Чудесные новогодние истории из многоквартирных домов

Новый год без телевизора

Купив квартиру в обычнейшем спальнике на окраине бытия, Люба в ней просто жила – нудно, скучно и неинтересно. Вставала в пять тридцать утра на работу, варила себе крепкий кофе, некрепкой спросонья рукой наливала его себе в чашку и чуточку мимо обычно – как будто бы не поделиться с клеенчатой скатертью было зазорно, и после жевала какой-нибудь бутерброд – снова скатерть, подругу свою, награждая ей причитающимися хлебными крошками, которые бутерброд, словно тучка снежинки, ронял на клеенчатую эту землю. Отжевав и убрав со стола – уходила работать. Пока наконец-таки не возвращалась домой: пожевать ещё раз за столом, принять душ, посмотреть телевизор на сон грядущий, и раствориться в небытие до пяти тридцати следующего утра. В панельке, которой она обитателем стала – не происходило совсем ничего интересного толком. А вот за её уж стенами – да. Когда уходила из стен этих Люба – то начиналась её настоящая жизнь. Жизнь в тылу телеэфира. Она была креативным редактором дневного эфира на развлекательном телеканале с круглосуточным вещанием. Канал этот только открылся и предлагал своим зрителям новый формат передач – круглосуточные прямые эфиры – с перерывами на рекламу, конечно же, но небольшими, и с очень легкой, драйвовой, юмористической, свежей подачей всего что ни попадя – от новостей до мастер-классов, обзоров на тренды и всяческих там интервью. Много-много сменялось за день передач и микро включений от разных ведущих и репортеров в эфире, а всю программу, повестку, мгновенное и заблаговременное написание шуток для прямого эфира, курирование ведущих и прочей команды непосредственно съемочной и технической – лежало в зоне ответственности небольшой креативной группы, главным редактором дневной деятельности которой была Люба. Здесь жизнь уж кипела – так, что говорится, кипела. Здесь постоянно включен ты в процесс – не отходишь ни на перекусы, которые прямо здесь, над панелью приборной со множеством кнопок, экранчиков, микрофончиков и переключателей совершаются, не отвлекаешься ни на какие свои собственные, личные мысли и переживания: а только полностью погружен в создание результата, что, общими креативными стараниями, под руководством Любви Семеновны, как шутя её называют коллеги, получается очень даже искрометным. Люба любит работу свою всей душой. Потому что здесь – радость и юмор, яркость красок телеэфира, всеобщее соратничество в создании одного общего позитивнейшего результата, постоянный азарт и вдохновение работать ещё и ещё… а самое главное – именно эта свобода: не отвлекаться. Именно это ограничение временем, что освобождает её хоть в рабочие эти часы от волнений о собственной жизни. А в собственной жизни – совсем ничего. Пустота. Тишина. Одиночество. Клеенка, бутерброды, кофе, сон. Ещё телевизор лишь только спасает – да и не сам по себе, а благодаря Диме. Он здесь же работает – главредом ночного эфира. Они с ним встречаются здесь каждый день – дважды: утром и вечером, когда сдают смены друг другу и по пол часика ещё на стыке двух времен вместе творят, чтобы один другому плавно, без резких рывков, из рук в руки отдать повестку. Что и становится, нужно сказать, самыми яркими для обоих опорными точками дня. Подумайте только – когда в капитанской рубке телекорабля, где и так – при слиянии нескольких рядовых и одного только главного, выдающегося настолько что и главредом его обладателя даже назначили, креативных умов – получается буйство красок, иронии, юмора, скоро рождающихся и скоро изменяющихся идей, находчивости, вдохновения – то что же тогда получается, когда здесь встречаются два выдающихся самых колосса, ещё подкрепленные общими рядовыми стараниями остальной креативной их группы, которая резче сменяется?.. Получается просто немыслимой силы заряд позитива и мощи идейной, юмористической, изобретательной, жутко драйвовой. В эти утренние и вечерние их совместные получасы, они с Димой по очереди заряжают друг друга – один другого будит перед началом рабочего дня и настраивает на ярчайшую, позитивнейшую волну, что держал сам всю ночь или весь день, а другой возвращает своим позитивом утраченные за выматывающую, хоть и до жути веселую, смену ресурсы и силы. Уходит с работы домой, после вечернего получаса с Димой, наша Люба настолько довольная и воодушевленная – что тотчас же готова была бы, наверное, вернуться в невидимый полк ярчайшего телеэфира, и снова вливать в него краски, которыми с нею самой поделился ещё только вышедший на свою смену Дима – ещё не уставший и выспавшийся. Когда дома ест и готовится спать – Люба тоже старается жить своим телеэфиром, который теперь уж ведет ей невидимый Дима за ей невидимым через экран, но знакомым до жути штурвалом. Сидит, ест на сон грядущий, и смотрит эфир своего же канала, пытаясь в блистательных шутках очередного ведущего расслышать – которые же из них Димины?.. Его голос очень ей хочется слышать сквозь телеэкран и с утра – когда снова жует она под телевизор. Прислушаешься – и расслышишь в чужом, суммирующем для зрителя все результаты работы незримой команды, голосе – интонации то его, Димы – особенно ей почему-то уж дорогие – то младшего редактора Инночки, то верстальщика Женька, то админши Оли. А то и других многочисленных ее коллег и знакомых. Но особенно хочется слышать, конечно же, Диму. Его голос стал ей, в последнее время, каким-то таким жутко странным целительным эликсиром, что хотелось бы принимать сотни тысяч раз в сутки, и оживать от него каждый раз с новой силой. Они очень-очень сдружились за время работы друг с другом всего по какому-то часу лишь в день. В последнее время же – стали ещё узнавать друг у друга – во сколько кто завтракает и встает, во сколько кто ужинает и ложится, и когда смотрит кто хоть примерно из них телевизор. А оба смотрели свой телеканал даже дома – работу любили свою. И теперь регулярно друг другу ещё стали передавать, каждый, в то самое, нужное, время, в эфире приветики – незаметные зрителю, незнакомому со вселенной подколов, иронии, шуточек, что бытуют там где-то, внутри капитанской невидимой рубки. Такой уж режим явно дружеского между ними и очень любезного – даже уж слишком любезного чтобы ещё долгое время вот так оставаться лишь дружеским – телеобщения начался для них где-то как раз с тех же пор, когда Люба веселилась и в эту свою, новую и пустую внутри абсолютно квартиру, в которую ничего не ввозила для жизни, ведь жизни и не было здесь никакой – так только: ночевка. Здесь даже постельное все белье было старое – от хозяев квартиры. Им, собственно, Люба пока и довольствовалась. Кружки-ложки – все тоже хозяйские. Это же ровно – и с чайником, и с кастрюлей, которая, впрочем, себе применения в Любиной жизни ещё не нашла, и с гладильной доской, и со всем остальным, что в квартире обычной имеется. Квартиру продали ей с мебелью и со всей утварью. Будто бы сдали. Да много, и вообще, было странного с этой продажей – агент женщина нервная очень, все время спешила, да и ключи перепутала даже вначале. Но все прошло, вроде бы, гладко. Квартира была куплена, по цене чуть ни в два раза ниже обычной рыночной, что казалось огромной необъяснимой удачей – и в ней ночевать было, ну, очень даже приемлемо. А большего Любе и вовсе не было нужно. Готовить – она не готовит. Только кофе заваривает, упаковку с которым таскает туда-сюда с собой: на работу, с работы. А ест покупную еду – вот, допустим, с утра бутерброды, а вечером часто какой-нибудь плов или просто омлет. Еду не хранит даже дома, а следовательно – ни холодильник, ни печка, ни сковородки с кастрюлями ей не нужны. И шкафы даже те, что на кухне – тоже. Одежду хранить – шкаф большой есть. Да больше не надо ей ничего. И шкаф почти весь ей не нужен, ведь и одежды у Любы, как таковой, почти нет. Она заняла один ящик, который ей открывается за отдельною дверцей, да об остальном шкафе забыла попросту. Так и живет. Ничего, кроме Диминых тайных приветов ей по телевизору не происходит в квартирке особенно интересного, хотя живет в ней уже Люба целых пять дней. Только лишь, вот, на шестой – тридцатого декабря если точно – случилось с ней удивительное приключение дома. Приходит Любовь наша Семеновна после работы домой, а стоит здесь какой-то немыслимо праздничный запах – смолистый и хвойный. Он сразу же насторожил ее – ещё с порога. Пройдя же в квартиру, она обнаружила гостью – живую, в горшочке с землей, елочку – в одном из углов комнаты скромненько жмущуюся. Не наряженную. Просто живущую здесь теперь вместе с ней. Люба экстренно вещи проверила – все ли ещё на местах?.. Да, все на месте. Совсем ничего не пропало… И дверь ведь на ключ была просто закрыта, как, в общем, всегда… И порядок в квартире почти идеальный – как, в общем-то, и обычно. Так что же это за воры-то нынче пошли – непонятные?.. Так аккуратно вломиться в квартиру, следов не оставить, закрыть дверь на ключ, да ещё и тут елку забыть прямо к празднику!.. Ну надо же… Разве что Дед Мороз существует… Но вряд ли. Он, все же, подарки под елку приносит, а не саму эту елку без всяких подарков. Ну… что ж. Если завтра попробуют воры вломиться сюда к Любе вновь – то она их здесь будет, на случай такой, целый день поджидать: ведь завтра в неделе у Любы единственный выходной, а значит – сидеть она дома станет у телевизора, и смотреть в тот экран, за которым, незримый, варить телекашу, ей поедаемую, будет Дима. В неделе у них с ним суммарно есть два выходных – но по одному всего только на каждого. И во время выходного одного главреда – другой работает сутки. Поэтому, в сущности, выходных у них нет. Но и платят пока хорошо, так что двое не жалуются, да и любят работу не только за деньги – за суть ее и атмосферу. Всего у них два есть, формальных таких, выходных. Один выходной у него – он уже был сегодня и Любовь высылала в эфире приветики периодически, понимая что будет теперь Димка тоже сидеть просто дома и смотреть – он такой же, влюбленный в работу по уши и даже выше трудоголик, для которого кроме эфира другой, своей, жизни не существует. А другой выходной день в неделе – её. Он-то как раз будет завтра. И завтра она собирается ждать здесь воров и приветов от Димы, что уж сменил ее и зашел на свои сутки вот только что. После его суток будет всю ночь перерыв в прямоэфирном вещании – в новогоднюю ночь включат фильмы для зрителей и отправятся все отмечать. Да и обычно так делают тоже одну ночь в конце недели, когда не выходит на смену Димка после и так отработанных суток.

Тридцать первого, в свой выходной, Люба так и взялась выполнять свой намеченный план, и уселась одна перед телевизором с чашечкой купленных вечером снеков. Но елка… У-уух елка!.. Она не давала сидеть. Как-то странно она заставляла почувствовать праздник, почувствовать жизнь вне холодного голубого экрана, и выйти куда-нибудь в мир, или просто украсить её хоть шарами, чтоб был уже, правда, действительно, праздник. А вещи сейчас это прямо взаимосвязанные – ведь без выхода в мир – ей и не нарядить это, кем-то подброшенное, деревце. А деревце пахнет смолисто и тянет свои мерзнущие без одежки из тепленькой мишуры лапки к ней, как ребеночек сиротливый… Подбросили ей его, но уж что же – она теперь тоже не станет заботиться?.. Уж хочется Любе одеть его, повеселить – чтобы яркие краски на нем заиграли, а не стояло оно так вот серо, как не новогоднее вовсе. И Люба чтоб не сидела сама так по неновогоднему в этой своей неукрашенной комнатке. И… В конце концов Любочка елке сдалась. Оделась, проверила что никаких сильно важных вещей не оставила дома (на случай, коль воры объявятся), и отправилась по заснеженным улицам в большой магазин: прикупить хоть чего-то к столу – ну, салатик нарезать, быть может, на праздник, или хоть шпроты открыть – и найти украшения для елочки. А уж Дима – не страшно что там без нее сейчас остался один в телевизоре. Его и в её мыслях тоже всегда предостаточно. Его голос так же звучит в них, как в голосе очередного ведущего, что по уху придуманное Димой слушает и выдает за свое. Люба по белым улицам смело шагает, преодолевая сугробы, в которых вязнет немыслимо, и все думает только о нем – как так получилось что он из коллеги стал другом, из друга – самым ярким в её жизни земным человеком, а из самого яркого человека… редактором круглосуточного вещания её самых искренних, сокровенных и добрых симпатий, надежд и стремлений. Себе она не отдавала отчет до какого-то времени в том что главредом их как-то назначила неосознанно Диму, но уж начав отдавать – стала думать о том: вообще хоть возможно когда-либо им пообщаться с ним в неформальной, простой, не рабочей обстановке?.. По-видимому это не представлялось возможным с учетом их графика… Вот странно?.. Единственный человек в мире, с которым они на одной абсолютно волне – и душевной и телевещательной – по сути все время ведь от нее отделен их любимейшей в мире работой – той что и свела их друг с другом. Наверное потому он с ней и не знакомится как-то поближе – ведь понимает что им невозможно дружить вне капитанской рубки, которая в их распоряжении для общения только час в день… Это грустно. Хотя ведь и радостно. С одной стороны – их работа им не оставляет ни единого шанса хоть на одну встречу вне её (разве только в ночь фильмов, свободную для обоих в конце недели что ли?..) – но с другой стороны не оставляет и шанса не встретиться вновь на ней утром и вечером.

За размышлениями обо всей этой странной ситуации Люба покупки свои совершила, вернулась домой – к своему Диме на экране и усыновленной так неожиданно елке в углу – и нарядила её как положено, ловя голоса из невидимой рубки с экрана. Нарезала в том же режиме салат и впервые исследовала вместимость старой хозяйской кастрюли, которую раньше не трогала даже. И вместимость её оказалась большая – все поместилось что нужно – а именно то, что купила сегодня для салата Люба – и поместившегося оказалось так неожиданно много, что Любе подумалось о том – как бы все это теперь, вообще, суметь съесть?.. Ну или взять с собой завтра с утра на работу и угостить там своих коллег?.. Видимо так. Потому что одной ей всё это не съесть – вот уж точно. Ну что ж… Может быть, вот, и Диму как раз угостит. Диму?.. Угостит?!. Захотелось теперь сделать больше салата.... и больше еды вообще… и получше… и повкуснее… и даже чего-нибудь, может, испечь… Люба снова оделась и в магазин побежала: продукты искать. Пусть уже десять вечера и сейчас уж почти ничего не открыто – но Люба поищет и, может быть что-то найдет. В любом случае – думать о том, чем она угостит своего друга, с которым так редко о чем-либо, не касающемся работы, поговорить удается – гораздо сейчас интереснее, чем смотреть опустевший без Димы уже телевизор. По их с ним каналу уже стали фильмы крутить, а Дима наверное где-то теперь уже ехал с работы домой в этом зимнем, заснеженном предновогоднем пустеющем городе. Походит немножко по улице, заглянет хоть в близлежащие магазины, да и вернется – чуть ближе к курантам. А там и салат настоится в кастрюле – мама Любы ей, помнится, говорила что если салат настоится – то станет вкуснее. Вот – пусть… И Люба нырнула с порога подъезда в предновогоднюю снежную метель, наполнившую к вечеру собой зимний мир…

***

Купив по низкой цене себе маленькую квартирку в панельке на окраине и получив тогда, семь дней назад, ключи от странной нервной женщины агента, главред Дима на жизнь свою вовсе не жаловался. Особых условий для жизни ему было вовсе не надо – он лишь ночевал здесь… точнее дневал, потому что работал в ночную он смену, а вот отсыпался как раз-таки днем. А все для того ему необходимое здесь уже было. Постельным бельем, от хозяев оставшимся, он ограничился, к кухонной утвари и не притрагивался, потому что всегда ел готовое, а в шкафу занял только и всего одну полочку своею немногочисленной одеждой (конечно же верхняя, теплая, зимняя – точно не в счет, потому что её ни в какой такой шкаф он не клал, а всегда вешал прямо в прихожей на вешалку и с уходом своим на работу опять забирал), а остальной шкаф его даже вовсе не интересовал. Все шло у него в этой квартирке обыденно и неинтересно: унылые одинокие завтраки-ужины, только тем лишь расцвеченные, что во время принятия пищи ловил он с экрана приветы от друга с работы по имени Люба, и после – когда выключал телевизор – ещё продолжал получать от нее весточки уже просто так – из пространства, из собственных мыслей заветных, в которых она заняла уже место главреда и уверенно в этой своей должности новой держалась. Все шло очень скучно для Димы в квартирке за исключением этих приятных до ужаса мелочей, до тех пор, пока тридцать первого вечером не случилось с ним здесь неожиданного приключения. Вернувшись домой в десять тридцать, под самый уже Новый год, он почуял с порога ужасно, по сути своей, праздничный запах китайской дешевой пленительной мишуры, и вскоре нашел свою елку – которую сам сюда днем ранее, в выходной свой единственный, и принес – наряженной абсолютно премило, в то время как он её не наряжал. Да и нечем ещё было – он взял её только одну по пути со своей ночной смены, наткнувшись случайно на елочный сверх ароматный базар, и не удержавшись чтоб не приютить у себя хоть одну елочку-малышку. А украшениями думал потом уж заняться. Вот чудо так чудо… Чесал очень долго над елкой затылок растерянный Дима, но так объяснения этому диву дивному и не найдя, отправился на кухню – нарезать салатика к Новому году, чтоб больше на праздник похоже уж было. Достал из пакета горошек и шпроты, оливки и маринованный персик, поставил на стол в шкафу найденные стеклянные вазочки, одна из которых была занята, кстати, снеками – от хозяев наверное прошлых остались ещё – и в них перевалил содержание праздничных этих консерв, чтоб не есть в Новый год прям из банки. Убрал в холодильник пока что – пока аппетита ещё совсем нет. И приняться решил за гвоздя всей программы – салат. Впервые решив ознакомиться для этого дела с неиспользуемой им абсолютно хозяйской кастрюлей, почувствовал Дима что зачесался затылок его ещё только сильнее от нового чуда: салатом кастрюля уже и без всяких стараний полна была доверху, а значит… Что это значит – ума молодой человек так и не мог приложить. Находчивый это был, вообще, человек, остроумный, штампующий шутки и новенькие интересные телеприемчики по сотне на кубосекунду эфирного времени (хотя единицы такой измерения не существует – но у главредов есть подозрение что её упустили ученые просто из виду, когда единицы свои измерений придумывали) – но вот теперь впал он просто в полнейший и недоуменнейший ступор. Да так из него б и не вышел – не начни только думать: куда же девать ему столько салата, да плюс ещё то, что купил сам сейчас по пути в магазине?.. Коллегам, что ли, послезавтра отнести на работу?.. А доживет ли салат?.. А если не доживет, а он не заметит и принесет, и вдруг Люба попробует и посмотрит тогда на него удивленными очень глазами… Немножко Диму от этого пессимистичного плана тотчас передернуло, и скинув с себя мысль о чужом погибающем этом салате, за который ответственность он не несет – молодой человек начал думать опять-таки в том направлении, но чуть о другом: а что если завтра прийти и поздравить её, Любу, там с Новым годом?.. Прямо на работе?.. И там чем-нибудь угостить тоже… как бы в честь праздника?.. Ведь девушка даже и не ожидает! А будет приятный сюрприз. Тогда наконец будет, может быть, шанс как-то заговорить с ней и не о рабочем… Раз шанса такого рабочий их график ему вовсе не оставляет – то надо прервать как-нибудь эту цепь чисто профессиональных их встреч. Попытаться. Прийти хоть в другое уж время, внепланово – даже это собьет как-то ритм монотонный их жизни рабочей – любимой до жути, но все-таки не оставляющей шанса любить и ещё что-нибудь кроме только нее. Надо придумать – чем бы угостить… что-нибудь праздничное и веселое… Наборчик конфет, что ли, детский купить?.. Вроде будет и шутка, и, тоже приятно… Вслед за наборчиком в мысли полезли другие прекрасные вещи, что продают в магазинам доверчивым, не заглядывающим никогда в их состав, покупателям… и полезли с такой страшной силой, что Дима не выдержал натиска и поскорее оделся, да прыгнул с разбега в густую метель, что собой наполняла пространство предпраздничного, опустевшего города. Да – магазины уже большей частью, наверное, закрыты – но все же… Сидеть одному все равно дома скучно, а если найдет что-нибудь сразу сейчас Любе – то будет спокойнее ждать до утра, когда наконец подарить это сможет. Вернется уж лучше поближе к курантам…

***

Возвратившись домой из заснеженного так сильно мира, что снег уж не только лежит под ногами, а просто буквально повсюду вокруг тебя – со всех сторон находится: сверху, снизу, по сторонам, по бокам, даже и прямо в глаза залететь тебе хочет… Люба скорее принялась, не переодеваясь даже из уличного и, поглядывая все время на часы, что показывали уже без десяти двенадцать, выкладывать в холодильник продукты, что куплены были ей только что в одном, найденом все же ей, не закрытом ещё магазинчике, а закончив уже с ними – сперва вымыла с улицы руки, а потом открыла бутылочку апельсинового сока, что тоже с собой принесла только что – в магазине попался по суперской акции – и налила поскорее в бокал. Ещё шесть минут до двенадцати. А за окном загремели салюты. Совсем-совсем близко. В окне даже рядом искра от одного, падающего вниз, салютного лепестка, пролетела. И Люба скорей поспешила сначала на кухне быстрей погасить свет, чтоб лучше видно было чужой халявный салют без отражения лампочки в окнах, а после – проанализировав сразу же ситуацию и осознав что отсюда не видно, но будет, наверное, видно с балкона – по темной квартире скорей зашагала к себе на открытую лоджию. И Сок из рук так и не выпустила. Стояла ещё с пол минутки на этой веранде, под самым салютом, и отпивала свой сок из бокала, ярким цветным огненным искрам вверху улыбаясь и мысленно настраиваясь уже на новый, наступающий, год – на новый, возможно, этап в своей жизни…

***

…Дима, запыхавшись, дверь открывал в свою новую одинокую квартирку, борясь с прилипающим к мокрым от снега пальцам пакетом (таким же от снега мокрым), и поглядывая на часы… Уже без шести двенадцать. Надо бы поторапливаться… Дверь открыл – а внутри все гремит: за окном его прямо салют – сыплет яркие брызги на двор, а на стены внутри – свои всполохи-отблески. Дима сразу к салюту не стал направляться – сначала оставил в прихожей пакет, а потом побежал поскорее на кухню. Достал из серванта какой-то хозяйский фужер, налил в него свой апельсиновый сок, что нашел в одном, все ещё открытом, на удивление, магазинчике что поблизости, да ещё и по акции суперской, и поспешил на балкон…

Салют все ещё громыхал, рассыпая вокруг свои искры, а Дима уже… на него не смотрел. Смотрел на затылок знакомый в знакомой же шапке, которую столько уж раз наблюдал в рубке телекорабля по утрам и по вечерам – то на Любе самой, то на вешалке общей… Да… Это поинтереснее будет, чем всякий салют. Затылок, услышав наверное шум, обернулся другою своей стороной, и на ней уж глаза округлились так сильно, что просто, ну до невозможного, глядя на Диму, который на фоне салюта – в дверях что ведут из квартиры на лоджию отраженного -стоит и глядит, ну не менее круглыми и огромными от удивления очами своими на девушку, что всё, на фоне салюта, глядит на него. Минуту потратили где-то лишь на созерцание. Минуту – на начинание хоть понемножечку то понимать, что, вообще, происходит. Минуту ещё – на полнеейшее разъяснение всей ситуации, что стала теперь для обоих ясна. Минуту четвертую – на то чтобы посмеяться вдвоем от души и подумать о том, как идти заявлять на агента-мошенницу эту в полицию и пытаться вернуть свои деньги, потраченные на двойную покупку квартиры… Минуту последнюю в этом году – успели же выделить двое на то, чтоб решить что потом о делах – а пока надо праздник встречать – поздравить друг друга от сердца, бокалами с соком, дешевым немыслимо, чокнуться, и вместе продолжить смотреть на салют, что гремел все ещё до конца года старого, и в год новый ворвался – так до конца ещё и не отгремев.

Странно вышло что встретили вовсе без телевизора – ведь обычно все смотрят. Но в жизни двоих этих, кем-то обманутых, но получивших свою компенсацию, кажется уж, в полной мере без всякого даже суда и расследования – и так телевизор всегда. И хоть в праздник уже отдохнуть от него, ну немножечко… Хоть немножечко времени уделить и тому чтоб заметить и жизнь остальную, вокруг. И хоть только раз в этом, Новом, году улыбнуться друг другу не по рабочим вопросам…

Но я надеюсь всем сердцем что в Новом году улыбаться друг другу они станут, все же, вот так – вне работы – гораздо, гораздо смелее и чаще. И чаще готовить в кастрюле забытой еду. Потому что питаться всегда магазинным, простите уж, вредно… особенно в одиночку.

Корзиночка с детством

У Дениски был дом, были мама и папа, было счастливое детство. У Дениса был дом, была мама, была счастливая юность со множеством воспоминаний о детстве, которые хранил он как в душе, так и во многих материальных свидетельствах ушедших дней – таких как игрушки, книги, поделки и прочее… У Дениса Сергеевича остался дом и его новая взрослая жизнь. И множество, множество прекрасных воспоминаний о прошлом. Но с материальными его свидетельствами он научился прощаться: пусть лучше его старые вещи живут своей новою жизнью и пользу приносят кому-то, кто их от него получил в небольшой дар, и пусть они лучше найдут применение реальное, по назначению – а не только лишь в качестве хранилищ его светлых воспоминаний. Тем более что воспоминания, как оказывается, без тех людей в настоящем, что на них запечатлены – способны не только дарить тебе счастливую улыбку, но и перехватывать дыхание так, словно вот-вот ты сейчас задохнешься. Пусть лучше они пригодятся кому-то. Оставалась ещё до недавнего времени у Дениса Сергеевича в его взрослой жизни одна лишь корзиночка маленькая керамическая, которую сам он слепил ещё годика в три или четыре вместе с мамой и папой на занятии по керамике. На донышке у корзинки был выцарапан год создания изделия и имя его маленького автора, которое, правда, при обжиге так расплылось – что ни Дениске, ни Денису, ни Денису Сергеевичу, и самому не понятно бы было что это "Денис" здесь написано, не знай он что именно это с ним папа когда-то давно выцарапывал. В корзиночке этой, которая вряд ли кому-нибудь пользу могла принести и понадобиться – настолько кривая, какая она есть, сделанная с участием маленьких детских ручек – и от того не отданная никому в дар Денисом Сергеевичем – хранилось его самое светлое и любимое детство: то, когда мир был ещё таким новым, а мама и папа – счастливыми и молодыми. Когда его маленькая ручка целиком утопала ещё в маминой ладошке, а вырасти таким же большим как родители однажды – казалось совсем невозможным и невероятным. Когда до цветка мальвы, что качался на летнем ветру, горделиво возвышаясь над городским палисадом, он дотянуться не мог без помощи мамы, которая наклонила бы к маленькому Дениске бутон, чтобы он смог понюхать. Когда ещё не умел он хранить мгновения в воспоминаниях осознанно – а просто жил в них, играясь бесценными бриллиантами как обычными камушками из песочницы, из-за того что не знал он реальной их стоимости. В этой корявой аморфной корзиночке были не только лишь вылепленные кое-как керамические грибочки и маленькие цветы, отпечатанные штампиками на керамических лепешечках – в ней было его детство.