной розы. На нём тоже блестела крохотная капелька росы. Или чего-то ещё.

Она коснулась лепестка. Он был холодным и источал едва уловимый, горьковато-сладкий аромат, которого не могло быть в этой каменной могиле.

Это для тебя, – пронеслось у неё в голове. Знак. Не угрозы. Знак внимания.

«Что там?» – Албеску заглянул через её плечо. «Безделушки? Перо… И цветок? Что за чертовщина?»

«Профессор, – тихо сказала Анастасия, поднимаясь. Её голос обрёл странную твёрдость. – Мне нехорошо. С прошлой ночи… мигрень. Я прошу позволить мне отправиться в Бухарест. Хотя бы на пару дней».

Албеску хотел возразить, но, взглянув на её лицо – а оно было по-настоящему бледным, с тёмными кругами под глазами, – махнул рукой. «Ладно, ладно. Езжайте. Тут теперь до приезда жандармов и так всё заморожено. Отдохните. Но будьте на связи!»

Дорога обратно в Бухарест была смутным кошмаром. Пейзажи за окном автобуса проплывали, как не имеющие значения декорации. Анастасия сидела у окна, прижав лоб к холодному стеклу. В руке она сжимала медальон и завёрнутое в салфетку перо. Цветок она осторожно положила в маленькую жестяную коробочку из-под леденцов.

Её мысли путались, цепляясь за логику и отскакивая от неё, как от стены. Вамп… Нет. Не может быть. Это галлюцинация, массовый психоз, продвинутая мистификация… Но внутренний голос, тот самый, что будил её ночами от снов о башнях, спокойно и неумолимо нашептывал: Он настоящий. И он тебя нашёл.

Она приехала в свою маленькую квартирку в районе Котрочень ближе к вечеру. Знакомый уют – книги, старый диван, фотографии родителей в сельском доме – не принёс облегчения. Напротив, привычная обстановка подчеркнула чудовищную абсурдность того,

что случилось. Здесь, среди современных вещей, прошлое казалось ещё более навязчивым и реальным.

Она заварила крепкий чай, села за компьютер. Пальцы сами потянулись к клавиатуре. Она вбила в поисковик не «Влад Дракула» – с его биографией она была знакома досконально, – а «Лия, возлюбленная Влада Дракулы».

Результаты были скудными, полными мифов и домыслов. В официальных хрониках о ней почти ничего не было. Лишь в нескольких народных балладах и апокрифических монастырских записях упоминалась «дева Лия», погибшая в битве и «обратившая сердце воеводы в камень». Ни фамилии, ни портрета.

Но была одна запись, в оцифрованном архиве монастыря Снагов, которая зацепила её внимание. Сухой язык летописца: «…и оплакивал воевода павшую, и не было в нём после того жалости, ибо источник её иссяк. И похоронил он её не по христианскому обычаю, а в земле глухой, под камнем, с оберегом драконьим, дабы сторожили её духи старой веры, коей он втайне придерживался…»

«Оберег драконий…» – Анастасия коснулась медальона на своей шее.

Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза. И вдруг, ясно, как наяву, перед ней возник образ. Не сон, а видение наяву. Комната с каменными стенами, факелы. Он, Влад, молодой, но уже с тенью жестокости в глазах, протягивает девушке с каштановыми волосами этот самый медальон. «Носи это, Лия. Пока он с тобой, моя воля будет оберегать тебя. От врагов, от стрел, от самой смерти».

Девушка смеётся, звонко и беззаботно. «А от скуки он оберегает, господарь мой?»

«От скуки я сам оберегу», – отвечает он, и в его улыбке нет ещё той ледяной боли, что будет потом.

Анастасия открыла глаза, дрожа. Видение было таким ярким, таким реальным. Она чувствовала теплоту факелов на коже, запах воска и шерсти его плаща.

Внезапно в квартире стало холодно. Не просто прохладно, а по-настоящему морозно, как в той крипте. Она оглянулась. Окно было закрыто. Батареи едва тёплые.

И тогда она увидела его.

Он стоял в дальнем углу её гостиной, где сгущались вечерние тени. Не целиком, а словно материализуясь из самой темноты. Сначала это был просто силуэт, более тёмный, чем всё вокруг. Потом проступили детали: чёрный дублет, бледные руки, скрещённые на груди. Он не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён в окно, на огни вечернего Бухареста, и в его профиле читалось нечто среднее между изумлением и глубоким, непреодолимым презрением.