Рецепт тумана со специями

ЧАСТЬ 1. Молитва Рози Марвелл

Рози Марвелл было дурно.

И берега Темзы, укутанные вечерним туманом, и огни и палуба прогулочного пароходика, и сама публика на этой палубе – все плыло перед ее глазами… Даже звуки веселого оркестра, играющего мелодию «Хорошее рейнское вино», столь популярную в Лондоне в конце 19 века, доносились до нее словно издалека – то проваливаясь в глубокую вату ее дурноты, то громко взрываясь в ее сознании…

Она из последних сил пыталась улыбаться своей хозяйке. Это было трудно еще и оттого, что несносный мальчишка Джеймс, кудрявый пятилетний малыш, которому она приходилась няней, вертелся у нее на руках, как угорь.

– Рози, вам нехорошо? – донесся, как будто издалека, голос миссис Ларкинс.

– Это все качка, – пролепетала Рози, – я не могу на корабле…

– Так у вас морская болезнь! – воскликнула добросердечная матушка Джеймса, – сказали бы сразу! Я бы не предложила эту прогулку на пароходе! Знаете что? Давайте сойдем на ближайшей остановке и возьмем кэб. Идите с Джеймсом к трапу – я сейчас возьму в каюте вещи…

Лицо миссис Ларкинс осветилось живой, очаровательной улыбкой, которая должна была подбодрить Рози. Глядя на нее – свежую, милую английскую даму – на ее пышные темные локоны и большие яркие глаза, на узенькую талию, затянутую в корсет, Рози в тоске задалась вопросом, чего хозяину не хватало?

Она быстро удалилась. Глядя ей вслед, Рози обреченно размышляла:

«Похоже, она про нас с хозяином ничего не знает… Но все равно дело дрянь: через месяц мой живот уже все равно будет заметен, и тогда…»

Что будет тогда, она знала точно: ничего хорошего. Потому что – куда деваться беременной прислуге, которую выгнали из приличного дома без рекомендаций?

Ей представилась лондонская ночлежка… Ящики, прозванные «гробами». В них, на куче соломы, можно поспать тому счастливцу, у которого на руках есть четыре пенса. Если пенсов только два, то спать можно на веревках, протянутых через комнату, когда несчастные спят стоя, перекинув через эту веревку руки… «Боже мой, – взмолилась несчастная Рози – только не это, милосердный Боже, все что угодно… сотвори что угодно, но не дай мне попасть в эту ночлежку с веревками!»

Меж тем, миссис Ларкинс собирала вещи в каюте; саквояжик с детской одеждой и деревянный расписной сундучок с игрушками, без которого маленький капризюля Джеймс категорически отказывался выходить на улицу. В сундучке лежали только несколько оловянных солдатиков, но Джеймса мало волновало содержимое сундучка. Ему был важен, очевидно, сундучок как таковой; это всегда смешило его мать.

Она намотала на запястье ручку-ремешок сундучка; огляделась – не забыла ли чего? – и в этот момент с палубы донеслись крики, точнее – единый крик сотен людей, крик ужаса; через секунду судно потряс чудовищный удар, оно накренилось, и…

Газеты впоследствии описывали происшедшее так: « Прогулочный пароход Принцесса Магдалена» столкнулся с грузовым судном, направлявшемся в Ньюкасл за углем; оно, не успевшее сбросить скорость и подгоняемое течением реки, своим форштевнем на полном ходу врезалось в правый борт «Принцессы Магдалены». Удар пришелся чуть позади гребного колеса, и угольщик практически разрезал корпус пассажирского парохода пополам…»

Капитану грузового судна, Чарли Моррисону, при виде того, что он натворил, стало плохо с сердцем. Задыхаясь, он прислонился к переборке, и только мог слушать крики людей с гибнущего судна. Надо было что-то командовать, но дышать было нечем, а разум его был охвачен паникой, отчаянием, ужасом безысходности; поэтому он не командовал ничего целых несколько минут. И это спасло жизнь части пассажиров на «Принцессе Магдалене», ибо за это время матросы сумели спустить на воду две из шести шлюпок; в одну из них успела спрыгнуть – точнее, ее столкнули – няня Рози с маленьким Джеймсом на руках.

Однако, по прошествии нескольких минут, к несчастью для всех, капитан Чарльз Моррисон кое-как пришел в себя, вспомнил, что он капитан, и, черт подери, надо же командовать. И это погубило тех пассажиров «Принцессы Магдалены», кто еще мог бы спастись. Ибо он, не оценив обстановки, отдал приказ «Полный назад!»

Нос грузового судна с трудом выдернулся из пробоины. Вода ринулась внутрь, и под ее давлением и от собственной тяжести «Принцесса Магдалена» переломилась пополам.

Пол каюты накренился так, что миссис Ларкинс отлетев, упала на кровать. Крики становились все сильнее; собрав все силы, миссис Ларкинс, цепляясь за все, что можно, кое-как добралась до двери каюты.

Она распахнула дверь – и ее тотчас же сбила с ног и понесла куда-то в бездну, в перевернутое вверх дном пространство, рухнувшая на нее глыба – иначе не скажешь – грязной ледяной воды, и еще через секунду она оказалась в Темзе, кишевшей тонущими людьми. Женщины, мужчины, дети – одетые в длинные платья, фраки и сюртуки, которые стесняли движения, тяжелели от воды и тянули на дно…

Едва ли случившийся ужас можно считать ответом небес на жаркую молитву Рози «О Боже, сделай хоть что-нибудь». Это была просто трагическая случайность; но это не отменяло того, что в жизни Рози случились серьезные перемены.

***

– Клянусь, я не виновата, – дрожа, отчитывалась перед хозяином Рози, – я и так рада, что мне удалось спасти Джеймса… Хозяйка велела мне идти к выходу, мы хотели сойти на ближайшей остановке, а сама она пошла в каюту взять вещи… Мы с мальчиком успели спрыгнуть в шлюпку – точнее, нас в нее просто втолкнули – и пароход тут же затонул, вместе с людьми… Больше я ничего не знаю…

– Как Джеймс?

– Получше. Доктор дал ему «лаумдауна», сказал, что это его немного успокоит… А то все звал маму, бедняжка…

– Лауданума1, – машинально поправил ее хозяин, – ладно, иди к нему.

Когда Рози покинула комнату, мистер Ларкинс еще раз просмотрел список погибших. Его жены там не было; это ничего не значило, конечно – она могла утонуть и тела попросту не нашли. Мистер Ларкинс размышлял…

Приданое, конечно, останется у него, а оно немалое; второй раз жениться можно, выдержав приличный случаю срок траура, а покамест можно преспокойно развлекаться с милашкой Рози… Она куда больше в его вкусе, чем покойная Абигайл!

Он усмехнулся, подумав о том, как растрогается любая юная леди, если он, повествуя о том, как овдовел, будет прижимать к глазам платок с траурной каймой. «Я не могу даже отнести цветов на ее могилу, ее последним местом успокоения стала Темза…» Жалость, это чувство, которому так легко поддаются все женщины, тут же впустит когти в неопытное сердце доверчивой девицы… А жалость, как известно, страдающая мать любви. «Она меня за муки полюбила, а я ее – за состраданье к ним» – сказал Отелло, и кто посмеет утверждать, что он был неправ?

Но еще приятнее были мысли о карточной игре – никто не будет его пилить, если что, за проигранные деньги… Он дал обещание жене не садиться больше за карточный стол – но теперь, когда ее нет, это слово не имеет силы, не так ли?

Ночью, лежа в постели с хозяином, Рози поразилась тому, как легко и быстро сбылась ее молитва! «Удачно сложилось – если хозяйка не вернется, то теперь я займу ее место в постели… а вдруг не только в постели?! Вдруг хозяин на мне женится? Это, впрочем, вряд ли… но вдруг?! По крайней мере, меня не выгонят, до самых родов… а может, что и после родов… а там – что, если хозяин привяжется к ребенку? Там посмотрим…» – и, полная радужных надежд, Рози заснула со счастливой улыбкой на лице.

ЧАСТЬ 2. Двадцать лет спустя

Мраморная лестница сверкала. Хрустальная люстра играла огнями, и блики ее отражались на тяжелых бархатных портьерах, на драгоценностях дам, на блестящей серебряной посуде, которую куда-то несли лакеи…. Ибо рассмотреть все сразу Агнес не могла. Великолепие дома миссис Олридж, в который их с мужем пригласили на праздник, подавляло ее. Она поднималась вверх по плюшу красной ковровой дорожки, опираясь на руку своего супруга. Боязливо поглядывая на него, она могла видеть, что он совершенно невозмутим.

– Мне что-то не по себе, – призналась она шепотом, – и как еще тут меня примут?

И пока они поднимаются по лестнице, позвольте, дорогой читатель, представить вам мою главную героиню: миссис Агнес Парсон, урожденная Мэйси; ей двадцать два года от роду, она очень хорошенькая и очень своенравная. Выражение наивности на ее пикантной мордашке пусть вас не смущает: ее хорошенькая головка, украшенная роскошной копной волос с медным отливом, соображает весьма недурно, и до истины она доберется всегда. Держит она эту голову очень гордо, и тому есть причина: уже целых две недели как она замужем! А это – достижение для английской леди немалое, особенно если удалось окрутить самого завидного жениха своих мест! На вопрос мужа, куда бы она хотела поехать в свадебное путешествие, Агнес отвечала с придыханием:

– В Лондон! Можем мы поехать в Лондон?!

Супруг ее, мистер Невилл Парсон (интересный брюнет и безупречный джентльмен), при этих словах сделал гримаску. Он, выросший в Лондоне, решительно предпочитал большому городу деревенские пейзажи: что может быть прекраснее сливочной прелести английской природы! Но не отказывать же любимой жене; тем более, рассудил он, надо проявить снисходительность – в ней просто говорит любопытство. Никогда не видевшая больших городов, она, естественно, жаждет узнать, что это за штука такая, столичный город; а в Лондоне у него пустует квартира… так почему бы и нет?

Теперь, глядя на волнение своей юной супруги, оробевшей перед лондонским обществом, Невилл покровительственно молвил:

– Вы просто мило улыбайтесь, подавайте первой руку мужчинам, опускайте глазки перед дамами – и не высказывайте своего мнения ни по какому поводу. Вот и все.

– Собственных мнений здесь не любят? – хихикнула Агнес.

– Собственное мнение в здешних местах подобно собственному фраку – есть у каждого, но не отличается от фраков всех прочих. А если отличается, то это как пижама вместо фрачной пары, то есть скандал…

– Пожалуй, мне лучше просто молчать и наблюдать, – решила Агнесс.

– Да, это лучше всего.

– Моя прическа в порядке?!

– Да, выше всех похвал.

– Слава богу! Из-за этого модного рукавчика я не смогла бы поднять рук, чтобы ее поправить.

И вместо прически она поправила гирлянду шелковых цветов, спускавшуюся от плеча на изящный лиф платья, а потом кокетливо убегающую под шуршащий шелковый турнюр.

Супруг ее не без удовольствия кинул взгляд в огромное венецианское зеркало, где он отражался рядом с совершенно прелестной декольтированной дамой. Такая спутница сделает честь кому угодно!

– А вот и хозяйка дома…

Пожилая леди в серо-зеленом платье, завидев наших героев, всплеснула руками и защебетала:

– Ах, мальчик мой, Невилл! Сто лет тебя не видела! А это, должно быть, твоя жена, простите, запамятовала ваше имя…

– Агнес, мадам, – полушепотом пролепетала Агнес, нежно улыбаясь, и на секунду подняла глаза на тетушку – а затем с увлечением принялась рассматривать носки своих туфель.

– Она так очаровательна, мой мальчик, где ты нашел такое сокровище! Как вам нравится Лондон, моя дорогая?

– Я еще не рассмотрела его как следует, – отвечала Агнес вполне искренне, – но ваш дом – это лучшее, что я успела увидеть в Лондоне!

– Как она мила, – растрогалась тетушка, – Жаль, что я не была на твоей свадьбе…

– Зато мы сегодня на помолвке вашего сына, тетя Пэнси, – мило согласился Невилл, скрывая улыбку, – а где же Джеймс? Герой сегодняшнего торжества?

– Бог знает, где этот несносный мальчишка… а! Вот он! Беседует со своим папашей, – она поджала губы, и он наблюдательной Агнес не укрылись ни презрительные интонации, с которыми были произнесено слово «с папашей», ни выражение глаз, в которых словно мелькнули острые злые льдинки.

Агнес оглянулась.

Вполне симпатичный юноша, светлый шатен с пышными усами, стоял рядом с довольно-таки потасканного вида джентльменом, чей фрак, судя по фасону, был сшит лет пятнадцать назад, да и выглядел поношенным.

– Папашей? Но ведь тетя Пэнси вдова, разве нет? – тихо удивилась Агнес, когда тетушка отошла к другим гостям.

– Джеймс – не родной, а приемный сын тетушки Пэнси, – пояснил ее муж, – ну вы же знаете, богатые родственники у нас порой усыновляют детей родственников бедных… так что Джеймс теперь не Ларкинс, как его папенька, а Олридж.

– Да, похоже, финансовые дела папеньки не блестящи, – заметила Агнес, приглядываясь к папенькиному фраку.

– Папенька вообще темная личность. – скривил гримаску Невилл. – Жена его погибла, говорят, при крушении парохода на Темзе, двадцать лет назад, и по мне, в этом есть что-то подозрительное…

– Бедняжка Джеймс, так он сирота…

– А тетушка усыновила Джеймса, когда поняла, что папенька пустился во все тяжкие…

– В смысле?

– Принялся проматывать придание покойной жены – и весьма в этом преуспел. Жена его, видимо, как-то сдерживала от опрометчивых поступков, а тут он потерял всякую меру… Боюсь, бедному Джеймсу от него достанутся в наследство одни долги. Впрочем, его невеста – весьма состоятельная девица, так что жизнь впроголодь ему не грозит. О! Вот и она.

– Миссис и мисс Виллоуби!

В комнату вошли две дамы – одна лет сорока пяти, другая – совсем юная.

Взгляд Агнес как-то сразу устремился к старшей даме. Это была истинная англичанка! Удлиненный овал лица, очень тонкие губы, тяжелый подбородок и яркие большие глаза. Нос ее был крупноват, как оно и пристало быть носу истинно английской леди. Великолепного покроя платье цвета красного вина, отделанное черными кружевами, золотой фермуар, но главное – прямая спина и твердый спокойный взгляд – все это создавало впечатление женщины с большими деньгами, уверенной в себе и преуспевающей.

Ее дочь, миловидная белокурая девица, имела вид ангела с пасхальной открытки: нежные голубые глазки, губки бантиком – и общее впечатление трогательной невинности, которая ничего не знает о сложностях и скорбях нашего бренного мира. Вся эта ангельская сущность оттенялась кисейным платьем цвета фисташек. Взволнованная, смущенная, она искала глазами своего жениха, и тот, разумеется, устремился к ней, не видя ничего, кроме предмета своих чувств.

Отец его, однако, помедлил, прежде чем подойти к дамам. Лицо его странно вытянулось; он смотрел на миссис Виллоуби, пожирая ее глазами. Он прищурился, губы крепко сжались – затем сделал глубокий вздох, как бы собираясь с духом, и, наконец, подошел к дамам.

– Позвольте, миссис Виллоуби, представить вам моего отца, – любезно ворковал Джеймс, – Папенька, это миссис Виллоуби, матушка моей дорогой Софи…

Лицо миссис Виллоуби застыло, как восковая маска. Однако, через долю секунды, она уж протягивала руку отцу жениха, со словами:

– Я рада, очень рада.

Взяв ее руку, мистер Ларкинс пристально посмотрел ей в глаза, а затем сделал глазами ей знак, указывая на дверь в оранжерею. Они тихонько привздохнула, и опустила ресницы.

***

Когда на улицах замерцали фонари, и гости стали расходиться домой, разговоров только и было, что о прелестной малютке Софи. Все сошлись во мнении, что она – идеальная девушка, так как ничего не знает о жизни, сама невинность, воплощенная беспомощность и так далее. Жениху, разумеется, повезло. Хотя некоторые мужчины все же высказались в том духе, что женщина, способная позаботиться о себе и кое-что понимающая в жизни, все же предпочтительнее для брака, ибо забота о ней не ляжет на плечи мужа непосильным бременем… но дамы им дали сухо понять, что их мнения не разделяют.

Сама же Софи, подсаженная в экипаж сияющим женихом, подарила ему нежный взгляд, помахала пальчиками, экипаж тронулся, и только теперь улыбка сползла с ее лица. Она обратилась к матери с искренней тревогой:

– Мама, что случилось? На вас лица нет…

– Я просто устала, мне дурно, – отвечала ее матушка, помахав рукой и как бы отмахиваясь от заданного вопроса. Из чего девушка с досадой поняла, что на самом деле все-таки что-то случилось, и случилось очень нехорошее, но мать по какой-то причине не хочет говорить.

«Может, не желает говорить в экипаже, а может, просто ей надо дать время успокоиться. Но в любом случае, случилось что-то серьезное».

Она была права; но всю меру серьезности она поняла, когда услышала из спальни матери глухие сдавленные рыдания, и вбежала к ней с округленными глазами. Платье и корсет уже были сброшены, а матушка, в одном пеньюаре, лежала на огромной кровати под балдахином, утопая в слезах.

Отыскать в этой огромной кровати, среди всяких пышных одеял и подушек одну-единственую даму было не так просто, но Софи, забравшись на кровать и проползя по ней на четвереньках, с задачей справилась. А найдя матушку, она очень удивилась.

Ибо выражение ее лица было странным – Софи никак не могла понять смысл блуждающей по лицу улыбки и в то же время – отчаяния в ее глазах.

– Мама, – решительным голосом, не допускающим возражений, заявила Софи, – вы мне сейчас все расскажете.

– Я… не могу, – раздался в ответ слабый голос, еле пробивающийся через рыдания.

– Можешь. Потому что я не позволю тебе прокисать тут в слезах, – заявила юная особа. – Это из-за папаши Джеймса? Я заметила, он тебе подавал какие-то знаки… Что он тебе сказал?

– Не проси меня, чтобы я тебе рассказала, – взмолилась миссис Виллоуби, – я и правда не могу говорить об этом…

– Все ясно, – вздохнула Софи, дергая ленту звонка для прислуги, – Мэри! Горячего чаю.

Когда служанка внесла поднос с ароматной дымящейся чашкой, в руках у Софи была весьма солидная бутылка бренди.

– Мама, тебе добавить бренди в чай? Это тебя поддержит, ну давай..

– Нет, – простонала миссис Виллоуби, – меня от бренди всегда тошнит…

– Ну как хочешь, – пролепетала малютка Софи, и уверенно сделала глоток прямо из горлышка бутылки.

– Что ты себе позволяешь, – простонала ее матушка, – а впрочем, теперь уже все равно…

Когда служанка удалилась, Софи склонилась к матери.

– Мамочка, он тебя чем-то шантажировал? Да? Скажи, чем?

Глухие рыдания были ей ответом. Наконец, матушка вынырнула из груды подушек и спросила тихо:

– Софи, ты не могла бы дать мне денег?

ЧАСТЬ 3. В которой Самонадеянная Наивность сталкивается с Прожженым Коварством

…Свеча долго горела в комнате Софи. В ночной рубашке и пеньюаре, она нервно вышагивала взад-вперед, зябко ежилась, время от времени отхлебывала бренди, наливая его себе в чайную чашку, и бормотала:

– Нет, ну бывают же совпадения!

А потом настало утро, затем полдень – и где-то в половине первого на одной из лондонских улиц из кэба выпрыгнула скромная, очень неприметно одетая девушка в дешевом капоре из черной соломки; по одежде ее можно было принять за горничную. Она шла, щурясь на яркое солнце, осматривая незнакомые места – и, наконец, она подошла к своей цели: то был дом мистера Ларкинса.

По мере того, как она подходила к дому, который, без сомнения, знавал лучшие времена, сердце ее билось все сильнее. Когда, поднявшись на невысокое крыльцо, Софи – а это была именно она – постучала в дверной молоток, сердце уже колотило в уши, грохоча как кузнечный молот, а колени подгибались, как ватные.

Дверь ей открыл почему-то сам хозяин. Из открытой двери на Софи тут же пахнуло затхлым запахом старого, давно запущенного дома.

– Добрый день, – начала говорить Софи, и озадаченно замолкла.

Лицо Ларкинса, морщинистое, как старый кошелек, почему-то было оцарапано. Он прижимал к щеке платок.

На языке у Софи так и вертелся вопрос, отчего он открывает двери сам и куда сбежала его горничная – но как истинная леди, она только спросила:

– Вы позволите мне войти?

– Прошу вас. Не смотрите так – у меня очень вредная кошка, – отвечал он, отирая кровь со щеки, и пошел впереди Софи по коридору, дабы проводить юную леди в свой кабинет.

В кабинете, старомодном и давно не знавшем ремонта, Софи уселась в кресло и прикидывала, как начать разговор. Она смотрела пристально в глаза хозяина, и в ее взгляде читался одновременно испуг и вызов: так маленький и слабый зверек, загнанный в угол, сосредотачивается, собирая силы перед атакой на кого-то более сильного и крупного.

Но не успела она открыть рот, как мистер Ларкинс начал первым.

– Вы не боитесь за свою репутацию? – вот так приходить, одной, к одинокому джентльмену, для юной леди совершенно неосмотрительно. Вас могут не понять, – заметил он не без ядовитой нотки в голосе.

Губы Софи задрожали. Голос ее тоже дрожал, звенел и срывался, когда она заговорила:

– Я пришла сюда сказать, чтобы вы оставили в покое мою маму. Вы ее взялись шантажировать, – да, она мне не рассказала подробностей, но я все равно поняла, – однако у вас ничего не выйдет. Она не заплатит вам ни одного шиллинга, – выпалила Софи и всхлипнула.

– А вы знаете, что я могу с ней сделать? – осведомился мистер Ларкинс, и его тонкие, мокрые губы искривились в отвратительной ухмылке так, что Софи стало тошно.

Бедная малютка, однако же, старалась выглядеть уверенной в себе женщиной. Она перевела дыхание, затем положила ногу на ногу, и заявила:

– Нет, не знаю. Но как любезный хозяин, вы могли бы предложить мне чашку чаю, или кофе!

– Непременно предложу, милая леди, как только ваша мама мне заплатит за этот чай. И за кофе тоже.

– У вас так плохо с деньгами, что нет даже на чай?! Но, поскольку мама не заплатит, похоже, мне кофе от вас не дождаться, – заявила Софи. – Итак?

– Что «итак»?

– Что вы имеете предъявить моей маме?

– А то, что она, когда вышла замуж за вашего папу, уже была замужем за другим мужчиной, – заявил Ларкинс, и не без удовольствия увидел, как лицо Софи вытянулось.

– Этого не может быть! Вы не смеете, – голос Софи зазвенел на высокой ноте.

– Но это правда! За двоемужество положено семь лет тюрьмы… или каторги, моя дорогая, – голос Ларкинса был сладким, как патока, – а на незаконнорожденных девицах не женятся, – ведь вы не можете считаться законнорожденной в таком случае. По крайней мере, я своему сыну этого не позволю.

Софи явно была потрясена. Она сидела, опустив голову, затем обвела блуждающим взглядом кабинет.

– Мне дурно, о Боже, – прошептала она чуть слышно.

Видимо, ей нужно было как-то себя поддержать, поэтому она, явно не понимая, что она делает, вынула из вышитой сумочки серебряную фляжку для коньяка, отвинтила крышку и, отвернувшись от Ларкинса, приложилась к горлышку.

– Прощу прощения, – добавила она, заметив, что хозяина кабинета покоробили ее манеры, – колониальные привычки, знаете ли.

– Если вы собираетесь жить в Лондоне, купите себе нюхательные соли, – посоветовал Ларкинс, – это куда приличнее для леди…

Она не ответила на его ехидное замечание. Глоток бренди, судя по всему, привел ее в чувство. Голос ее был почти тверд, когда она заговорила с вызовом:

– Ваше влияние на вашего сына совершенно ничтожно, и это я буду решать, женится он на мне или нет, а что до моей мамы… Допустим, вы объявите, что она была вашей женой, и допустим, вы даже найдете свидетелей…

– Найду, конечно.

– Но как вы докажете, что она была женой мистера Олриджа? Называть себя женой и быть ею – разные вещи. Может, она была просто любовницей, выдававшей себя за жену?

– Может быть. Но даже если так, то это не сделает ей чести. Она будет опозоренной в глазах общества, падшей женщиной, а что же касательно вас… то знаете, как на свадьбе священник говорит: «Если кто-то знает причину, по которой этот брак не может состояться, то пусть назовет эту причину сейчас или умолкнет навсегда!» – так вот, я могу у алтаря заявить на вашей свадьбе, что этот брак не может состояться! По причине куда более веской, чем незаконность вашего рождения, и эта причина – инцест. Ибо ваша мать была не просто замужем за кем-то – она была замужем за мной, и значит, вы с Джеймсом – единоутробные брат и сестра!

Этот удар явно лишил Софи последних сил к сопротивлению. Она зажала рукой рот, словно сдерживая рвущийся крик. А затем она, мотая головой, прошептала то ли страстно, то ли умоляюще:

– Моя мама сказала бы мне… Моя мама не выдала бы меня замуж за моего родного брата… А если она мне ничего не сказала, то значит, вы лжете!

– Уж кто умеет лгать, – хмыкнул Ларкинс, – то это именно ваша мама, когда речь идет о ее выгоде. Лгать прямо в лицо, лгать, не заботясь даже о правдоподобии собственной лжи… Вот последний пример: она уверяла меня вчера, что после крушения парохода посылала мне письма с посыльным, дважды, но ей якобы ответили, что мистер Ларкинс по этому адресу не живет! А я жил по этому адресу, я никуда из дома не выезжал – я оплакивал мою дорогую погибшую супругу… а она бесстыдно развлекалась с другим! И после всего этого вы ей верите! Когда речь идет о ее выгоде, нет такой лжи, на которую она не способна… а тут ей представилась возможность выгодно выдать вас замуж… почему бы не промолчать по поводу инцеста?