Письмо от Бахуса. Исповедь анонимного алкоголика.

встрепенулся, будто ему вкололи что-то наркотическое, и перестав-ляя дребезжащие стаканы, заговорил, не останавливаясь. Вероятно, он владел искусством впихивать в фабулу сюжета все что можно и

получии при этом своеобразное удовольствие.

Когда вопреки ожиданиям наш монолог раскочегарился, он признался мне в своей болезни – алкоголизме и поведал о таинственном

Сообществе Анонимных Алкоголиков.

Надо сказать, я тоже имел определенную зависимость от веселящих напитков. Припрятанная на дне сумки бутылка с бахусовым

зельем вдруг утратила уместность. И то, что я собирался предложить

случайному попутчику – «по пять капель», – уже казалось полней-шей глупостью. Вот такие странные метаморфозы произошли при

первой встрече с живым трезвенником.

Едва ли я точно смогу объяснить, что случилось со мной, с

моими ощущениями и чувствами, а главное, с моим алкогольным

мышлением, но кайф от предчувствия выпивки улетучился. В голове что-то щелкнуло видимо, произошел сдвиг в сознании, причем

безусловно, в неведомую сторону.

Игорь повествовал о своей жизни с невыгодной для него – от-рицательной точки зрения. Его стихийная исповедь таинственным

образом вызывала во мне желание тоже признаться в своих недостатках.

Чтобы подавить его, я уставился в окно. Я действительно ничего не видел, ибо я был ослеплен образом трезвости, произведшем в

моей душе переворот.

Он же то касался бытовых мелочей, то превращался в благородного судью, оправдывая как будто виновных. Мне припомнился

случай, когда попал в дорожную переделку и испугавшись агрес-сивного виновника аварии – наехавшего на меня бугая, я со страху

начал просить у него прощения, благодарить за понимание, пожимая руку. От этого воспоминания мне стало стыдно за себя, зато я

начал видеть и слышать. В духовном смысле. Вокруг нас в вагоне

громко разговаривали пассажиры, мешая сосредоточиться. Проеха-ли какой-то длинный мост, помолчали. – Вы знаете, мои выступле-49

ния на собраниях не всегда искренни – безуспешно пытаюсь угодить всем присутствующим. Отвечаю на все вопросы наставника и

при этом ненавижу его за разумные требования, чтобы приобщить

меня к спасительной программе 12 Шагов. Короче, я соврал ему, что

не могу писать, потому что у меня немеет рука. В ответ он съязвил: а в пьяной жизни от полного стакана рука не немела?

В свою очередь я неожиданно вспомнил, как продал бабушке

старое одеяло. Острый стыд пронзил мое сердце. Мой слух обо-стрился до того, что я впервые услышал голос совести. Возможно, произошло чудо, во мне возник образ-символ новой жизни, о коей я

не имел ни малейшего представления. Но именно туда мне следовало повернуть, хотя очень не хотелось.

Не могу не признаться: втайне я и сам, полагаясь лишь на свои

ограниченные силы, искал выход из сложившегося положения, хотел избавиться от проклятой тяги к выпивке. Кажется, дело наконец

сдвинулось с места, и явно в сторону таинственной трезвости. Но

чьими молитвами? Думаю, Игоря, которого Бог послал мне в помощь.

Все, баста, – рассуждал я вслух, шагая по вокзалу, совершенно

не представляя, куда мне идти. Тем не менее, увидев бомжа, я решительно подошел к нему и спросил: ты веришь в чудеса? Неопрятный

мужчина неопределенного возраста, подозревая подвох, молча кивнул. Ну тогда получай! – задорно воскликнул я и сунул ему в руки

бутылку водки.

Не могу утверждать, что мой благотворительный жест облегчил

душу, но мне уже не нужно было соотносить душевный и чувственный пейзаж с реальностью. Он состоялся, а я начал подчиняться его

законам. Благодаря тому трезвеннику, выполняющему свою равноа-постольную миссию в великой долине счастья и горя.

В ПОИСКАХ СЕБЯ

К кому я был особо беспощаден, так это к самому себе. Можете

представить себе мое изумление, когда я познакомился с психологи-ей личности. Такой ракурс рассмотрения себя – черта с два возник

бы сам по себе или по моей инициативе. Я до скончания века жил

50

бы чужой жизнью, все силы отдавал бы чужим проблемам – так и

утонул бы в со-зависимости.

Оказывается, на белом свете есть еще один человек, о существовании которого я даже и не подозревал. Когда я вдруг перестал быть

наивным поборником всего человечества, то все, кто меня обожал

за уступчивость, – все без исключения: родные, близкие, приятели

и просто знакомцы, –растерялись: лошадь, извините за сравнение, встала на дыбы!

Так я начал кем-то быть в этом мире. Вначале лишь просматри-вались очертания странного образа. Удивительно притягательного,

– как неожиданно выяснилось. Что же случилось, неужели грядут

духовные перемены?

На самом деле причин для беспокойства не имелось, просто-напросто я начал БЫТЬ! То есть заново родился в личностном плане, возник, нарисовался, материализовался… называйте как хотите – об

этом и многом другом рассказывала мне психолог, в то время как я

поглядывал на нее искоса и с недоверием агрессора. А как бы вы

себя чувствовали, в зрелом возрасте вдруг придя в себя после тысячи лет алкогольного отсутствия?

По правде говоря, я быстро устал от прямых вопросов специалиста по психологии. Так или иначе, но моими ощущениями управля-ла юношеская похоть. Избалованный в благословенные футбольные

времена любовными приключениями, я, естественно, рассматривал

психолога не как специалиста, а как красивую и довольно сексуальную женщину. То и дело поцарапывая изгрызанными ногтями под-брюшье столешницы, почти не слыша ее, я с удовольствием вдыхал

сказочно приятный аромат ее французских духов и силился казаться

эдаким уставшим от жизни волокитой.

Если бы я хоть что-то знал об инфантильности и посмотрел на

себя глазами взрослого самодостаточного человека! Если бы я только мог представить свою детскую, не соответствующую возрасту

внешность, то понял бы, почему меня никто не боится и не принимает всерьез.

Признаться, я не вслушивался в то, что изрекала психологиня

или психологша, а придумывал для нее прозвища поядовитей, похотливо поглядывая на нее. Похоть, как известно, возраста и сраму

не признает. Остановившийся в своем личностном развитии в клас-51

се пятом-шестом, я едва ли догадывался, что пытался соблазнить

ледяные торосы: глаза моей визави были более чем холодны, вид

отстраненно-недоступный – в общем, снежная королева, ни дать ни

взять.

– Все эмоциональные проблемы, о которых вы мне рассказали, можно рассматривать как случаи неверно сориентированных

инстинктов, – неожиданно резанула мой слух ее умная фраза. Она

подперла подбородок ладошкой, тяжело вздохнула, но глаз «про-курорских» своих не отвела. По иронии – я называл встречу с ней

допросом, – из-за ее плеча прямо мне в глаза светило из окна яркое

солнце, ну точно как на допросе в казематах Лаврентия Павловича

Берии. С большим трудом я сдержался, чтобы не съязвить по этому

поводу.

Строгий стиль ее одежды, подчеркнуто сдержанный и консер-вативный – темная юбка закрывала колени, двубортный темный

пиджак до середины бедра, можно было назвать стилем английской

королевы. Какая тут сексуальность?!

И все же я не мог не согласиться с ее рассуждениями: в каждом

фрагменте бытия я придумываю свою сказку, дабы тут же усколь-знуть туда от реальности. Видя мое внимание, психологиня усилила

натиск.

– Что вы сейчас чувствуете, отвечайте четко и ясно, – огороши-ла не столько вопросом, сколько тоном, напомнившим интонации

супруги, догадывающейся об изменах…

Пока я, измученный психологическим давлением, приходил в

себя, она что-то быстро записывала, держа ручку своими длинными

фортепианными пальцами. – Простите, вы не играете на пианино?

– поинтересовался я. – А как же! – Глаза ее загорелись. – Музыка

и психология – это единство! Но не будем отвлекаться! – Всего на

одно мгновение приподняла она маску целительницы душ, и я увидел совершенно незащищенную от жизненных невзгод женщину. В

это время солнце спряталось за ее спину, на ее челе вновь появилась

личина отстраненности и деловитости. И напрасно я пытался выйти

на волну взаимопонимания.

Она сухо перечисляла мои проблемы и все то, что, увидев во

мне, считала – мешающим мне развиваться и жить счастливо. – По-святите себя чему-нибудь, к чему глаза, а потом душа приведут. А то

52

ведь привели себя не туда куда следует, если верить вашему рассказу о себе. Согласно вашей истории, вы ушли в алкоголизм не родив-шись. Так сказать, разминулись с самим собой ровно на жизнь. Давайте, выволакивайте себя поскорей. Чем быстрее вы увидите себя

настоящего, тем быстрее избавитесь от самодовольства. А пока вы

существуете у себя в больном воображении, вам не избежать пе-чальной участи: силы Бахуса пустят вас на завертку.

После таких отповедей я крепко задумался. Дикие противоречия раздирали меня все больше и больше, а я сам чувствовал себя

несомым через чреду перевоплощений – от самого себя к самому

себе. Признаться, это пугало. Неужели новая трезвая жизнь такая

настойчивая и даже прилипчиво-навязчивая?

– Нехитрая это наука – ладить с грехами и развивать в себе темное начало с помощью возлияний винных, – изрекла в мой адрес

мучительница. Это еще как посмотреть – кто кого утолил да измучил: Бахус меня или я Бахуса? Но как сказал один поэт: теперь плати, всему свой срок! И так захотелось крикнуть ей прямо в лицо

вторую строчку: прощай, я каяться помчался!

Мог ли я подумать в той неправедной жизни, что когда-нибудь у

меня раскроются глаза и я начну видеть, слышать и воспринимать? Я

оказался во власти пробудившегося во мне здравомыслия. Нечто не-мыслимое, исходящее из меня, имело место быть и требовало слов и

слушателей, ощущений и честности, любви и чувственности. – Именно так все и происходит при духовном пробуждении, – читала мое

состояние отнюдь не мучительница, но спасительница души моей.

Тогда и отчасти сейчас происходящее со мной казалось непо-стижимым. Необъяснимость благодати лишь подтверждала ее чу-десность, как и существование Творца. Мрачной сказкой казавшая-ся жизнь в одночасье осветилась зарею багряной. Я плакался своей

слушательнице о том и о сем. Меня совершенно не волновало, слушала она меня или нет, я будто бы и не замечал ее – лишь чувствовал присутствие образа в строгом деловом костюме.

Мне так много хотелось сказать, что я захлебывался словами.

Я пытался казаться взрослым и грозным – ничего у меня не выходило. Внутренний семилетний малыш один-одинешенек маячил в

отдалении, иногда со страхом выглядывая из глубины душевной, чтобы оправдаться перед восседающей перед ним мамкой.

53

Делиться тем, что я ощущал на первом откровении, трудно. Извилины в голове двигались неохотно и со скрипом. Непривычная к

свету душа делала попытки вырваться из отвратительной неправды.

Вскоре исповедальный пыл мой начал стихать, а от сидящей напротив послышалось: именно так все происходило и у других, немногие могут легко справляться с таким состоянием.

Ее слова уже не имели значения. Мне было хорошо, я поверил

в свою болезнь и в то, что она дана мне во спасение души, иначе

меня, шествующего в могилу, не остановить. И что я эмоционально

незрел, недоразвит и неполноценен, сущая правда.

Закутанная в облегающие ее солнечные лучи, психологиня

молчала. Она точно не ожидала, работая со мной, что я так быстро

явлюсь на свет, проговорив выползающие из подсознания детские

страхи и погано хохочущие греховные воспоминания. Я любовался

дорожкой пыли в солнечном луче, сравнивая ее с моим пыльным и

горестным путем.

После случайного или задуманного свыше прорыва отрицательных эмоций я неумело устанавливал товарищеские отношения

со смирением. Новое состояние я принимал с трудом, а то, что меня

уже не бросало на ухабах душевного покоя, удивляло. Я, не привыкший быть смиренным, осторожно пробовал на зуб малознакомое

чувство.

Неожиданно психолог остановила меня, предостерегая от глупого детского желания одним махом решить то, что делается в течение всей жизни: – Ну вот, первый слой мы сняли, теперь будет

полегче. Главное, начать и больше не останавливаться. Конечно, инстинкты, то бишь черты вашего характера у вас совсем распуще-ны. Будем постепенно вводить их в определенные рамки, чтобы со

временем переориентировать. Иначе ваша трезвая жизнь покажется

вам унылой, а душевный покой – зыбким.

Ощущение чистоты в душе моей напоминало легкую вечернюю

прохладу. Но вряд ли я повзрослел, потому что, похоже, влюбился в

ненавистного мне психолога.

54

КОЛЯН

Автопортрет? Едва ли… Просто перед вами, во всей своей кра-се, пытающийся молодиться Колян. Лицо у него свеженькое, как от

яблок молодильных. Наверное, генетика…

Обувка, правда, поношенная: скособоченные кроссовки – внук хотел выбросить, так Колян его остановил: буду играть в них в футбол!

Из душевных тайн: соблазнитель женщин, потерявших шансы

выйти замуж. Убежденный трезвенник – выкормыш Сообщества

Анонимных Алкоголиков. Прочее можно опустить, и без слов понятно: как говаривал, блаженной памяти, дядя Женя: тюф-тюф-тюф…

Итак, Колян!

Несмотря на возраст, привлекателен, а в слабоосвещенных местах вызывает интерес у женщин с хорошим вкусом. Так он шутит.

Роста невысокого – в родителей. Правда, благодаря прыжковым

упражнениям немного вытянулся и оказался самым высоким среди

низкорослых сродников.

Судьба повела Коляна пьяной стезей спивающегося шахтерско-го поселка, но Провидение кое-что сдвинуло на Древе Судеб…

И прозябать бы Коляну в самогонном дурмане до скончания

века, но, к счастью, у Провидения есть планы на него…

Коля здравствует. Годков ему чуть более семидесяти, но по

внешнему виду и не определишь: пятьдесят ему, шестьдесят или

же семьдесят пять. Словом, молодой мужчина очень старшего возраста!

Одинокие женщины, приближающиеся к его возрасту, обращают на него особенное внимание. Только сейчас он никак не мог (а

так хотелось!) оказаться в центре внимания.

В городской библиотеке собралось с десяток старушек. Начинался вечер, посвященный юбилею ансамбля «Битлз». Осенний

промозглый уличный ветер, стуча в окна, как Ринго Старр в бараба-ны, напоминал об этом.

Красивая, еще в самом цвете, культуролог Татьяна (длинная

юбка в горошину, на ногах кроссовки такой же расцветки) показывала слайды и рассказывала о легендарном ансамбле.

Старушки слушали, Колян в дальнем угол подстраивал гитару

и зевал.

55

Библиотека, осень, Татьяна, исполняющая популярные песни

«Битлз» на английском языке. И подпевающие ей старушки, погля-дывающие с интересом на загадочного Коляна.

В такой обстановке, где ты не главный, следовало бы за что-то

ухватиться хоть бы и ощущениями, пусть и взглядом. Но куда-то

ускользала полнота и осмысленность бытия, доставляя неудобство

душевному покою.

Смятение разрывало Коляна: вроде бы на сцене, но за спиной у

Татьяны. Вроде бы в центре зала, но на вторых ролях. От этого, как

не напускай важность, и в глазах недовольство полыхает…

Показалось, что эфир колыхнулся, как перед грозой. Это Колян

уронил гитару на фразе «…четверка из Ливерпуля…». У Пола Мак-картни на экране вспыхнули глаза и приподнялись брови…

В том сполохе глаз музыканта почудилось внимание его к привлекательной библиотекарше и даже читалось, что за дамой, если

случится, приударить он не прочь. Ясное дело…

Колян!

Неожиданно разрумянившаяся от возбуждения культуролог повернулась к нему и представила публике: «… поэт, музыкант и настройщик моей гитары, если бы не он, то…»

Как это понимать? – читалось в глазах старушек. Кто поэт? Кто

музыкант? И все смешалось в библиотеке, как в доме Облонских!

Колян, хоть и ненадолго, оказался на первых ролях. От растерянности почудилось, что под ним зашатался стул.

Тем не менее он привстал и поклонился. Старушки скандиро-вали: пусть споет, пусть сыграет! Татьяна в растерянности молчала.

Придя в себя, она взяла инициативу в свои руки: попросим на-стройщика гитары что-нибудь сыграть.

После первых аккордов обнаружилось, что его пальцы легки, а

голос тяжел, как заоконный порыв ветра. Но прежде Колян решил

коротко сказать пару слов, а получилась длинно и не в ту калитку.

Библиотекарша подумала, уж лучше бы просто сыграл…

Колян прожил жизнь сложносочиненно и теперь спотыкался об уха-бы логики. Предложения при многолюдстве переплетались придаточны-ми. И мешали вводные слова: возможно, по-видимому, поневоле…

Старушки приумолкли, и – раздалась мелодия! А чья, Колян то

ли забыл объявить, то ли решил это сделать позже. И оказался прав: получилось загадочней, романтичней, что ли…

56

Все уставились на экран, но «Битлз» был здесь ни при чем. Звучал Фернандо Сор. Безусловно, не сам испанский гитарист-виртуоз

19 века, а его творение – вальс ми-минор. Колян любил это произве-дение за некую спрятанную в нем тайну.

Ему аплодировали, он задыхался от чувства причастности…

Все заметили, что у Коляна пропала сутулость. И тут – неожиданно

для всех и особенно для Татьяны – он запел...

С ума сошел, – читалось в глазах у культуролога: – о том, как

поет Колян, лучше вслух не говорить! Не может так он, не может!

Не должен он петь вообще! Он хороший настройщик гитары.

На краешке неба, где рожь,

Ты медленно валишься набок

И пряник печатный жуешь,

И радуешься в цвете яблонь.

Слова… Откуда только взялись эти слова, ни на кого не похожая

интонация исполнения, из души льющаяся мелодия? Он пел о давно

и безоглядно минувшем детстве, да как! Песня звучала как стих, а

стих казался песней. И все вместе рыдали: Колян, гитара, стихотворение и песня.

Старушки почувствовали то, что он вложил в свои строки: жизнь скоротечна… Неожиданно они оказались в своем радостном

отрочестве. По их глазам угадывалась эта радость – она была сейчас

с ними…

Резкий порыв ветра за окном напомнил об осени, слякоти, уны-нии. Об осени жизни большинства собравшихся.

Колян продолжал:

На краешке неба покой,

Сидишь ты, не вечный, не тленный,

Какой-то уже не такой,

Нездешний, необыкновенный.

Выдохнул, и его охватила оторопь. От узнавания себя, от растерянности, что он сделал это, от чувства вины, наконец. Он даже

нашел в себе силы растянуть непослушные губы в улыбке. Но после

как-то обмяк.

57

Коляну, может, не к месту вспомнились посиделки в отчем дворе: отец выводивший «За туманом…», вторившая отцу младшая сестра, и сам он, жаждущий запеть, но боящийся все испортить.

Тот страх остался в нем навсегда!

Сейчас он раззадорился, осмелел, можно сказать, выпустил

себя на волю. Из первого ряда послышалось: браво! Колян испугался, что не сможет соответствовать ожиданиям слушателей.

С виноватым видом он принялся выдавливать из своего репер-туара недавно разученный менуэт соль-мажор И.С. Баха.

Бах у него звучал так себе. Бах для него был сложен. Колян чувствовал, что проваливается, и что-то непоправимое случится, если

он еще раз собьется.

Но – где и в каком месте?

Пропала музыкальная память? В душе шевельнулся страх? Или

так он среагировал на «браво», или сбился при воспоминании об

отрочестве?

На краешке неба погасло слово «Битлз». Ветер стучался в окна

дождем.

Колян исполнил наиболее отточенный романс Гомеса. Татьяна

предложила перейти к чаепитию, боясь, что Колян опять запоет, –

играл он значительно лучше. Но не божественно, как она оговорилась накануне.

Коляну, несмотря на запрет Татьяны, хотелось поговорить о

трезвом алкоголизме. И растолковать старушкам смысл жизни, по-умничать… То есть сделать то, чего не позволяли в детстве!

Чтобы запомнили! Чтобы ахнули, как от последнего порыва ветра, едва не выдавившегося стекла.

Одна из старушек трясла руку Коляна, приобняла и что-то говорила. Хвалила. Другие отмечали, какой он молодец. От всеобщего

восторга он вконец размяк.

В конце концов, Татьяна сделала несколько объявлений, и началась проза.

Границы будня обозначились от края до края. Нужно было на-водить порядок, мыть чашки, подводить итоги. И расходиться.

Задвигая на место стол, Колян ждал, что и Татьяна скажет, как

он хорошо поет и играет.

Но услышал: ты к следующему разу лучше разучи что-нибудь

простенькое… Для старушек…

58

САМОЕ ВАЖНОЕ

С каждым годом лавина следующих за мной по пятам и запечат-ленных в памяти событий – все ближе. Они пестрят застрявшими и

осевшими навечно в подсознании некогда случившимися со мной

потрясениями.

Теперь уже не имеют никакого значения причинно-следственные связи, будь то житейские невзгоды или избыточные эмоциональные реакции. В то время когда они случились, они явились

причиной встряски и повлияли на душевный покой, а потом благополучно осели на веки вечные в подсознании. И, как сказали бы

господа психологи, жизнь, в целом, ухудшилась.

Когда б я знал раньше, что меня будет преследовать прошлое, беспокоя по таким пустякам, я бы методично и последовательно занимался расчисткой – инвентаризацией, если хотите, – того слежав-шегося и мешающего жить хлама.

В памяти остались некогда услышанные в телепрограмме слова: ваше прошлое всегда с вами! И вот теперь всплыли – как бы не

аукнулись и без того зыбкому душевному покою.

Я не то чтобы инициирую прошлое – оно вспоминается независимо от моей воли – некими странными фрагментами, казалось бы, давно забытыми и незначительными. Будто некто, словно алкоголь, наливает дозированно пьянящих эмоций: опьянеть не опьянеешь, но чувствуешь себя взбалмошным.

Разумеется, временами я многое вспоминаю и не знаю, что в

моих воспоминаниях имеет первостепенное значение. Вот сидело

где-то в глубинах, да и выскочило: обида на соседа моего вдруг объ-явилась не запылилась. Смешно сказать, но ведь разбередил, – гадина, выползла-таки, – пред очи ясные мои предстала.

В те далекие перестроечные – тяжелые во многих отношениях

дни – я еще подрабатывал сподручным Бахуса и по утрам любил

опохмеляться. Помнится, заглянул к соседу на втором этаже с наме-ком: налил бы… Моральное право обращаться с подобными просьбами у меня было, ибо вечерами, как правило, я возвращал долг с

лихвой. Сосед же, жмот, не налил, а накапал в свою микроскопиче-скую рюмку. Готов биться об заклад, таких махоньких видеть вам не

доводилось.

59

Я долго в руке держал ту несуразную мини емкость, не зная, что мне делать: ведь тот, кто оскорбил подданного религии тьмы, обидел самого Бахуса. К тому же я тревожился, не убрал бы он вожделенную бутылку туда, откуда ее выхватил.

И тут я почувствовал, что стал ненавидеть соседа. Тем более, что предчувствие меня не подвело: пока я грел в руке те несколько

капель, бутылка упорхнула в холодильник, а сосед театрально воскликнул: пора на выход! Умен был, талантлив, бестия, – ну что вы

хотите – близнец по гороскопу, – успел я подумать, убежденный в

одном: нашим приятельским отношениям пришел конец. И решил: обязательно напишу о случившемся короткий рассказ, где соседа

сделаю отрицательным героем.

ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕНА

С последней гражданской женой сосуществование было подобно езде по ухабам и рытвинах на бричке с расшатанными коле-сами. И слушалось без улыбки. И чувство умиления несказанной

женственностью никак не ощущалось. Сущий глум, если не сказать

язвительней.

Выросшая в нелюбви и будучи, такой же неврастеничкой, как

и ее мать, она раздражала неженской угловатостью, крайней не-честностью и своеволием. Что может быть нелепей в семье несмиренной жены? Совершено неуправляемая, но красивая природной

красотой, не нуждающейся в косметических подпорках, она скорее

тешила мое возрастающее самолюбие и меняющуюся в лучшую

сторону самооценку, нежели была хранительницей очага.

Прохожие задерживали взгляд на странной паре, строя догад-ки: похоже, отец с дочерью на прогулке, однако держатся словно