Рубиновый ключ для наследницы престола

ГЛАВА 5

Флавиенна

Слежку за собой я заметила сразу. Худощавый высокий парень, и на худом лице – нос с горбинкой. С горбинкой? Не тот ли самый?

На всякий случай я пропетляла по городу, чтобы проверить, не померещилось ли мне. Куда там! Он шел за мной как приклеенный.

А вот это уже непонятно.

Или он полный неумеха, или решил не столько следить за мной, сколько действовать мне на нервы.

Я свернула в переулок, и юркнула в ателье госпожи Нормэ. Тип застрял перед витриной и принялся с вожделением разглядывать женские шляпки. Соломенная с алыми маками его просто очаровала.

Отлично. С госпожой Нормэ у меня давняя договоренность: одна из кабинок для примерки имеет выход через черный ход на другую сторону улицы. А выбежав на улицу, уже в другой шляпке и другом плаще, в черных очках, я вернулась к ателье с другой стороны улицы, и решила проследить за негодяем сама…

Его не было.

Зато дверь ателье была распахнута настежь. Дурной знак. Войдя внутрь, я обнаружила рыдающую модистку, забившуюся в угол с выражением ужаса на лице.

– Что случилось?! – кинулась к ней я.

Случилась, собственно, простая вещь. Поскольку мое отсутствие затянулось, детина решил наведаться в ателье. Отодвинув шторку примерочной кабинки, в которой я скрылась, и, не обнаружив в ней меня, он схватил бедную модистку за шею, и потребовал объяснить, куда я делась. Модистка, рыдая от страха, объяснила, куда. Он кинулся следом за мной, но меня на той улице уже не было…

Когда я вышла из ателье на улицу, я была зла, как черт. А когда я зла, то почему-то начинает хмуриться небо, и поднимается противный колючий ветер.

Я села в вызванное такси, и приказала ехать домой. Когда мы подъезжали к дому, ветер был уже почти ураганный, а дождь лил как из ведра…

Ночью, лежа на диванчике в потайном чулане с пистолетом под подушкой, я поджидала визитеров. Кстати, о чулане.

Этот чуланчик в квартирке мадам Леру я оценила сразу как очень полезную вещь; втащила туда купленный на барахолке диван, а саму дверь замаскировала ковриком так, что не сразу и поймешь, что под ковром что-то есть, кроме стены. Теперь это пригодилось.

Заодно я размышляла над тем, что это за свора дуболомов свалилась на мою голову. По словам Ланкрэ, драться они умеют великолепно. Судя по всему, это какие-то профессиональные громилы. Но ни искать нужные предметы, ни грамотно вести слежку они не умеют совершенно. Кто же они и кто их нанял? Или они сами по себе?

Ночь, если ты проводишь ее без сна, присылает самые нелегкие воспоминания, и я вспоминала сиротский приют, в который попала после гибели своих родителей – мне было года четыре, или чуть больше, когда я осиротела. Ох, и дразнили же меня там! Единственная отрада была – забиться в уголок и мысленно звать маму и папу… А теперь, по прошествии стольких лет, я спрашиваю себя… Что я помню о них, о своих маме и папе? Да почти ничего. Съемная квартира, в которой мы жили, была вскоре занята другими людьми, и все вещи, которые у нас были, они, вероятно, выбросили… Мои попытки разыскать хоть какую-то информацию о родителях ни к чему не привели.

Ничего не осталось на память о них – ни копеечной брошки, ни фотографии, ни сувенира. Лицо отца я помню – тонкое, красивое лицо, однако помню смутно. А маму я не помню вообще, не помню ни лица, ни платья – только помню тепло ее тела, я прижималась к ней, сидя у нее на коленях, да помню ее нежные руки и голос – родной, успокаивающий… И колыбельную помню, которую она мне пела – про Город снов…

В городе снов заметает метель,

Снегом укрыты дома,

Спи, моя радость, начнется капель

Спи, мое счастье, настанет апрель,

Кончится все же зима.

Спи, моя радость, начнется весна,

Кисти распустит сирень.

Пусть будет роща весной зелена,

И пусть вся жизнь твоя будет ясна

Как ясный солнечный день.

Кажется, я от этих воспоминаний начинаю хлюпать носом. Только этого мне не хватало… Зло вытираю мокрые глаза.

А где мои бабушки и дедушки, и почему их у меня вообще нет – это просто загадка. Но мне неохота ее разгадывать. Если я им не была нужна, когда я была мала и беспомощна, то зачем мне они теперь? Но с другой стороны, мало ли какие там были обстоятельства…

А голос мамы продолжает напевать в моем сознании:

Мост перекинут давно кружевной

Меж двух различных миров,

И по нему ты однажды домой

С другом вернешься, с душою родной

Вновь под родимый свой кров…

Странные слова в этой песенке… Что значит «мост меж двух различных миров»? Непонятно…

Что это?! Шорох? Дёрнувшись, я поднимаю голову. Кажется, шаги по тропинке, или мне послышалось?

Нет, все тихо.

И все-таки, как хочется иметь родного человека рядом! Я вспоминаю, как однажды, в детстве мне приснился кошмар; я залезла в кровать к родителям, и сказала, что мне страшно. А потом обняла маму, поняла, что рядом с ней я в полной безопасности, и уснула. Тогда мне было четыре, но разве сейчас порой я не чувствую себя по ночам вот таким же умирающим от страха ребенком, жаждущим приюта и утешения?

Кажется, шорох… Чу, кто-то идет! Моя рука нашаривает пистолет под подушкой…

Нет, показалось. Все тихо.

Когда же эти прохвосты наконец явятся?! Я смотрю на часы; уже скоро шесть утра.

Пожалуй, можно и поспать немного. Два часа на то, чтобы поспать, у меня есть. Никто не пришел. Наверное, громилы, эти нежные созданья, убоялись проливного дождя, который всю ночь яростно поливал город…

Но они еще придут, и надо быть начеку.

ГЛАВА 6

– Итак, мэтр Ондохор, что вы можете сказать по поводу этого документа?

Специалиста по манускриптам пришлось искать в музее Изящных искусств. Нашла я его – ветхого старичка с клочковатой бороденкой и в огромных очках – в реставраторской, посреди музейной пыли, кисленьких запахов масляных красок и растворителей.

– Это фальшивка, да?

Эксперт, только что изучивший бумагу под микроскопом, явно колебался.

– Видите ли… утверждать насчет бумаги мне трудно, так как…

– Но мне сказали, что бумаги такого сорта еще не было тогда, когда, судя по дате, написан этот документ?

– Была она в то время, в том-то и дело. Но тогда она была редкой и дорогой, а широкое производство ее началось лет сорок спустя. Однако, принимая во внимание, что это не простой документ, вполне возможно, что использовали дорогую бумагу.

– Понимаю. А чернила?

– Это не чернильные орешки, но и не современная химия. Это чернила, сделанные из моллюска-буррекса, они были весьма популярны в те времена, и кстати, принимая во внимание, что Галидорро и его столица стоят у моря – почему бы им не использовать чернила из моллюсков?

– То есть, этот документ вполне может быть настоящим?

– Вполне, – кивнул старичок.

Час от часу не легче. То есть, что же получается? То есть, мы возвращаемся к тому, с чего начали. А именно, что мой сомнительный красавчик и есть подозреваемый? Еще придется его упечь в тюрягу…

А жаль. Я всегда считала что красивые мужчины – это общественное достояние, как произведение искусства, как эстетический объект… Придется его снова навестить.

– Такси, – кричу я, выйдя из музея. – В госпиталь.

В палату меня не пустили. Медсестра извинилась, и сообщила, что вчера больной нарушил режим и ему стало резко хуже.

– Что значит – нарушил режим? – уточнила я.

– Ну, встал и пошел куда-то… а потом потерял сознание в коридоре.

– Простите, а почему он его потерял?

– У него сильнейшее сотрясение мозга. Вставать в таком состоянии не рекомендуется… да и волноваться тоже, так что уж простите, но я вас к нему не пущу…

– Его так сильно ударили по голове? – спросила я ошеломленно.

И тут же обругала себя последними словами. Ну почему вчера я не задала вопрос о характере повреждений сразу! Услышала, что ему лучше, и вообразила, что его просто слегка отшлепали для видимости.

– Вероятно да, раз он при попытке подняться потерял сознание…

– О Боже… В каком он состоянии?!

Так, а почему у меня колени подкашиваются? Я опускаюсь на стул, заботливо придвинутый мне медсестрой, и смотрю на нее жадным, умоляющим взглядом.

– Боюсь, что в тяжелом. Ну, ну, – она чуть улыбнулась побледневшей мне, – надо надеяться на лучшее….

За окном громыхнул гром, прокатился по небу как бочка, полная камней, а затем нежно-розовая молния расщепила небо. Опять, стоит мне расстроиться, начинается черт-те-что с погодой!

Одно ясно: Дармиэль невиновен. То, что с ним случилось, не могло быть просто инсценировкой: ради инсценировки по голове с такой силой не бьют. И к этой шайке от тоже непричастен – слава Богу! Осталось услышать, что он поправляется, и было бы совсем хорошо.

Я вышла и пошла по улице, не замечая ничего вокруг. Дождя не было, но атмосфера была предгрозовая и душная… Дармиэль, Дармиэль. Только бы выжил, только бы…

Почему-то в памяти всплыли красиво очерченные губы, брови вразлет, подбородок с ямочкой… А что это я думаю о нем, не как о свидетеле преступления, а вспоминаю глубокие глаза и брови вразлет?

«Только бы выжил», повторила я как молитву.

И тут зазвонил телефон. Машинально глянула на определитель номера – это не был ни шеф, ни Миррек, ни кто-либо из нашего отдела. Номер был мне незнаком.

Вероятно, ошибка, решила я, но решила ответить.

– Алло?

– А я тебя вижу, – гаденько протянул незнакомый хрипловатый голос. И засмеялся мерзко – то ли закудахтал, то ли закашлял…

– Кто вы? – растерянно промямлила я.

– Тот, от кого ты не уйдешь, – он гнусно хихикнул.

Раздались короткие гудки.

Черт, черт, черт! Мне захотелось трахнуть трубку об пол.

«Флавви, возьми себя в руки», – приказала я себе и перевела дух.

Итак, я нарвалась на сталкинг. Теперь меня будут преследовать, и рвать мне нервы к чертям, пока я не попаду в психушку. По крайней мере, мой преследователь так думает. Через минуту телефон зазвонил снова.

– А я твоего дружка в больнице пришил, – сообщил он весело.

– В смысле пришил?

– В прямом смысле. Он сдох, – и снова раздались гудки.

Я чувствовала, как бешенство сжимает мне виски железными тисками. Небо, откликнувшись на мою ярость, внезапно потемнело, и свинцовые тучи спустились на город, клубясь и чернея на глазах.

Спрашивать телефонного хулигана «Где ты и что тебе надо», разумеется, совершенно бессмысленно. Тем более, я и так знаю, что именно ему надо. Сталкеру надо довести меня до такого состояния, чтобы я, теряя рассудок, на коленях молила его появиться в поле зрения; была бы готова покончить с собой, лишь бы избавиться от удушающего страха. Я видела девушек, которые стали жертвами сталкеров: это были полубезумные, исхудавшие, с глубокими тенями под глазами бедняжки…

Звонок раздался снова.

– Где ты взял мой номер телефона? – рявкнула я в трубку.

Разумеется, я не ждала, что он ответит на вопрос.

– Я про тебя знаю все, цыпочка, и номер телефона, и адрес дома, хе-хе, так что жди нас в гости, – и снова короткие гудки.

А ведь страх уже начал меня подъедать. Вдруг он и вправду сумел причинить какой-то вред Дармиэлю?

Флавви, возьми же себя в руки! С логической точки зрения, в этом нет ни малейшего смысла. Нет, нет, уверяла я себя – они этого не сделали, а говорят так, чтобы запугать! Он им был нужен, как источник какой-то информации… но с другой стороны, убили же они того старика? Хотя, возможно, они не имели намерения его убивать – просто перестарались, будучи дуболомами.

А что, если все-таки… Дармиэль, о Боже!

Я повернулась и бросилась бежать обратно к больнице. Я неслась со всех ног, шептала молитву и вытирала слезы с глаз. В палату я влетела, оттолкнув медсестру. Дармиэль был там, был жив и даже в сознании.

Слава Богу! Я прислонилась к косяку.

Ланкрэ скосил на меня глаза, и взглядом словно спросил «Что случилось?».

– Ничего, ничего. Просто… – тут я махнула рукой. И вытерла мокрые глаза.

И тут снова зазвонил телефон. Чтоб ему! Я сбросила звонок. Подошла поближе, села, взяла его за руку. Рука была теплой, с длинными пальцами, и мне хотелось ее трогать и разглядывать…

Флавиенна! – одернула я себя. – Не хватало только влюбиться в подследственного, позор для такого бывалого следователя, как ты!

– Я слышала, вам вчера стало хуже, – я сжала его руку.

– Хотел вас предупредить, что за вами следят, – прошептал он. – Я видел двоих… Вышел попросить телефон, а потом… ничего не помню.

– А моя визитка? Где она сейчас?

Он на минутку задумывается.

– Не помню… Она у меня была с собой… Да, в руке, но потом…

– Потом вы обронили ее в коридоре, – вздыхаю я. – Теперь понятно.

– Что понятно?

«Понятно, откуда сталкер знает мой телефон», – это я ему не говорю, просто машу рукой.

И тут телефон звонит снова, и я снова сбрасываю звонок.

– Вас преследуют? – спрашивает он тихо.

Я набираю номер участка.

– Миррек, это я. Пришли охрану к палате господина Ланкрэ. И да, не мог бы ты… погоди, я сейчас…

Я ласково глажу Ланкрэ по руке, мило улыбаюсь и выскальзываю в коридор, чтобы поговорить с Мирреком без посторонних ушей.

Преследования продолжаются неделю. Поминутные звонки, отвлекающие меня и выматывающие нервы. Постоянная слежка, когда я чувствую опасность за спиной, чувствую всей кожей – но, обернувшись, никого не вижу.

– Что вам нужно? Ключ? – кричу я наконец срывающимся, полным слез голосом в телефон. – Не ходите за мной, у меня его при себе нет! Он у меня дома, в тайнике, но без меня его вы все равно не найдете!

И судорожно, истерически рыдаю в трубку.

К дому я подъезжаю затемно. Моросит мелкий злой дождь, под стать моим издерганным нервам. Я снимаю промокший плащ, сбрасываю туфли, и, пройдя в гостиную, щелкаю выключателем.

– А мы уже здесь, – слышу я противный, до тоски смертной знакомый голос, гаденький смех и созерцаю хорошо знакомый мне нос с горбинкой.

Стремительно оборачиваюсь на звук голоса.

Мерзавец сидит, развалившись с моем любимом кресле и потягивает из бутылки мой любимый шоколадный ликер. Мой ликер!

Сссссволочь!

– Ага, – подтверждает кто-то сзади. Быстро обернувшись, обнаруживаю, что путь назад отрезан: у дверей стоит его сообщник.

ГЛАВА 7

– Ну, раз вы уже тут, не угодно ли чаю? – напевно мурлычу я самым светским голосом, с любезным радушием хозяйки дома.

Да, мальчики, а вы чего ждали? Что я начну колотиться с воплями: «Как вы смеете? Пустите меня!» и все такое? Не дождетесь.

– Или вы предпочитаете кофе? – продолжаю щебетать я. – Или хотите предложить мне тему для светской беседы?

– Ты глянь, она не боится? – интересуется один, с развязной ухмылочкой подходя ко мне. – Шибко храбрая?

Нет, я не храбрая. Мне страшно. И единственный выход, как мне кажется – это говорить с нахальными подонками спокойно и невозмутимо, притворяясь, что ничего особенного не происходит…

– Я полагала, что мы могли бы поговорить как деловые люди, – смотрю ему прямо в лицо. – Вам что-то нужно – так? – а мне нужно, чтобы вы от меня отстали. Мы могли бы договориться.

– Мы с бабами не договариваемся, – цедит он сквозь зубы, – мы бабам показываем, где их место.

Резким рывком его рука наматывает на кисть мои волосы, и при этом мне в горло упирается нож.

– Вы себя ведете непрофессионально, – говорю я ему, жмурясь от боли. – Вы хоть можете сказать мне, что вам нужно?

– А нам все нужно, – ухмыляется он мне в лицо. – Сперва мы с тобой позабавимся, а потом ты нам сама все расскажешь про то, где спрятала ключик… Поняла, девка?

– И какой же ключик вам надобен? – мой голос звучит сипло. – А то у меня ключей тридцать три связки, поди разбери…

– После того, как мы тебя оприходуем, ты сама сообразишь, какой, – отвечает мне горбоносый, и подходит ближе. Подходит походкой вразвалочку – походкой наглого победителя.

– А кто вас прислал, я тоже сама должна сообразить?

– А тебе этого знать не надобно, цыпочка, – он мило улыбается, – мы тебя все равно живой оставлять не собираемся. Твоя забота теперь – умереть без особых мучений…

И тут раздается звук. Тихий хлопок. Настолько тихий, что на него и внимание-то не обратишь… если не знаешь, что он означает.

Мерзавец, внезапно обмякнув, падает на пол. Все буднично и просто. Миррек, бесшумно возникший в комнате, держит в руках пистолет с глушителем, и вид у него спокойный, как у офисного служащего. За его спиной – открытая потайная дверь от чуланчика…

– Позабавиться решили? – спрашивает Миррек с улыбкой. Вопрос обращен к тому из налетчиков, что еще продолжает держать меня за волосы, а нож его упирается – и довольно болезненно – мне в шею.

– Не подходи! Я ей горло перережу! Пистолет на пол! – верещит он.

– Хорошо, хорошо, – отвечает Миррек, улыбаясь еще шире. – Вот прям сейчас положу, только сначала станцую… Трам-там-трататам…

И начинает изображать грациозные па бегемота, решившего сбацать чечетку. Изящества мало, но топота много, а он еще и спрашивает, хихикая, с идиотским выражением на лице:

– Вы что предпочитаете – народные танцы, или классические бальные? А может, стриптиз?

И, к моему изумлению, Миррек, страстно извиваясь, начинает расстегивать рубашку. И по бедрам себя поглаживает этаким эротичным жестом – где он только такого набрался?! Я хотела бы намекнуть ему, что он малость переигрывает уже, но острие ножа, упирающееся мне в шею, несколько мешает…

Жаль, не вижу я в этот момент лица бандита. Наверное, выражение изумления на нем примечательное…

Он все еще держит меня за волосы, но явно не понимает, что делать дальше, не понимает до тех пор, пока на его голову не обрушивается рукоятка тяжелого пистолета Хаджара, который на цыпочках, в одних носках, подкрался сзади.

– А вообще ты лентяйка, – нахально заявляет мне Миррек, когда два негодяя – один мертвый, другой живой в наручниках – уложены на пол в кладовке.

– Это почему еще, – улыбаюсь я.

– Могла бы и сама в одиночку с ними справиться!

Он мне льстит. Я бы не справилась, но от его смеха мне становится легче.

– Это же такая возня, – возражаю я, открывая холодильник, – Пива хочешь? А ты, Хаджи?

– Вот я и говорю – лень ты морёная, – смеется Миррек, наливая пиво в высокий стакан, – а на закусочку ничего вкусненького нет?

– К нам скоро должен прийти третий из этой шайки, так что вы не расслабляйтесь, – возражаю я.

– Думаешь? – Хаджар напрягся, – почему?

Оперативник он от Бога, вот только соображает куда медленнее Миррека.

– А чтобы третий мог явиться спасителем в белом пальто, и тогда в порыве благодарности, перепуганная дамочка отдаст ему и ключ, и все на свете, – объясняет Миррек, – даром, что ли, они ее неделю пугали и доводили до трясучки?

– Понял, – кивает Хаджар, – ну-ка, садись, – и придвигает мне стул. Я устраиваюсь поудобнее, а Хаджи бельевой веревкой опутывает меня.

– Ротик, – командует Миррек, засовывая мне в рот платок.

– Вполне убедительно, – окидывает меня Хаджи взглядом художника, завершившего свой шедевр. И оба удаляются в потайную комнатку, прихватив бокалы с пивом. И бутылку не забыли.

Я жду.

Тикают часы.

Тихо моросит злой холодный дождь за окном, барабаня по пухлым листьям индемоны. Тикают, тикают часы. Да что же такое.

Тихий скрип входной двери. Я вся сжимаюсь. Сейчас я его увижу…

– Флавиенна! – слышу я знакомый голос, и я не верю своим глазам.

На пороге стоит Дармиель Ланкрэ.

ГЛАВА 8

Проклятье! Проклятье!!!

Ну почему так? В кои-то веки мне понравился мужчина. Нет, я не романтическая барышня, и ждать худшего в любой ситуации меня научила жизнь. Но хоть один раз могло бы это правило не сработать?!

С другой стороны, даже если бы он не разочаровал меня сегодня – разве возможно представить на минутку, чтобы между нами что-то было по-настоящему? Такой король-лебедь, как Дармиэль, и такая серенькая мышка, как я… Так что, по сути, я ничего не потеряла… Хотя нет, конечно, потеряла: когда мужчина падает в твоих глазах с пьедестала, это больно. Господи, о чем я думаю в самую неподходящую минуту!

– Как вы? – бросается он ко мне, вытаскивает кляп изо рта. В голосе – искренняя тревога. Заботливый, гад!!!

Я так расстроена, что у меня даже нет сил на ярость.

– Откуда вы узнали, где я живу? – спрашиваю я устало и апатично.

– Я собственно, не знал… Но у меня есть одна особенность – я чувствую, когда дорогой мне человек в беде… и иду, сам не зная куда, но всегда прихожу куда надо.

– Ах, так я дорогой вам человек, – мой голос полон сарказма.

– Наверное… То есть, я хочу сказать, если сработало – то, наверное, моя душа по какой-то причине считает именно так… Хотя умом я не могу понять, что она, сиречь душа, в вас нашла, – его губы кривит ехидная усмешка.

– Ах, так вы свою душу понять не можете? Так я вам подскажу: она просто жаждет получить тот самый таинственный ключ, и ради нее вы подослали этих двух дуболомов?

– Я не знаю, о чем вы, но давайте я лучше вас развяжу…

– Не трогайте мои веревки! – рявкаю я.

– Вы уверены? – он явно удивлен.

– Точно так же, как и в том, что вы – организатор всего этого спектакля…

– Какого, помилуйте?

– Да такого, что неделю эти придурки мотали мне нервы звонками и запугивали. Сегодня они вломились в мой дом. И когда я предложила решить вопрос по деловому, они объяснили, что сначала хотят со мной «позабавиться», а потом убить, причем убивать долго и мучительно.

– Где они?! – он темнеет лицом.

Не обращая внимания на его реплику, я продолжаю злобно:

– И какой же вывод? Все их действия были спектаклем, чтобы довести меня до нервного срыва, и подготовить ваше триумфальное появление…

Он кидает взгляд на свои ноги в мятых пижамных штанах, и замечает:

– Вообще-то в пижаме я мало похож на триумфатора!

– На правдивого человека вы тоже мало похожи. Надо же придумать такое – что у вас экстрасенсорные способности…

Он делает гримаску, закатывает глаза.

– О, небо! Именно тогда, когда я говорю чистейшую правду, мне почему-то всегда не верят. Видимо, это судьба, – говорит он меланхолично.

– Я дам вам вторую попытку, – отвечаю я в тон. – Попробуйте еще раз, может я и уверую в вашу правдивость?

Он смотрит мне в глаза насмешливым взглядом, затем выдает смиренным тоном:

– Спасибо. Ну, и как же мне вас убедить, – он закрывает глаза. Сосредотачивается. И, шепнув: «Зеленые», щелкает пальцами.

И к моему абсолютному изумлению, вихрь из зеленых бабочек, взявшись из ниоткуда – порхая, шаля, мерцая – закручивается по комнате. Вот это да! Быть не может…

Он такой же, как я. Такой же!!! Мы с ним существуем на одной волне… Мы оба какие-то «не такие, как все»!

Какая же жалость, что этот человек – мой враг… И, не успеваю я погрузиться по этому поводу в горестные сожаления, как он приподнимает палец предостерегающим жестом.

И тут я слышу шаги, тихие шаги по вымощенной плиткой дорожке.

– Кляп! Всуньте мне его обратно и спрячьтесь, – шепчу я.

Ланкрэ нагло целует меня в губы, и смотрит мне в лицо смеющимися глазами, проверяя мою реакцию.

– Что вы себе поззз… позволяете?! – шиплю я.

– Как хорошо, что вы связаны, – говорит он, снова – очень нежно – прикасается губами к моим губам, затем сует мне в рот кляп – воспользовавшись тем, что мой рот приоткрыт от возмущения – и с невероятным проворством отступает в соседнюю комнату.