Осколки прошлого. Пять лет спустя

Глава 5 Кира Раевская

Утро ворвалось в сознание со смехом. Детским, заливистым, рассыпчатым, как горсть стеклянных шариков по деревянному полу. Я резко подскочила на кровати, сердце ухнуло в пятки, взгляд заметался по комнате в поисках Матвея. И только спустя секунду до меня дошло: я в Питере. У папы. Здесь сын не один. Здесь его уже, кажется, успели утащить на завтрак, потискать и затискать до визга.

Я шумно выдохнула, прижала ладонь к всё ещё колотящемуся сердцу и со смехом откинулась обратно на подушку. Дома. Я дома. Надо же. Господи, как же хорошо-то...

Полежала немного, вдыхая утренний воздух, и невольно улыбнулась. Он и правда другой. Не московский — пропитанный бензином и бетонной пылью, — а здешний: с привкусом хвои, речной свежести и чуть сладковатого дыма от соседской бани. Даже воздух тут пахнет детством.

А потом я прыснула со смеху. Кира, ты стареешь. Лежишь, воздух нюхаешь, как какой-то поэт-пенсионер. Так, стоп. Подъём. Сегодня дел — вагон и маленькая тележка.

Я решительно встала с кровати, потянулась до хруста и побрела в ванную. Прохладная вода быстро привела в чувство. Душ, полотенце, взгляд в зеркало — ну ничего, жить можно. Дальше — гардеробная. Чемодан разбирать смысла особого нет: мы с Матвеем здесь не задержимся. Переедем в бабушкину квартиру, ту самую, где пахнет старыми книгами и лавандой, и будем жить там. С отцом, конечно, тепло и уютно, но у нас должна быть своя жизнь. Своя территория. И Матвейке нужно устраиваться в детский сад, а это, как я понимаю, тот ещё квест.

Да. Сегодня много дел. Я собрала волосы в хвост, натянула лёгкое летнее платье и спустилась вниз — на звук детского смеха, который теперь будет будить меня каждое утро. И от этой мысли хотелось жить. По-настоящему. Здесь. Дома.

Утро уже пахло свежими оладьями и кофе. Я остановилась на пороге гостиной-столовой и замерла, не в силах сделать шаг. Картина, от которой внутри всё перевернулось: за большим обеденным столом сидел папа, рядом с ним — Оленька, вся в розовых бантиках, а напротив — мой Матвейка. Он сидел очень прямо, сцепив маленькие ладошки на коленях, и слушал деда с таким серьёзным, сосредоточенным лицом, будто ему не четыре года, а все десять. Папа что-то негромко объяснял, наклоняясь к нему, и внук ловил каждое слово.

Я стояла в дверном проёме и улыбалась. В груди разливалось тепло — мягкое, щекотное, до самого горла.

Матвейка почувствовал мой взгляд. Резко обернулся, его лицо озарилось такой яркой, такой чистой радостью, что я чуть не растаяла на месте. Он спрыгнул со стула и понёсся ко мне, раскинув руки:

— Маму-лииик!

Я подхватила его на лету, прижала к себе так крепко, что он пискнул, и зарылась носом в тёплые, чуть растрёпанные после сна волосы.

— Ого! Да мой сын за ночь вырос! — говорю я, целуя его в пухлую щёчку.

Матвей отстранился, заглянул мне в глаза — и выдал с той самой серьёзностью, от которой у меня каждый раз щемит сердце:

— Да. Я стал ещё сильнее, чтобы защищать тебя.

Всё. Сдаюсь. Какой у меня потрясающий мальчик. Я не нашлась, что ответить, — только ещё раз поцеловала его в макушку и прижала к себе.

— Ну что, завтракаем? — проговорила я наконец, переведя взгляд на отца. — А где Катюша?

— Тут я, тут, — раздался тёплый голос за спиной.

Я обернулась — Катя уже спешила ко мне с улыбкой, и через секунду её лёгкий поцелуй коснулся моей щеки.

— Доброе утро, Кирочка.

— Доброе, — я улыбнулась в ответ.

Прохожу к столу, целую папу в щёку — он пахнет привычно: мылом, чаем и чем-то тёплым, домашним. Потом чмокаю Оленьку в макушку, она в ответ дрыгает ножками под столом и тянет ко мне ручку. Усаживаюсь, устраиваю Матвея рядом, подливаю себе кофе. И ловлю себя на мысли, что вот оно — то самое утро, ради которого стоило возвращаться. Простое. Тихое. Своё.

После завтрака я, не сговариваясь, стала помогать Кате убирать со стола. Пока мы сновали между гостиной и кухней, папа устроился на полу — прямо на ковре, по-турецки — и теперь играл с внуком и дочерью. Они втроём собирали какой-то сложный конструктор, и, судя по сосредоточенным лицам, дело шло к строительству если не космодрома, то как минимум небоскрёба.

Я невольно залюбовалась. Мой папа — мужчина на расхват. И ведь не поспоришь: дочери — пять, внуку — четыре. Разница смешная, но ему идёт. В свои сорок восемь он выглядит так, что хоть сейчас на обложку мужского журнала: стройный, подтянутый, спортивный. Солидный. С той самой спокойной, уверенной харизмой, от которой женщины до сих пор, наверное, оборачиваются. Некоторые его ровесники уже животы отрастили и кряхтят на даче, а мой папа сидит на полу и самозабвенно возит игрушечные машинки. Кажется, этому мужчине можно смело завидовать.

Я так увлеклась разглядыванием этой идиллии, что вздрогнула, когда на плечо легла тёплая ладонь.

— Какие планы на день, Кирюш? — тихо спросила Катя, вставая рядом.

Я перевела дух, улыбнулась и принялась мысленно выстраивать список:

— Сначала — бабушкина квартира. Нужно посмотреть фронт работ, прикинуть, сколько времени займёт ремонт. Потом завезу документы в детский сад для Матвея. А после — встреча с будущим партнёром. Так что день предстоит насыщенный.

— Успеешь всё? — с лёгким беспокойством спросила Катя.

— Куда я денусь, — усмехнулась я. — Ради такого я и возвращалась.

И, глядя, как Матвей протягивает деду очередную деталь и заливается смехом, я вдруг поняла: да. Ради этого. Ради такой простой, тёплой, настоящей жизни, где по утрам пахнет кофе и оладьями, а вечером вся семья собирается в гостиной. Где мой сын растёт в любви. Где я больше не одна.

Катя с папой ещё вчера сказали, что с удовольствием посидят с Матвейкой. Папа сейчас работает дистанционно — делами в основном заправляет брат, так что дед в полном моём распоряжении. Кинув прощальный взгляд на эту идиллию, я тихонько вздохнула и поднялась наверх — собираться.

Остановилась у зеркала. И замерла. Пять лет — огромный срок. Я изменилась. И не только внутри — снаружи тоже. Вес остался прежним, но тело стало другим: более женственным, что ли. Грудь слегка налилась, бёдра — плавнее. Я чуть-чуть подкачала губы — совсем незаметно, так, чтобы не бросалось в глаза, но мне нравилось. Волосы больше не вью — теперь они прямые, гладкие, струятся вниз. Длина изменилась кардинально: кто-то после расставания режет волосы, а я наоборот — отрастила. Теперь они ниже груди, длинные, тяжёлые, как шёлк.

Я села за туалетный столик, выдохнула и принялась за макияж. Никаких крайностей — только лёгкая, дышащая кожа. Мягкая растушёванная стрелка на глазах, несколько слоёв туши на ресницах, лёгкий контур лица, карандаш для губ — аккуратно, по линии, — и прозрачный блеск. Сдержанно. Элегантно. По-взрослому.

Красиво. Я улыбнулась своему отражению.

Потом перевела взгляд на одежду и вздохнула. Ну а что ты хотела? Ты же всё-таки девочка. Усмехнулась, ещё раз окинула себя взглядом и поняла: сегодня хочется быть элегантной, но при этом по-деловому собранной. Ничего лишнего, ничего кричащего. Чистые линии, качественные ткани, минимум деталей. На улице плюс двадцать пять, но Питер — город капризный: погода может перемениться в любую секунду, так что стоит предусмотреть и лёгкий пиджак, и закрытые туфли. Я выбрала светлые брюки свободного кроя, шёлковый топ и жакет в тон — идеально и для встречи, и для поездок. И уже через пятнадцать минут, обутая в удобные лодочки на невысоком каблуке, я спускалась вниз.

За пять лет, что меня не было, моя машина не простаивала без дела. Отец оформил доверенность, исправно гонял её на ТО, следил за каждой мелочью — от масла до состояния резины. В общем, отнёсся к моей «красной малышке» как к собственной. Поэтому перед выходом из дома я ещё раз мысленно пробежалась по списку: документы, телефон, ключи. Тяну руку к ключнице — и пальцы смыкаются на знакомом брелоке.

Захожу в гараж — и невольно улыбаюсь. Стоит. Моя Audi A5. Сверкает, как конфетка. Ни пылинки, ни пятнышка. Готова к поездкам. Ну папа... Спасибо ему за эту заботу, от которой тепло разливается где-то под рёбрами.

Сажусь в салон, кладу руки на руль. Кожа сидений, знакомый запах, лёгкое мурлыканье двигателя — всё как прежде. Но почти сразу ловлю себя на мысли, что стало тесно. Нет, не машине — мне. За эти годы я привыкла к другим габаритам: в Москве постоянно каталась на каршеринге и предпочитала автомобили побольше, повыше, с нормальным простором сзади.

Прикинула: автокресло, сумки, игрушки, бесконечные «мам, попить» и «мам, а это что?» — в A5 будет тесновато. Пора продавать и брать что-то посолиднее. Семейное. Вместительное. Чтобы Матвейка сзади не упирался коленками в переднее сиденье, а в багажник влезал и самокат, и пакеты из супермаркета, и всё то, без чего жизнь с ребёнком превращается в тетрис.

Ладно. Это вопрос ближайшего будущего. А сейчас — навестить бабушкину квартиру, завезти документы в сад и познакомиться с человеком, с которым, возможно, начнётся новая глава моей карьеры. Я плавно выезжаю из гаража, щурюсь от июльского солнца и чувствую, как внутри поднимается азарт. Ну что, Питер, поехали.

Через сорок минут я паркуюсь у старого двора. И меня накрывает волной воспоминаний. Здесь всё дышит детством: вот та самая качеля, где бабушка качала меня, вот тополь, под которым мы с Денисом прятались от «шпионов», вот тропинка, по которой я бежала с мороженым, чтобы не растаяло. Тепло. Но следом — как холодный душ — другое воспоминание: тот день, когда я приехала сюда, узнав, кто был виноват в гибели мамы. Оно до сих пор отдаётся в груди тупой болью.

Так, стоп. Не сейчас. Я решительно тряхнула головой, прогоняя непрошеные тени прошлого.

Выхожу из машины, быстрым шагом двигаюсь к подъезду. Достаю из сумки ключи, прикладываю магнит, захожу в прохладный подъезд. Лифт, этаж, знакомый коридор. Останавливаюсь перед дверью. Хмурюсь. Дверь другая. Новая, добротная, с каким-то сложным замком. Ладно. С ключом в руках отпираю — и замираю.

Я будто в другое пространство попала. Нет, это не бабушкина квартира из моего детства. Это какой-то дизайнерский шедевр. Прихожая — в благородных серых тонах: огромное зеркало в пол, вместительный шкаф, мягкий пуфик для обуви, аккуратная вешалка. Прохожу дальше — и дыхание перехватывает. Кухня... светлые стены, глубокий серый гарнитур, новый стол, стулья, сияющая техника. Окна — современные, с широкими подоконниками, на которых уже стоят живые цветы.

Я медленно иду по квартире, как по музею. Первая комната — явно моя спальня. Большой шкаф, двуспальная кровать, застеленная белым постельным бельём, сверху — вязаный плед, такого же белого цвета. Туалетный столик, телевизор на стене. Всё продумано до мелочей. Следующая комната — детская. И тут я всё-таки подношу ладонь ко рту, чтобы не разреветься. Светлая, уютная, но безошибочно отданная под Матвея: фотообои с горами и птицами, стеллаж с книгами, гора игрушек. Мальчишеская мечта. Третья комната — рабочий кабинет: стол, стеллажи, мягкий свет. И даже ванная с уборной — всё новое, чистое, с иголочки.

Я стою посреди этой красоты и не понимаю, как сдерживаю слёзы. Папа. Мой папа. Молча, без лишних слов, всё подготовил. Пока я жила в Москве, он просто взял и сделал. Из пустой бабушкиной квартиры — тёплый, продуманный дом для меня и моего сына. Моя опора. Моя крепость.

Из глаз всё-таки срывается одна-единственная слеза. Я стираю её ладонью и улыбаюсь. Люблю тебя, пап. Спасибо. За всё.

Следующий пункт в моём списке — детский сад. Я заранее изучила ближайшие к дому варианты, потому что с работой я как-нибудь разберусь, а вот будить сына ни свет ни заря не хочу. Ему нужен нормальный сон, а мне — спокойствие. Поэтому выбрала частные сады: там и охрана на входе, и группы поменьше, и программа интереснее.

Первый сад не зацепил. Обычный, безликий, с уставшими воспитателями и пластиковыми игрушками десятилетней давности. Второй — совсем другое дело: светлые, просторные группы, живая зелень, отдельный спортивный зал, приветливые педагоги. А главное — изучение иностранных языков с раннего возраста. Для меня это жирный плюс. И судя по отзывам, сад держит марку: родители хвалят, дети бегут туда с удовольствием.

Останавливаюсь именно на нём. Тут же созваниваюсь с администрацией, прошу прислать список документов на почту и договариваюсь о визите. Хорошо. Один вопрос закрыт.

Теперь — дальше. Впереди встреча, которая может определить моё будущее. Я снова сажусь в машину, делаю глубокий вдох и ловлю себя на лёгком, но отчётливом волнении. Ничего, Кира. Справишься. Ты уже не та девочка, что боялась собственной тени. Поехали.

Через час я паркуюсь у модного ресторана в центре. Нового — или просто хорошо отреставрированного. Пять лет назад такого точно не помню. Вывеска сдержанная, но дорогая: приглушённый свет, панорамные окна, никакой кричащей мишуры. Место явно не из дешёвых. Ну что ж, Вяземский умеет выбирать обстановку.

Глушу мотор, бросаю взгляд в зеркало — макияж на месте, губы не поплыли, волосы лежат ровно. Хорошо. Выхожу из машины и направляюсь ко входу, стараясь, чтобы шаг был уверенным, но не слишком быстрым.

Внутри — лёгкая прохлада, приглушённый джаз, запах дорогой кожи и свежесваренного кофе. На входе меня встречает девушка лет двадцати с идеальной улыбкой и бейджем на лацкане.

— Добрый день! Бронировали столик? — голос у неё мягкий, обволакивающий.

— Добрый день, Алиса, — я коротко считываю имя на бейдже и улыбаюсь в ответ. — У меня назначена встреча с Арсением Вяземским.

Она мгновенно подбирается, становится ещё любезнее — видимо, Вяземский здесь не просто гость, а персона уровня «особо важный».

— Да, конечно. Пройдёмте за мной.

Следую за ней через зал. Внутри дорого и стильно: тёмное дерево, приглушённый свет, безупречная сервировка. Краем глаза замечаю, как пара мужчин за угловым столиком провожает меня любопытными взглядами. Ну да, иду одна, на каблуках, с дорогой сумкой — пусть смотрят. Сегодня я не просто женщина, у которой встреча в ресторане. Сегодня я — будущий партнёр одного из лучших адвокатов страны.

Алиса доводит меня до отдельной зоны в глубине зала, где уже сидит мужчина. Арсений Вяземский. И при виде его я на секунду сбиваюсь с шага. На фотографиях в прессе он выглядел строгим, суховатым, «человеком из суда». А в жизни... В жизни от него исходит такая спокойная, уверенная сила, что становится ясно: с ним лучше дружить, чем спорить.

— Кира Дмитриевна, — он поднимается навстречу и коротко пожимает руку. — Рад наконец познакомиться лично. Наслышан.

— Взаимно, Арсений Викторович, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Думаю, мы сработаемся.

— Со специалистом такого уровня, я думаю, несомненно, — произносит он всё тем же деловым, чуть сдержанным тоном.

Я невольно улыбаюсь уголками губ: — Ну, я всё ещё не столь опытный специалист. Но спасибо за столь высокую оценку.

Он едва заметно приподнимает бровь — то ли одобрительно, то ли изучающе. Неспешно опускаюсь на стул напротив, расправляю салфетку на коленях. В эту же секунду к нам неслышно подходит официант — молодой парень с собранным, даже чуть торжественным выражением лица. Видимо, Вяземского здесь знают и обслуживают, как особого гостя.

— Арсений Викторович, добрый день! — произносит он уважительно. — Здравствуй, Стёп, — кивает Арсений. — Мне как обычно.

Затем переводит взгляд на меня: — А вы что будете, Кира Дмитриевна?

Я пробегаюсь глазами по меню, хотя решение уже принято: — Мне, пожалуйста, чашку кофе и салат с ростбифом. И стакан минеральной воды.

Официант кивает и исчезает так же бесшумно, как появился. Арсений откидывается на спинку стула и вдруг задаёт вопрос, от которого беседа из официальной быстро превращается в рабоче-доверительную:

— Итак, Кира Дмитриевна, вы не против перейти на «ты» и без отчества?

— Конечно, Арсений, — отвечаю я, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает.

Он коротко кивает и переходит к делу. Голос — уверенный, без лишних предисловий:

— Тогда давай обсудим моё предложение. Партнёрство. Я планирую разделение по отраслям. Предлагаю двадцать пять процентов акций. При этом у тебя будет полностью своё подразделение: свои сотрудники в подчинении, свои клиенты. Исключительно по экономическим преступлениям.

Он делает паузу, будто даёт мне время осмыслить масштаб. А я смотрю на него и понимаю: да, это не просто «предложение». Это карт-бланш. И шанс, который выпадает раз в жизни. Но и ответственность — колоссальная. Вяземский не из тех, кто разбрасывается процентами и людьми.

— Звучит солидно, — произношу я, не опуская взгляда. — Но хочу понимать детали. Структуру. И что именно ты вкладываешь в понятие «полностью своё подразделение». Офис, штат, бюджет — это всё на мне или под контролем головной компании?

— Офис... — Арсений коротко выдыхает, словно обдумывая, как лучше сформулировать. — Офис будет один. Общий. Но с чётким разделением. Я выкупил здание, которое идеально ляжет под наши требования: три этажа, и на каждом — по одному из партнёров. Никакой толкучки, никаких «пересечений интересов». У каждого — своя территория, своя команда, свой уклад.

Он делает паузу, позволяя мне прочувствовать размах. Не офис в аренду — здание. Серьёзный, взрослый уровень.

— Третий партнёр возьмёт на себя административное и гражданское право. Познакомлю вас чуть позже. На мне — полностью уголовное. На тебе — все экономические преступления. Это твоя стихия. Твой фронт.

Я молчу. Слушаю. Внутри — холодный, вязкий узел из азарта, страха и предвкушения. Это не просто работа. Это — заявка на имя. На репутацию. На место в юридической элите города.

— Хорошо, — говорю наконец, и голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Я долго думала над твоим предложением. Скажу честно: мне страшно. Это большая ответственность, большие вложения, большие риски. Но... я готова рискнуть. Я не за этим возвращалась, чтобы сидеть и ждать подходящего момента. Я хочу строить. И строить — с тобой.

Арсений усмехается уголками губ. Не снисходительно. Одобрительно.

— Вот за это я и хотел взять именно тебя, Кира. За честность. И за умение идти вперёд, когда страшно. Большинство людей, знаешь, на этой стадии сворачивают.

— Я не большинство, — отвечаю с лёгкой улыбкой.

— Уже понял, — кивает он и поднимает стакан с водой, будто произносит бессловесный тост. — Тогда за новый союз. За нас.

Я поднимаю свой стакан, и наши бокалы встречаются с тихим, едва уловимым звоном. Внутри всё дрожит, но снаружи — спокойствие. Именно так, наверное, и начинается большая игра. Со страха. И с шага вперёд.

Глава 6 Глеб Царёв

Отец сегодня превзошёл сам себя. Нет, он и раньше периодически проезжался по ушам: «когда же Яночка подарит мне внуков», «Глеб, возраст идёт», «пора задуматься о наследниках». Всё это я терпел. Сжимал зубы, пил кофе, кивал невпопад. Но сегодня... сегодня он не спросил. Не намекнул. Не завёл издалека. Сегодня он, мать его, приказал.

Я до сих пор в ауте. Сижу в своём кабинете, смотрю в одну точку перед собой и прокручиваю этот диалог в голове, как заевшую плёнку.

Начал он, надо отдать должное, осторожно. Даже голос понизил, будто к раненому зверю подходил:

— Как дела, сын?

И вот тут я понял: боится. Боится говорить со мной. Потому что прекрасно знает мои реакции. За годы выучил: если я начинаю медленно ставить чашку на стол — это плохо. Если сжимаю челюсть — ещё хуже. А если молчу дольше пяти секунд — готовьтесь к взрыву.

— Нормально, — отозвался я ровно. — Отец, можно без предисловий? Сразу, прямо.

Он помолчал. Потом вскинул подбородок — этот его фирменный жест, означающий «я глава семьи, и я решаю» — и выдал:

— Глеб, у тебя должен быть ребёнок. Всё. Ты должен заделать наследника. С Яной. И точка.

Слово «точка» прозвучало как приговор.

Я не закричал. Не швырнул чашку в стену. Даже не вскочил. Просто сидел и смотрел на человека, которого называю отцом, и пытался понять: он вообще слышит себя со стороны? Заделать? С Яной? Наследника? Как будто речь о породистых щенках, а не о живом ребёнке. Как будто у меня в штанах не сердце и мозги, а инкубатор по производству «продолжателей рода».

— Отец, — проговорил я тихо. — Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — отрезал он. — Хватит тянуть. Тебе двадцать восемь. Брак есть. Жена есть. Всё, что нужно, есть. Осталось самое главное.

— Ты забыл одну маленькую деталь, — я сжал подлокотники кресла. — Я не люблю её. И уж точно не собираюсь делать с ней детей.

— Любовь не главное! — отмахнулся он. — Главное — семья. Стабильность. Будущее компании. Кто всё это унаследует?

Вот оно. Конечно. Компания. Бизнес. Фамилия. Всё, что угодно, — кроме меня. Кроме моих чувств. Кроме моей жизни.

Я медленно поднялся из-за стола, упёрся ладонями в столешницу и наклонился вперёд, глядя отцу прямо в глаза:

— Я. Не. Буду. С Яной. Заводить детей. Ни ради компании, ни ради тебя, ни ради чёрта лысого. И если ты ещё раз заикнёшься об этом — мы поговорим иначе.

В кабинете повисла тишина. Звонкая, натянутая, как струна перед щелчком.

Отец поджал губы. Хотел что-то сказать — но промолчал. Развернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. А я так и остался стоять, упираясь руками в стол, чувствуя, как внутри всё кипит. Медленно опустился обратно в кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза.

Наследник. С Яной. Да он с ума сошёл. Оба они с ума сошли. И, кажется, я — единственный во всём этом доме, кто ещё помнит, что такое «не хочу». И кто готов за это «не хочу» стоять до конца.

День тянулся бесконечно. Реально бесконечно. Как жвачка, которую жуёшь уже три часа, а она всё тянется и тянется. Сейчас я сижу в переговорной, передо мной — дизайнеры, что-то активно объясняют, размахивают планшетами, показывают эскизы. Слова, слова, слова... Всё это где-то на периферии. Я не вслушиваюсь. Я вообще ни черта не соображаю.

Внутри пустота. Усталость. И единственное, чего хочется по-настоящему, — банального, тупого отдыха. Без жены, без отца, без «Глеб, ты должен». Просто выдохнуть.

Кидаю взгляд на стол. Экран телефона загорелся. Сообщение. От Яны.

Яна: «Глебушка, а ты будешь сегодня к ужину?»