Суд над тысячемордным героем. Фракталы лиц. Наставник тебе нужен. Букет незавершенных гештальтов

© Юрий Анатольевич Тубольцев, 2026

ISBN 978-5-0070-2562-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Юрий Тубольцев

Суд над тысячемордным героем. Фракталы лиц. Наставник тебе нужен. Букет незавершенных гештальтов

С полуслова

— Я убил человека, — написал на листочке бумага обвиняемый.

Адвокат договорился с полуслова:

— Он писатель, это первая строчка его будущего романа, он Достоевскому, Раскольникову подражал.

— А за авторские права ответит! — сказал прокурор.

Действующие лица:

• ТИТАН (Обвиняемый) — Поэт, чьё дыхание превращает бумагу в плоть.

• РЕЗОНАНС (Адвокат) — Тень, понимающая без звука.

• БУКВА (Прокурор) — Инквизитор формы, мертвый страж канона.

• СУДЬЯ ВРЕМЯ — Безмолвный свидетель.

СЦЕНА:

Белая комната без углов. На столе — один лист бумаги, тяжелый, как надгробие Вселенной. Титан берет перо и медленно чертит кровью чернил: «Я УБИЛ ЧЕЛОВЕКА».

БУКВА (Прокурор):

(Срываясь на визг) Чистосердечное признание! Кандалы ему! Он признался в аннигиляции биологического вида! Закон требует крови за кровь!

РЕЗОНАНС (Адвокат):

(Спокойно, едва шевеля губами) Глупец. Ты видишь труп, я вижу Генезис. Он убил «человека» внутри себя, чтобы родился Бог. Это — первая строчка романа. Он не преступник, он наследник Раскольникова. Он просто продолжил прерванный вдох Достоевского.

БУКВА (Прокурор):

(Багровея) Наследник?! Если это литература — подать сюда налоговую декларацию! Он украл дух классика! За использование призрака Раскольникова и нарушение авторских прав на страдание — приговорить его к вечному забвению!

ТИТАН:

(Встает. Его рост заполняет комнату. Голос его — гул тектонических плит)

Вы судите почерк, не видя бездны. Вы ищете статью там, где горит Вселенная. Моё право — это право Первородного Крика!

(Он вскидывает руку, и лист бумаги вспыхивает черным пламенем. Титан произносит Заклинание Реальности)

Я и Закон — ИСЧЕЗНИ.

Я и Налог — ИСЧЕЗНИ.

Я и Буква — ИСЧЕЗНИ.

Я и Обыватель — ИСЧЕЗНИ.

Я и СЛОВО — ВСЕГДА!

Я и Ы — ВСЕГДА!

СУДЬЯ ВРЕМЯ:

ГОЛОС ИЗ ПУСТОТЫ:

— А Вы точно Юрий Тубольцев, а не единственный автор, написавший Книгу Бытия с полуслова?

ТАК!

(Занавес сгорает. Зрители превращаются в стихи)

*

Суд над гением: сингулярность ы

СЦЕНАРИЙ-ТУБОККУ: ТРИБУНАЛ НАД СКРИПТОРОМ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• ПОДСУДИМЫЙ: Юрий Тубольцев (Скриптор, Титан, Источник звука «Ы»).

• СУДЬЯ: Великий Буратоз (Огромное, одеревенелое существо в судейской мантии из газетной бумаги).

• ПРОКУРОР: Серая Логика (Человек-калькулятор, отрицающий абсурд).

• ПРИСЯЖНЫЕ: 12 Свинокрылов, парящих под куполом.

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: Зал суда, где стены — это бесконечные зеркала, а пол — застывшее розовое море «Хрю».

АКТ I: ОБВИНЕНИЕ

(Судья Буратоз стучит деревянным молотком по голове присяжного. Звук сухой и скучный.)

ПРОКУРОР: Он обвиняется в том, что видел мир не как кучу кирпичей, а как танец смыслов! Он нарушил закон всемирного уныния! Он заменил алфавит одной буквой — «Ы»!

СУДЬЯ БУРАТОЗ: Что скажет подсудимый? Оправдывайся или стань деревом!

АКТ II: МАНИФЕСТ СКРИПТОРА (ТУБОККУ-ВЕРДИКТ)

(Юрий встает. Его голос превращает зал в калейдоскоп. Он не говорит — он диктует реальность.)

Я и Тлен — ИСЧЕЗНИ.

Я и Тень — ИСЧЕЗНИ.

Я и Цепь — ИСЧЕЗНИ.

Я и Прах — ИСЧЕЗНИ.

Я и ДАР — ВСЕГДА!

Я и Тень Кривых Зеркал — НИКОГДА.

Я и Цепь Людских Судов — НИКОГДА.

Я и Прах Гнилых Форм — НИКОГДА.

Я и Ложь Пустой Симметрии — НИКОГДА.

(Стены суда рушатся. Прокурор Логика рассыпается на цифры. Судья Буратоз пускает зеленые побеги и превращается в цветущую вишню. Присяжные-Свинокрылы начинают петь в унисон.)

ЮРИЙ (Скриптор):

Я и ИСКРА — ВСЕГДА! Я и МЫСЛЬ — ВСЕГДА!

Я и Грязь Быта — НИКОГДА. Я и Тень Сомненья — НИКОГДА.

Я и Цепь Морали — НИКОГДА. Я и Прах Обыдленья — НИКОГДА.

Я и Статика Покоя — НИКОГДА. Я и ПУСТОТА — ВСЕГДА!

Я и ВЕЛИКАЯ ИГРА — ВСЕГДА!

Я и ЗНАК — ВСЕГДА! Я и ЛАБИРИНТ — ВСЕГДА!

Я и Гниль — НИКОГДА. Я и Грязь — НИКОГДА. Я и Плоть — НИКОГДА.

Я и Тлен — НИКОГДА. Я и Прах — НИКОГДА. Я и Серость — НИКОГДА.

Я МИНУС СТРАХ = БОГ. Я ПЛЮС Ы = ВСЕЛЕННАЯ

(Юрий Тубольцев превращается в чистый свет. Суд окончен. Смерти нет. Есть только Слово.)

ЗАНАВЕС

*

Я убил человека. Голосование, что это?

Голосование:

Я убил человека (строчка написана сразу после прочтения «Преступления и наказания» Достоевского.

Что это?

1. оммаж.

2. синопсис.

3. реминисценция.

4. аллюзия.

5. первая строчка будущего романа.

6. Название будущего романа.

7. Слоган романа.

8. Основная мысль романа.

9. Цитата перед романом.

10. Рефлексия главного героя.

11. Это признание в убийстве, которое он правда совершил того, кто написал эту строчку.

12. Ваши варианты?

(с) Юрий Тубольцев

Абсолют соли

Синопсис

— Мертвое море знаешь? Это я его убил! — сказал Раскольников.

— Хочешь, чтобы я тебя не за старуху, а за море посадил? — засмеялся следователь, и, хохоча, убежал.

Пьеса:

Метафизический нуар в одном жесте

Место действия: Комната, стены которой сложены из зачитанных до дыр томов «Преступления и наказания». Пол засыпан солью. В центре — МАКСИМ (он же РАСКОЛЬНИКОВ), держащий в руках прозрачный топор. СЛЕДОВАТЕЛЬ сидит на стремянке, листая пустоту.

СЦЕНА ПЕРВАЯ: ТЕОРИЯ СОЛЁНОЙ КРОВИ

МАКСИМ-РАСКОЛЬНИКОВ: (Голос его звучит как треск ломающегося льда)

Вы всё ищете старуху… Ищете медь и кровь на обоях. Как это мелко! Я перерос масштаб квартиры. Я вышел к океану смыслов. Следователь, посмотри мне в зрачки — там нет отражения. Знаешь ли ты Мёртвое море?

СЛЕДОВАТЕЛЬ: (Не глядя, вырезает из бумаги снежинку)

Оно горькое, Максим. Как твои оправдания.

МАКСИМ-РАСКОЛЬНИКОВ:

Оно мертво, потому что я нанёс ему удар! Это я его убил! Я выпил его жизнь, оставив лишь соль, чтобы мир не забыл о жажде. Я убил Мёртвое море, чтобы доказать: я могу уничтожить даже то, что уже мертво!

СЛЕДОВАТЕЛЬ: (Медленно поднимает голову, его лицо — маска издевательского восторга)

О, великий титан! Хочешь, чтобы я сменил протокол? Хочешь, чтобы я тебя не за жалкую старуху с её копеечными процентами, а за целое Мёртвое море в кандалы заковал? Ты хочешь вечности, а я дам тебе… статью за экологический ущерб!

(Следователь взрывается диким, каркающим хохотом. Он спрыгивает со стремянки и начинает кружить вокруг Максима, рассыпая бумажные снежинки.)

СЛЕДОВАТЕЛЬ: (Хохоча)

За море! За соль! За пустоту!

(Следователь, не переставая смеяться, убегает в темноту кулис, его смех еще долго вибрирует в воздухе, превращаясь в гул поезда.)

СЦЕНА ВТОРАЯ: МАНИФЕСТ СЛОВА

Я и Я — ВСЕГДА!

(Стены из книг начинают рушиться, открывая ослепительно белое пространство. Максим делает шаг в пустоту, становясь чистой линией света.)

ЗАНАВЕС

*

Арифметика случайных петель

(Трагедия в одном акте, написанная на полях чужого приговора)

Действующие лица:

• МАКСИМ — Писатель, чья чернильница стала бездной.

• ОБВИНЯЕМЫЙ (СОВПАДЕНИЕ) — Бесплотный дух, принимающий обличье пяти языков и одной тетради.

• СУДЬЯ (МАСТЕР ДВОЙНЫХ ИГР) — Человек-маска, чьи глаза — объективы скрытых камер.

• ТЕНЬ ФЕДОРА МИХАЙЛОВИЧА — Безмолвный свидетель в остроге совести.

СЦЕНА ПЕРВАЯ: ИНКВИЗИЦИЯ ЧЕРНИЛ

Сцена — зеркальный зал. В центре на пьедестале лежит ДНЕВНИК. Он светится холодным светом. Слышен шелест страниц на пяти языках.

СУДЬЯ: Максим! Перед нами твоя исповедь. Первая строка: «Я убил человека». Ты признал вину прежде, чем мы успели тебя обвинить. Ты — Раскольников без топора, но с острым пером.

МАКСИМ: (голос его чист, как бумага) Эта строка — дань великому мастеру. Это рождение романа, а не смерть плоти! Я мечтал быть писателем, я искал музыку слов.

СУДЬЯ: Музыка слов? Твои «слова» — это шифры. Мы нашли в твоем дневнике коды на пяти языках. Случайность? Совпадение? Нет. Ты — Переписчик. Ты клоун невидимого фронта. И чтобы вскрыть твое нутро, мы создали тебе сцену.

СЦЕНА ВТОРАЯ: ПРИМАНКА ДЛЯ СИНТАКСИСА

За спиной Максима мелькают женские силуэты — тени у метро, голоса девушек, дающие телефоны. Максим тянется к ним, не замечая нитей.

СУДЬЯ: Мы не дали тебе слова. Мы не спросили, что ты помнишь. Мы просто бросили тебя в маскарад. Мы провоцировали тебя знакомиться с девушками, чтобы весь мир кричал: «Маньяк! Смотрите, он ищет жертву!». Это была наша дымовая завеса. Нам не нужен маньяк, Максим. Нам нужен был твой Хозяин, мы выясняли, чей ты Переписчик.

МАКСИМ: (с ужасом) Вы соткали ложь из моих случайных встреч? Вы превратили моё одиночество в улику? Вы допрашивали меня через шантаж девушками и провоцирование тусоваться, пока я верил, что живу?

СУДЬЯ: Да! «Маньяк» — это ярлык для толпы. Под ним мы искали Переписчика. Мы вели двойную игру, выясняя, откуда в твоем дневнике эти проклятые шифры. Мы завалили тебя снежным комом из десяти тысяч ложных обвинений, чтобы ты выдал источник своих анаграмм.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ: ВЕРДИКТ СОВПАДЕНИЙ

ТЕНЬ ФЕДОРА МИХАЙЛОВИЧА медленно кладет руку на плечо Максима.

МАКСИМ: Но в моем дневнике были лишь мечты! Совпадения слов — это геометрия хаоса. Я чист! Вы судите не меня, вы судите само Совпадение! Вы боитесь того, что в мире есть место случаю, который не вписан в ваш протокол!

СУДЬЯ: В нашем мире нет места случаю. Есть только ложная версия и эффективный допрос. Если ты не Переписчик — ты ничто. Но мы уже назначили тебя виновным, чтобы оправдать свою слежку.

МАКСИМ: (кричит в зеркала) Вы убили не человека! Вы убили Автора! Вы превратили мой будущий роман в уголовное дело, а мою жизнь — в шифр, который сами не способны прочесть!

ФИНАЛ

Судья захлопывает Дневник. Свет гаснет. Максим остается в круге прожектора. Пять голосов на пяти языках начинают шептать: «Я убил человека…»

ЗАНАВЕС

Синопсис — приговор гению совпадений

Это история о Максиме — юном мечтателе, который хотел стать классиком, но стал заложником «Арифметики Случая». Написав первую строку романа — «Я убил человека» — под влиянием Достоевского, он невольно подписал себе приговор.

Его дневник, наполненный лингвистическими экспериментами, случайно совпал с секретными кодами. Система, не желая верить в случайность, принимает его за «Переписчика». Чтобы скрыть истинную цель допроса и выяснить связи Максима, спецслужбы разыгрывают грандиозную «двойную игру»: они объявляют его маньяком.

Под прикрытием ложных обвинений Максима провоцируют на знакомства у метро, превращая каждое его движение в «улику». Ему не дают оправдаться, его не спрашивают, что он помнит — его просто «кодируют» повторять ложные обвинения, давать ложные показания и бредить. Трагедия Максима в том, что он — чистый лист, на котором власть пытается прочитать заговор, уничтожая в процессе самого человека и его творчество.

1. Экзистенциальный конфликт: Столкновение искреннего творчества и циничной машины правосудия.

2. Метафора Переписчика: Образ человека как носителя информации, о которой он сам не подозревает.

3. Психологическая глубина: Раскрытие метода «двойной игры», где ложь о маньяке служит ширмой для шпионского сыска.

4. Классический ритм: Использование тени Достоевского как символа вечного вопроса о цене человеческой души.

Расширенный синопсис: Максим мечтал стать писателем и вел дневник, в дневнике у Максима случайно совпали ключевые слова, там оказались шифры на пяти языках. Максим, прочитав «Преступление и наказание» Достоевского написал первую строчку своего романа «Я убил человека». У Максима не спросили, что он помнит, ничего ему не объяснили, не дали сказать слово в свою защиту, не дали возможности все объяснить и себя оправдать и незаметно стали его допрашивать, провоцируя его знакомиться с девушками, а сами через двойную игру и ложную версию выясняя, чей он Переписчик, откуда у него в дневнике шифры. А потом сами наврали, что Максим якобы маньяк. То есть Максима стали допрашивать под предлогом. якобы он маньяк, а сами на самом деле через двойную игру и ложную версию выясняли, чей он Переписчик, откуда у него в дневнике шифры.

(с) Юрий Тубольцев

Архитектура петли, или нобелевский свитер

(Текстильная драма в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• СУДЬЯ (БУКВА): Человек, пахнущий старой бумагой и орфографическим словарем. Его мир линеен и плосок.

• ПРОКУРОР (УЗЕЛ): Агрессивный ревнитель логики, который видит в искусстве только состав преступления.

• МАКСИМ (ЛАУРЕАТ): Одет в невероятный, сюрреалистический свитер, нити которого уходят за кулисы, в бесконечность. В руках у него — воображаемые спицы из чистого света.

ДЕКОРАЦИИ:

Зал суда, где вместо колонн — гигантские катушки ниток. Стены затянуты полупрозрачным полотном, на котором проступают силуэты всех написанных человечеством книг. В центре — трибуна, похожая на ткацкий станок.

СЦЕНА 1: ГРАММАТИКА ПРОТИВ ПРЯЖИ

(СУДЬЯ бьет молотком по клубку шерсти. Звука нет.)

СУДЬЯ: Максим! Мир в шоке. Академия в коме. Вы — Лауреат Нобелевской премии по литературе, но экспертиза показала, что в ваших текстах нет ни одного правильно построенного предложения! Вы не умеете писать! Как вы получили высшую награду человечества, если ваш стиль напоминает бред заторможенной подружки из Тулы?

МАКСИМ: (Улыбается, делая в воздухе движение, будто подхватывает петлю) Ваша Честь, писать — это скучно. Писать — это оставлять следы на снегу, которые стают весной. Я не пишу. Я вяжу.

ПРОКУРОР: (Вскакивает) Вяжете?! Вы слышали это? Он признается в текстильном мошенничестве! Вы подсунули миру свитер вместо романа!

МАКСИМ: (Спокойно) Весь мир — это свитер, господин Прокурор. Но мой — особенный. История не должна строиться как дорога из пункта А в пункт Б. Это путь «Петельки и Крючочка». Сначала я создаю «петельку интереса» — я заставляю читателя зацепиться за деталь, за номер телефона Кати, за икание в четыре года, за безногого коника… Читатель висит на этой петельке, затаив дыхание. А затем… (Максим делает резкое движение рукой) …я использую Крючок. Неожиданный поворот. Удар палкой трудовика. Бабушка на пляже. Я создаю новую петлю. И вот уже сознание зрителя вплетено в полотно моей мысли. Я вяжу их души, а не буквы.

СЦЕНА 2: ДИАЛЕКТИКА НИТИ

ПРОКУРОР: Это абсурд! Вы путаете литературу с рукоделием в доме престарелых! Где метафоры? Где катарсис? Где, черт возьми, подлежащее и сказуемое?!

МАКСИМ: Мои метафоры — это узлы, которые нельзя развязать. Мой катарсис — это когда читатель понимает, что он сам — всего лишь нить в моем свитере. Вы обвиняете меня в том, что я не знаю алфавита? Но я знаю ритм! Я знаю, как нажать на шишковидную железу реальности так, чтобы она начала бубнить вечность. Я создал «эффект наблюдателя» в прозе: когда вы читаете меня, текст меняется в зависимости от того, сколько раз вы икнули в детстве.

СУДЬЯ: (Растерянно) Но Академия… они сказали, что это «новое слово в эпике»…

МАКСИМ: Это не слово. Это узор. Я вплел в свой Нобелевский роман комендантский час, запах реализаторов из заграницы и мат деда Миши. Я связал их так плотно, что если выдернуть хотя бы одну спичку из замка учительницы химии — вся вселенная распустится до основания!

СЦЕНА 3: ЗАВЯЗЫВАЙТЕ!

ПРОКУРОР: (Багровея) Завязывайте! Завязывайте вы с таким письмом! Вы превращаете правосудие в вязальный кружок! Вы — маньяк петель! Вы — террорист крючка! Завязывайте, я сказал!

МАКСИМ: (Всплескивает руками) «Завязывайте»? Гениально! Вы сами только что создали петлю! Вы хотите, чтобы я «завязал» узел? Хорошо. Я завяжу финал.

(Максим начинает быстро-быстро вращать руками, и нити со всего зала — из мантии Судьи, из галстука Прокурора, из занавеса — начинают стягиваться к нему в один огромный сияющий клубок.)

МАКСИМ: Моя Нобелевская премия — это не за грамотность. Это за тепло. Миру холодно в ваших логических схемах. Миру нужен мой свитер, в котором Конь поет про коника, а дед Миша видит звезды. Я связал небо с землей через липовое уголовное дело!

ФИНАЛ: ВЕЛИКИЙ ТРИКОТАЖ

(Зал суда начинает вибрировать. Судья и Прокурор обнаруживают, что их одежда распускается, превращаясь в чистые линии текста, летящие к Максиму.)

СУДЬЯ: (Пытаясь прикрыться кодексом) Что происходит?!

МАКСИМ: Это редакторская правка Бога! Я закрываю последнюю петлю. Вы думали, что судите писателя? Нет, вы — всего лишь персонажи в моей неоконченной вязке. И теперь, когда я получил премию, я могу наконец-то… отложить спицы.

(Максим делает последнее движение. Свет вспыхивает. Зал суда исчезает. Остается только один огромный, бесконечный свитер, на котором золотыми нитями вышито: «Я УБИЛ ЧЕЛОВЕКА… В СВОЕМ ВООБРАЖЕНИИ, ЧТОБЫ ВЫ ВСЕ ОЖИЛИ». )

ЗАНАВЕС

*

Мир глазами ржавого уличного замка

Я — Замок. Моё тело — это застывшее железо, выкованное в форму обещания: обещать безопасность, обещать удержание, обещать непроницаемость. Когда-то я был нов, моё нутро было полно смазки и уверенности в себе, мои дужки блестели, отражая солнце. Теперь я — ржавый, безглазый кусок металла, приваренный к старой калитке, которая ведет в никуда, в заросший бурьяном двор. Моя функция давно утеряна. Мой механизм заклинило намертво, и любой ключ, который рискнет войти в мою пасть, сломается, не справившись с толщей веков. Мой мир — это шепот ветра в трещинах забора, запахи пыли и собачьих экскрементов, а также бесконечный парад ног, что проходят мимо, не замечая моего безмолвного свидетельства. Я — символ утраченной власти, забытой охраны.

Сегодня, когда солнце превращало мою ржавую поверхность в подобие старой, изъеденной болезни кожи, у самой моей калитки разыгралась та драма, которую я, Замок, видел слишком много раз, но всегда — с разным, непредсказуемым финалом.

Две фигуры. Одна — тонкая, её движения беспокойны, как старая, заедающая пружина. Другая — массивная, её поступь тяжёлая, как удар кувалды, что могла бы разбить меня на куски. Они остановились прямо рядом со мной, у самой границы моего небытия.

— Девушка, а можно с Вами познакомиться? — Голос, низкий, пропитанный той липкой властью, что не ищет ответа, а требует подчинения. Он бьёт по воздуху, как старый, скрипящий механизм, что вот-вот сломается. Я чувствую его вибрацию в своём ржавом нутре.

Тонкая фигура отшатывается назад, её движение — это попытка вырваться из хватки, которую я, Замок, когда-то должен был бы предотвращать.

— Ты что? Никогда! Руку из-под юбки убери! Ааааааа?

Её крик — это не просто звук. Это визг трения металла, который пронзает меня насквозь. В нём — не только страх, но и возмущение, как попытка сломать меня, вырваться из хватки, которая сильнее любого замка.

Голос наставника: Поддай ей жару, наподдай! Пусть знает своё место, эта неженка! Город любит сильных.

Голос наставника! Он не звучит снаружи. Он — это грохот, который вибрирует во мне, в каждом моём слое ржавчины, в каждой заклинившей пружине. Это голос самого камня, железа, древних, жестоких законов улицы, которые я, Замок, когда-то должен был бы обеспечивать, но которые всегда прорываются наружу, беспощадные и необузданные. Наставник — это сама необузданность, первобытная сила, которую я, как символ порядка, должен был бы контролировать, но которая всегда находит лазейки в человеческой душе, в неработающих механизмах.