Осколки прошлого. Пять лет спустя

Смотрю на текст. Глебушка. Меня от одного этого слова подташнивает. Беру телефон, разблокировываю, набираю коротко:

Глеб: «Нет. Поэтому можешь спокойно развлекаться».

Отправляю. Прочитано. Тишина. Ноль реакции. Идеально. Даже злиться не на что — пустота.

Так. Всё, Царёв. Хватит загонять себя. Я резко поднимаюсь с места. Дизайнеры замолкают, как по команде. Взгляды — удивлённые, но осторожные: спорить никто не рискует.

Поворачиваюсь к заму:

— Толь, разберись тут со всем. Завтра итоги совещания жду у себя на почте. Я уехал.

Толя коротко кивает — всё понимает, не задаёт лишних вопросов. За это и ценю.

Выхожу из переговорной. Достаю телефон, глянул на дату. А, точно. У девушки Яна сегодня день рождения. Он ещё неделю назад звал в клуб. Просил приехать, говорил, что собирает своих, всё по-взрослому. Я тогда отмахнулся: «посмотрим, как карты лягут». Ну вот, легли. Сегодня я еду. В «Импульс». Знакомое место, которое за эти годы стало только круче. Громче, ярче, дороже. Раньше мы там зависали всей толпой, снимали вип-столы до утра. Сейчас — реже, но метко.

Сажусь в машину, откидываюсь на сиденье и прикрываю глаза на минуту. Водитель уже знает маршрут. Вечер. Ночь. Музыка. Парни. Может, хоть сегодня получится отпустить весь этот дурдом и просто быть собой. Без масок. Без отца. Без Яны. Без неё.

Господи, как же я устал.

К клубу подруливаю минут через тридцать. Машина плавно останавливается у обочины, я откидываюсь на сиденье и на секунду прикрываю глаза. Темнота. Хорошо. Хотя бы так.

— Слушай, — обращаюсь к водителю, не открывая глаз, — найди ближайший цветочный, купи букет и конверт для денег. Девушка у друга родилась, не ехать же с пустыми руками.

Он молча кивает и выходит. Слышу, как хлопает дверь. Тишина. И в этой тишине на меня снова накатывает. Вот вроде ничего не произошло. Всё ровно. Работа, дом, клуб. Всё как всегда. Но отчего так хуёво? Отчего внутри будто натянули стальную проволоку — и она звенит, звенит, звенит...

Ладно, Царёв. Ты же мужик. Усмехаюсь собственным мыслям. Ага. Мужик. Типа у мужиков не бывает эмоций? Не бывает вот этого — когда накрывает так, что хочется выть? А вот фиг знает. Мужик — не значит каменный.

Я медленно открываю глаза и перевожу взгляд на вход в клуб. Неон, толпа, девушки в блестящих платьях, парни с вейпами. Обычная ночная суета. Взгляд скользит по лицам... и вдруг замирает. Сердце — нахрен — останавливается.

Она.

Там. В нескольких метрах от входа. Те же длинные волосы, тот же поворот головы, тот же силуэт. Я узнал бы её из тысячи. Из миллиона. Из вечности.

Я моргаю — и её уже нет. Пустота. Толпа сомкнулась, и наваждение исчезло.

Что это было? Глюки? Переутомление? Или у меня окончательно поехала крыша?

Нет. Показалось. Полюбому показалось.

Но сердце всё ещё колотится, как бешеное. И я смотрю на то место, где она только что стояла, и не могу отвести глаз. Пять лет прошло. Пять долбаных лет. А я до сих пор вижу её в толпе. До сих пор ищу её лицо — даже там, где его быть не может.

Тряхнул головой. Бред. Наваждение. Я просто устал. Сегодня у друга праздник. Надо выйти из машины. Вдохнуть. Выдохнуть. И идти.

Но внутри — липкий, холодный осадок. Она вернулась. Вернулась. И, кажется, моя жизнь больше не будет прежней.

Вхожу в клуб с букетом в руках. Внутри — конверт с тридцатью тысячами. Я, честно, хер знает, что дарят на день рождения девушкам. Цветы — беспроигрышно. Деньги — практично. Пусть сама решит, чего хочет. Всё лучше, чем пылиться над подарком.

Поднимаюсь по лестнице на второй ярус, туда, где вип-зона. Музыка лупит так, что стены вибрируют. Народу — тьма. Кто-то уже танцует, кто-то что-то орёт на ухо, пахнет кальяном, парфюмом и отчаянным весельем. Мне бы этого самого веселья. Хоть немного.

Наши сидят за угловым столом. Ян замечает меня первым. Наклоняется к своей девушке, что-то говорит ей на ухо. Алина вскидывает голову — и расцветает улыбкой. Искренней, тёплой.

— Глеб! Хорошо, что пришёл! — она уже идёт ко мне навстречу.

— С днём рождения, Алин, — я вкладываю ей в руки букет. — Желаю, чтобы этот ворчун тебя не доставал. Ну и вообще — счастья, здоровья. И не давай ему расслабиться.

Она смеётся — звонко, легко. Ян тут же оказывается рядом, шутливо толкает меня кулаком в плечо:

— Я слышал, ворчун, между прочим.

— Спасибо, Глеб. Проходи, садись, — Алина отступает в сторону, освобождая мне проход.

И я делаю шаг.

И мой мир останавливается.

Нахрен. Просто берёт и замирает. Звук пропадает, люди становятся размытыми пятнами. Всё исчезает. Кроме неё.

За столом сидит Кира.

Девушка, которая предала меня. Девушка, которая растоптала всё, что между нами было. Кира Раевская. Собственной персоной. Живая. Настоящая. Такая, какой я её помнил — и одновременно совсем другая. Взрослая, красивая до чёртиков. Смотрит на меня — и в её глазах не меньше шока, чем у меня.

Я медленно перевожу взгляд на Яна.

Он пожимает плечами. Беспомощно. Мол: «Прости, брат. Я не знал, что она будет».

А я стою, как вкопанный. С сердцем, которое сейчас выпрыгнет из груди. Пять лет я не видел её. Пять лет убеждал себя, что мне всё равно. И вот она здесь. В одном клубе. В одной випке. На расстоянии вытянутой руки.

Пиздец.

Как же я влип.

Я заставляю себя пройти. Шаг. Ещё один. Ноги ватные, в груди — раскалённая спираль. Сажусь рядом с Максом и Дамиром. Они переглядываются, но молчат. Правильно. Сейчас любое слово может стать спичкой, брошенной в порох.

И тут, как в каком-то чёртовом анекдоте, выплывает тот, кому больше всего на свете хочется разбить морду. Артём, мать его, Метельский. Собственной персоной. Широко улыбается, идёт к нашему столу, как к себе домой. Я сжимаю челюсть до скрежета.

И в этот момент вскакивает Алина. Я охуеваю от её следующих слов.

— Братишка! — восклицает она и кидается ему на шею. — Ты приехал!

— Малая, задушишь, — хохочет он, обнимая её в ответ.

Братишка. Так, стоп. Он её брат? Алина — сестра Артёма? Ничего не понимаю.

— Так, старшенький, а где моя невестушка? — она выглядывает ему за спину, хлопая ресницами. — Где Ева? То есть ты оставил её одну с двумя детьми, а сам тусить приехал?

Чего?

Невеста? Ева? Двое детей?

Я перевожу ошарашенный взгляд на Артёма, потом на Киру. Они не вместе? В смысле? Я же видел те фотки. Те переписки. Те доказательства. Или... Видимо, расстались. Или вообще ничего не было. Но какая тебе разница, Царёв? Угомонись. Она предала тебя. Это факт. А всё остальное — уже не твоё дело.

— Приедет Ева через полчаса, задержалась в салоне, не тарахти, — отмахивается Артём, и в его голосе столько спокойной, уверенной теплоты, что меня аж передёргивает.

Потом он замечает Киру. И его улыбка становится ещё шире. Он что-то говорит ей, тихо, со смешком. Она поднимается, и он обнимает её — крепко, по-родственному, по-братски. Что-то шепчет ей на ухо. И я вижу, как её лицо меняется: исчезает та растерянность, тот лёд, что был во взгляде, — и теперь она сияет. Улыбается так, как умеет только она. Словно он напомнил ей что-то очень хорошее. Тёплое. Своё.

Она первой отстраняется, садится обратно. А он здоровается с парнями за столом: кому-то кивает, кому-то пожимает руку. Доходит до меня — и... проходит мимо. Просто не замечает. Или делает вид, что не заметил. Да и чёрт с ним. Я бы и сам не подал ему руки. Скорее бы врезал.

Алина этот манёвр замечает. Переводит взгляд с брата на меня и обратно. В её глазах повисает вопрос. Но она молчит. Умница. Всё понимает, но не лезет. Однако вижу: ей не по себе.

Атмосфера за столом накалилась до предела. И, судя по всему, этот вечер ещё не раз всех удивит.

Минут двадцать всё идёт своим чередом. Люди общаются, смеются, музыка перекрывает голоса, кто-то уже пошёл танцевать. Внешне — обычный вечер, обычный праздник. Но я сижу как на иголках. Ловлю каждое движение, каждый жест. И, конечно, не могу не следить за ней.

Кира сидит неподалёку, болтает с Лизой. Улыбается. Даже смеётся чему-то. А я делаю вид, что увлечён разговором с парнями. На самом деле — весь как натянутая струна.

И тут до меня доносится голос Алины. Яркий, звонкий, с любопытством:

— А ты надолго приехала?

Кира поднимает глаза. Секундная пауза.

— Навсегда, Алин, — отвечает она спокойно. — У меня тут новая работа. Да и не хочу больше быть вдали от семьи. Пять лет тут не была.

— А Матвей с тобой? — тут же спрашивает Алина.

И я вижу, как Кира напрягается. Не снаружи — внутри. Тонко, едва уловимо, но я замечаю. Она бросает быстрый, почти панический взгляд на Лизу, будто проверяя, не слышала ли та. Лизa в этот момент тянется к бокалу, явно не вникая в разговор. Кира выдыхает. Слишком заметно для тех, кто знает, куда смотреть.

— Я отойду в уборную, — произносит она и поднимается.

Уходит быстрым шагом. Слишком быстрым. Я провожаю её взглядом до тех пор, пока она не скрывается за поворотом.

Матвей. Кто такой Матвей? И почему при одном упоминании этого имени Кира побледнела? Почему посмотрела на Лизу с таким лицом, будто у неё есть секрет, который она прячет даже от лучшей подруги?

Всё внутри переворачивается. Любопытство, злость, какое-то незнакомое, острое чувство, которое я не могу ни назвать, ни заглушить. Она что-то скрывает. И, чёрт подери, я хочу знать, что.

Я смотрю на пустой проход, куда она ушла, и чувствую, как внутри закипает та самая тёмная, давно забытая эмоция. Не ненависть. Не равнодушие. Что-то опаснее.

Желание докопаться до правды.

Я встаю с места. Не потому, что сорвался. А потому, что так решил. Хватит сидеть и делать вид, что мне есть до всего этого дело. Она здесь. И я хочу посмотреть ей в глаза.

Пробираюсь сквозь толпу — спокойно, уверенно. Люди расступаются. Музыка бьёт по ушам, но мне плевать. Я иду к ней. К той, которая когда-то была моей. И, похоже, так и осталась — где-то под кожей, в самом нутре.

Захожу в зону уборных. Прохлада, приглушённый свет. Дверь женской открывается. Она выходит и замирает. Испуг. Растерянность. А потом — этот её ледяной взгляд, которым она, видимо, научилась защищаться.

— Что тебе нужно? — голос ровный, но я слышу, как на дне дрожит.

— Смотрю на тебя, — отвечаю спокойно. — Пять лет не видел. Имею право.

Она поджимает губы.

— Не имеешь. Ты вообще ничего не имеешь, Глеб.

— А по-моему, имею, — я делаю шаг к ней. Она отступает. Ещё шаг. Ещё. Пока её спина не упирается в стену.

— Не подходи, — цедит она.

— Почему? — я наклоняюсь, упираюсь ладонью рядом с её головой. — Боишься?

— Ненавижу.

— Взаимно, — выдыхаю ей в губы.

Она смотрит на меня. В её глазах — буря. Боль. Злость. И желание. Сколько бы она ни притворялась, я вижу его. Чувствую. Оно исходит от неё волнами.

— Ты сломал меня, — шепчет она. — Ты всё у меня отнял.

— А ты сбежала, — отрезаю я. — Не объяснила. Не дала ни единого шанса. Просто исчезла. И оставила меня с дерьмом.

— Так было нужно!

— Кому нужно, Кира?! — рявкаю я, и она вздрагивает. — Кому, блять, было нужно, чтобы мы оба пять лет жили в аду?!

Она молчит. Губы дрожат. Она сжимает кулаки, но не отвечает. А я не давлю. Я и так знаю: она что-то скрывает. Что-то, что разъедает её изнутри. Но сейчас меня это не остановит.

— Ты вернулась, — говорю тише, но жёстче. — В мой город. В мою жизнь. И теперь уже не отвертишься.

— Я не для тебя вернулась, — огрызается она.

— А для кого? — я беру её за подбородок, заставляю смотреть на меня. — Для кого ты вернулась, Кира?

Она не отвечает. Только смотрит. И этот взгляд — как открытая рана.

Я притягиваю её к себе. Резко. Без слов. Она всхлипывает мне в губы, но не отталкивает. Я целую её жёстко, глубоко, наказывая за каждый год молчания. Язык, зубы, укусы. Она отвечает так же — зло, отчаянно, будто мы не любовники, а враги, которые пять лет ждали этой битвы.

Моя ладонь зарывается в её волосы, сжимает на затылке, заставляя держать голову прямо. Вторая — на её талии. Я прижимаю её к стене, чувствуя, как она дрожит. Её грудь вздымается, соски уже твёрдые, проступают через ткань. Я задираю топ до шеи, накрываю ладонями её грудь. Кожа горячая, влажная. Сжимаю. Грубо, до боли. Она стонет, выгибается, впивается ногтями мне в спину.

— Ненавижу тебя, — выдыхает она.

— Знаю, — рычу я, спускаясь губами к её шее.

Я целую её жадно, кусаю ключицу, зализываю следы. Она царапает меня, тянет рубашку вверх. Пуговицы летят к чёрту. Ей плевать. Мне тоже. Я стягиваю с неё топ. Бюстгальтер срываю — просто рву, отбрасываю в сторону. Она остаётся передо мной обнажённой по пояс. И это зрелище выбивает воздух из лёгких.

— Чёртова ведьма, — шепчу я, глядя на неё.

Её тело изменилось. Стало женственнее. Соблазнительнее. Грудь налилась, талия стала тоньше, бёдра — мягче. Я провожу ладонями по её рёбрам, по животу, по бёдрам. Она вздрагивает от каждого прикосновения, но не отстраняется. Наоборот — тянется ближе.

Я беру её губами за сосок. Она стонет, запрокидывает голову, вцепляется в мои волосы. Я посасываю, играю языком, сжимаю второй рукой её грудь. Она извивается, трётся бёдрами о мой пах. Я чувствую её жар даже через одежду.

— Хочешь, — не спрашиваю — утверждаю.

— Заткнись, — выдыхает она.

— Скажи, что хочешь.

Она смотрит на меня. Глаза потемнели, губы припухли.

— Хочу, — выдыхает она. — Но после я всё равно тебя возненавижу.

— Ты уже ненавидишь.

Я разворачиваю её спиной к себе. Впечатываю грудью в стену. Задираю юбку на талию. Срываю с неё трусики. Она ахает, упирается ладонями в кафель. Я наклоняюсь к её уху, прикусываю мочку.

— Скажи, что это моё, — рычу я.

— Нет, — шепчет она.

— Скажи.

— Нет!

Я шлёпаю её по ягодице. Резко, громко. Она вскрикивает, но не отстраняется. Я делаю это снова. И снова. Пока её кожа не становится горячей, а дыхание — рваным.

— Скажи, что эта киска моя, — повторяю я.

— Твоя, — выдыхает она. — Твоя, блять, только твоя!

Я вхожу в неё сзади. Одним резким, глубоким движением. Она вскрикивает, но не от боли. От полноты. От того, как я растягиваю её изнутри. Я замираю на секунду, давая ей привыкнуть. Но ей не нужно. Она сама двигается навстречу, насаживается до конца.

— Двигайся, — приказывает она.

— Ты слишком дерзкая, — рычу я, но начинаю двигаться.

Медленно. Глубоко. До основания. Она стонет в голос, прижимается щекой к прохладной стене. Я держу её за бёдра, вколачиваясь всё быстрее. Шлепки наших тел тонут в грохоте музыки, но я слышу её стоны. Они сводят меня с ума.

— Глубже, — требует она.

Я ускоряюсь. Каждый толчок — как удар. Она выгибается, оттопыривает ягодицы, подставляется. Я наклоняюсь, целую её спину, кусаю плечо. Моя ладонь проскальзывает ей между ног, накрывает клитор. Она вскрикивает, сжимается вокруг меня так, что я едва не кончаю раньше времени.

— Ещё, — хрипит она. — Ещё, пожалуйста...

Я трахаю её жёстче. Быстрее. Глубже. Пальцами ласкаю клитор, чувствуя, как она дрожит. Она уже не сдерживается. Стонет, всхлипывает, выкрикивает моё имя. Её ноги подкашиваются, но я держу её крепко. Не даю упасть.

— Кончай, — приказываю я.

И она взрывается. Кричит. Бьётся в оргазме. Её тело содрогается, сжимая меня изнутри. Я ловлю её волну. Делаю ещё несколько резких толчков и изливаюсь в неё — глубоко, до капли, с глухим звериным стоном.

Мы замираем. Тяжело дышим. Я не выхожу. Держу её в руках, прижимая спиной к своей груди. Она дрожит. Я тоже. Я целую её в плечо, в шею, в затылок. Она не отстраняется. Но и не поворачивается.

— Ну и что? — говорит она вдруг, и голос её снова ледяной. — Думаешь, это что-то изменило?

— Уже изменило.

— Секс был так себе, — она отстраняется, поправляет юбку. — За это время у меня бывало лучше.

Я усмехаюсь. Подхожу вплотную. Беру её за подбородок, заставляю смотреть на меня.

— Врёшь.

Она не отвечает. Но в глазах — буря.

— Тебе не было лучше, Кира. Ты кончала на моём члене. Кричала моё имя. И будешь кричать ещё. Потому что так было. Так есть. И так будет.

Она вырывается. Но не отвечает. Только зло смотрит.

— Ещё увидимся, Царёв, — бросает она и уходит.

А я остаюсь. Стою. Усмехаюсь. Она может сколько угодно делать вид, что ей всё равно. Но я знаю: между нами ничего не кончено. И больше я её не отпущу. Даже если для этого придётся сжечь всё дотла.