Письмо от Бахуса. Исповедь анонимного алкоголика.

любовники. Особый интерес проявляли те, кто влачил семейное существование с черно-белой дурнушкой.

Я же рядом с женой, положа руку на сердце, смотрелся не более чем житейски беспомощная придурь, красно льющаяся метафорами чахоточного содержания. Порой у меня не доставало сил

слушать ее пропахшие затхлостью пересказы пережитых за день

событий, отличающихся крайним однообразием, с участием одних

60

и тех же персонажей: мама, сын, директриса, пугающая ее зрелыми

суждениями…

Однажды на собрании А.А трезвый брат, не выдержав ее тыся-чекратное повторение одного и того же по теме «кого что волнует», ляпнул: «заколебала ты своей директрисой», – употребив при этом, конечно, глагол непечатный.

К той поре трезвенники уже проморгались, напитались духом

Божьим и потому спокойно восприняли благим намерением исполненную критику. А вот чело жены вспыхнуло растекающимися пур-пурными пятнами.

А женская половина группы с заметным удовольствием слушала немоту занесшейся и поставленной на место уж больно красивой

сестры по трезвости…

ПОМИЛУЙ БОГ

Грядущее никак не осмысливалось, не проглядывалось, не

предчувствовалось. Приблизить его – и тем более приоткрыть – не

в состоянии даже мои нервные исповеди о былом. Конечно, в каком-то смысле они ослабляют давление прошлого. С их помощью

то, что так долго мучило, оставляет тебя в покое. А как увидеть то, что еще не наступило? Полагаю, никто и никогда не сможет ответить на данный вопрос. Разве что поддавшись больному воображению предсказателей-шарлатанов…

Я же все равно бился головой о стену – нужны гарантии на завтра – в неподсудной и необозримой темноте, которая неизвестно как

и неизвестно для кого наступит. Метафизика приближающего бытия языковому выражению не поддавалась, а если и вычерчивалась, то туманно и нереально. Помилуй бог, – вздыхал здравый смысл,

– зачем тебе это? И тут же, уже разозленный моим упрямством, предупреждал: – Нет, не для христиан такие бредни!

Тут трудно не согласиться: как никак во главу угла я ставил духовное развитие. С другой стороны, это своего рода вручение внутреннему ребенку билетика в комнату своеволия: на, мой капризуля, подарочек тебе от двуликого папы, – потрепли нервы воспитатель-нице.

61

Тем не менее я очень долго выдерживал интонации почти семи-десятилетнего ребенка: колотил эмоциями по мирозданию, восклицал, вопия, дабы привлечь к себе внимание: хочу-хочу-хочу знать, кого завтра пошлет мне Господь в качестве спутницы жизни на

оставшиеся мне лета.

Ну да. Я не забывал о том. Одиночество – уникальный стимул

для подобных волнений и размышлений. Ежевечерне, засыпая, я

пристально всматривался в грядущее семейное счастье. В воображении оно складывалось как нельзя лучше, т.е. по моему капризно-му плану, хотению и велению. По сути, я вглядывался в непрони-цаемую мглу, где сотворение мира только-только начиналось, а сам

миропорядок еще не обозначился.

Поскольку мечтал я, совершенно не учитывая свой почтенный

возраст, физическое состояние и десятка два хронических хворей, целая вереница женщин завтрашнего дня постоянно двигалась в

моем разыгравшемся воображении.

«Вот эта мне, пожалуй, подошла бы в качестве супруги», – останавливал я внимание на изящной, словно выточенной, интеллигентного вида особе. В такие мгновения я не сомневался, что сделаю

свою избранницу счастливой.

Стоит ли напоминать о том, что вторым планом, как духовно

развивающаяся личность, я все про себя помнил: когда и где предавал женщин, изменяя им или же бросая на произвол судьбы в «ин-тересном» положении. Не забывал также изменщиц, надругавших-ся над моей любовью. Особенно бередили память те, перед кем я

был, безусловно, виноват, – кто по воле судеб предназначался мне в

жены. Не говоря уже о внебрачных детях.

В общем, будучи упоенным прошлым и озаренным будущим, избавленный (лишь отчасти) от опеки греховного прошлого, я нисколечко не сомневался: та или иная дама едва ли распознает сия-ющую у меня внутри ложь, напротив – примет ее за духовность и

сочтет за счастье находиться рядом с таким чудесным во всех отношениях мужем, как я.

Периодически я прыгал выше головы и действовал весьма решительно. Даже для инфантильного мужчины очень старшего возраста – это нонсенс! Мог отозваться на вежливый взгляд женщины, сохранившей красоту, броситься за нею вслед, а догнав, увидеть: она же годится тебе во внучки!

62

Как, по-вашему, назвать вот такое обрушение на ничего не по-дозревающую прохожую, вынужденную принять на себя каскад

классических комплиментов эпохи господина Дюма? Покуда она, ошалев от неожиданности, выслушивала дифирамбы о своей привлекательности, я разглядывал ее и, как правило, разочаровывался –

умело пропудренные возрастные морщины почему-то раздражали

мою непомерную гордыню. А когда она открывала рот, все окончательно становилось на свои места: в голосе явственно слышались

властные нотки губернатора семейного очага! Разумеется, я любезно расшаркивался и делал для себя очередной судьбоносный вывод: содержание книги названию не соответствует.

Подобное наличие в моем сознании единства противоположно-стей безусловно свидетельствовало о наличии у меня некоей духовности. Стало быть, – рассуждал я вслух, присев на свободную скамеечку зеленой обочины, – я уже должен видеть мир и себя в мире.

Уставившись на поток машин, я выпадал из привычной реальности, потрясенный и обиженный не желающим покидать меня

одиночеством. В цветущем мае трезвые алкоголики особенно чувствительны – я жалел себя, истекая слезами внутрь.

Между тем, жизнь неумолимо двигалась в непонятное будущее, а грозный паспортный возраст накатывал лавинообразно, пугая гря-дущими потрясениями. Мучило ощущение какой-то личностной

обреченности, еще не наступившей, но зачем-то придуманной бро-шенности и одиночества – еще только забрезжившего.

И я начал осмысливать грядущее – обморочную и неразреши-мую мысль-призрак, хохочущую надо мной, не чувствующую от

меня никакой угрозы. Казалось, все кончено и не верилось в преж-ний романтизм, когда во хмелю я любил всех и вся. Правда, по-ве-сеннему цветастая обочина говорила об ином, позванивая в цветы-колокольцы, завивая остов моей лавчонки вьюнами. В порыве

фальшивого благодушия я щедро отсыпал мелочи просящему мило-стыню больному мужчине. Словно опоенный зельем бессмертным, больной мгновенно расцвел и, кажется, начал быстро выздоравливать. Возможно, благодаря впрыснутому в его карман эликсиру жизни. Его просьбы сделались напевней и сладкозвучней. Ну чем не

знак из будущего?

Майское солнце нежно пригревало таких же бездельников, как

я, тут и там примостившихся на скамейках. Думаю, все они тоже

63

ожидали чего-то вроде манны небесной. Вынырнув из раздумчиво-сти, я вновь испугался, что больше не встречу в ужасном несущемся

многолюдстве – ЕЁ! Беззаботности как и не бывало, безмятежность

стала неуместной.

По мере приближения полдня жара разморила меня, тень моя

почти исчезла, ну, скажем, путалась под ногами. Уж ни тень ли я

от тени –складывалось внутри ощущение. Следом пронзила догадка: как же мог я ждать милости от небес, не испросив высочайшего

позволения на кое-какие изменения в жизни? Я где-то читал, что

нужно долго молиться и просить Бога, чтобы исполнилась Его воля, какой бы она ни была. Размышляя, я периодически взволнованно

вскакивал с лавки, то и дело наступая на горло собственной тени.

Казалось, готов был вывернуться наизнанку, но и там, с изнаночной

стороны, царила глухонемота одиночества.

Неожиданно прояснилось дьявольское противоречие между

моим желанием и волей Создателя. В таком состоянии мне, лидеру

мировой инфантильности, на ровном месте не усидеть – я вскочил с

лавочки, потоптался и снова присел на самый краешек, едва не упав

на землю, – и собственных проблем не решить. И обозначены те

проблемы, разумеется, по-детски.

Теплый майский ветерок овевал меня по-ангельски ласково, этот ветерок был полной противоположностью вечно остужива-ющего мой юношеский порыв северного повелителя бронхитов.

Кстати, недавно и угодил я в очередную бронхитную ловушку, то-мясь в весенне-летнем ожидании грядущего счастья.

Неожиданно раздался резкий скрежет тормозов, стремительный

поток авто застыл, хотя светофора рядом не было. Вместе со всеми я

с интересом наблюдал за переходящим оживленную автомагистраль

пьяным мужчиной, совершенно не обращающим внимания на воз-гласы водителей вокруг него. Сочувствие к нему со стороны пеше-ходов было потрясающе единодушным. Существует мнение, будто

плохое отношение к пьяному лишает человека благодати и гнев небес ему обеспечен. Берегитесь, противники Бахуса!

У меня же складывалось ощущение, что дар нового сознания, о котором твердят духовные источники трезвости, действительно

не простые слова. Да, я его обрел! И чувствовал благость нового

существования.

64

Итак, я шел по иной – трезвой – дороге и знал об этом. И радовался источнику силу, небывалому доныне. Про себя бормотал: в

самом деле, пьяный путь – замечательный путь в тупик, а трезвый

путь подобен целеустремленному энергичному шествию вот в такой майский день.

Предчувствия, подкрепленные духовными знаниями, меня не

подвели. Вдруг (да не вдруг) – зазуммерил телефон! Я вздрогнул –

не столько от неожиданности, сколько от ощущения: звонок не слу-чаен.Голос в трубке показался почти знакомым. На том конце провода моя бывшая сотрудница повествовала о своих горестях. Мы с ней

много общались в дни наши солнечные, играли в веселье и удаль, и я, помнится, ляпнул ей, замужней красавице: выходи за меня замуж! Молва на работе о нас ходила до последних пор, хотя давно

это было, очень давно.

Интонация в ее голосе носила минорный характер. В такой тональности ныне и мне откликалось прошлое легкомыслие. Через

секунду я узнал ее окончательно, но самому факту звонка удивился

несказанно – мы не созванивались уже лет пять. После того, как

увольняясь, она в ответ на мои приставания брякнула: отстань, я

уже холодная, – как вы понимаете, я, романтик крайнего толка, не

находил повода сообщаться с совершенно приземленным человеком. А тут – плохо дело, того и жди, приятель, что вот-вот угодишь

в силки. От нее можно ожидать чего угодно: она была текстом, тре-бующим усложненной строфики. Я же легкомысленной, даже при-зрачной метафорой.

Между тем донжуанская выучка позволяла мне развернуть разговор в любую сторону вплоть до духовного откровения. Но сейчас

был не тот случай. К тому же до меня медленно доходило: Бог откликнулся на мою просьбу, я ведь перепоручил нерешаемую проблему небесам.

Прозвучавшая из ее уст фраза смутила меня до неимоверности: Коля, женись на мне! Я в сотый раз плюхнулся на лавку в полней-шем смятении, хотя кое о чем я уже начал догадываться.

Горе у нас, Коля, угорели мы! Я очнулась в реанимации с ин-сультом, не зная, что мужа уже похоронили. Хожу вот, шатаюсь, пью таблетки от давления. Одна в трехкомнатной квартире с ума

65

схожу. Не знаю, – если что, – кто за престарелой мамой присмотрит.

Мне и самой нужен уход…

Я с напряжением слушал ее печальные монологи и мысленно

обращался за помощью к Богу, стараясь не угодить в ложное сопереживание. По опыту знал, здесь-то, возможно, и поджидает основ-ная засада. Или загвоздка

К чему я пришел? Опять же к мысли: неисповедимы пути Господни. Не сопротивляйся разъедающему свойству времени. Не

спорь с божественной вечностью. Не ищи самонадеянно того, что

дается лишь Богом. Размечтался – вот и получил: женись на мне, – и

смех и грех!..

Взволнованный судьбоносным курьезом, я не заметил, как

прошагал полпроспекта. Поначалу я принял этот звонок за благую

весть, а теперь с трудом приходил в себя. Некая опустошенность

напоминала: не выдохся ли ты подобно художнику Серову после

написания им картины «Девушка, освещенная солнцем»? Ведь тебе

тоже позвонила женщина, когда освещенная солнцем…

К счастью, у меня доставало ума больше не разыгрывать из себя

супермужчину и не ругать этот грешный мир, когда у самого рыльце

в пушку. Уже и так с десяток раз ожегся! Не худо бы запомнить место, где грабли возлежат рядами, и более не оступаться.

Как бы там ни было, слава Богу, что откликнулся, ответил, от-резвил, поставил на место. Напомнил, пороть горячку в деле том

не стоит – мозгами пошевели и приходи в себя, коль ты любви

достоин!

Но в глубине все же попискивало хмельное эхо: как можно верить им, таким-сяким, – женщинам и священным текстам.

ПОЗДРАВЛЕНИЯ

В день рождения вся минувшая жизнь отразилась двумя эмоциями: страхом и смехом. В том отражении таилась доля моей сер-мяжной правды и моего истинного образа, впрочем, всего лишь

двуцветного. Ярко-оранжевого вперемежку с вечным черно-белым

паясничаньем, убеганием от реальности и беспредельным эгоцен-тризмом. Что же вы хотите, как-никак главный шут королевства…

66

А почему бы и нет. Шута жалует всякий, стало быть, и меня

любят и даже обожают во всех слоях населения. А если нужно –

пожалуйте: миг я – мракобес, диктатор, палач! Ежели интеллигент

на жизненном пути станет, то я, обернувшись вкруг себя – против

часовой стрелки и притопнув оземь каблуком, восстаю против него, по меньшей мере, дворянином, если не царственной особой.

Ни война, ни мор нынче, а я христорадничаю. Такая выпала за-бава великому князю: мельтешить между крайностями. Словно плод

недозрелый ветром смело меня с ветки моей неизъяснимой. Ни чета

ей, красавице, ни сосны корабельные, ни березы белоствольные, ни

клены полыхающие.

Будем считать, корни мои скрипучи, крона моя раздумчива, мостки пути моего, слава Богу, не подгнили. Живу. Сегодня, в день

моего рождения, так и подмывает заставить каждого проходящего

мимо сотрудника обратить на меня внимание. С другой стороны, у меня целых три дня рождения. Не с того ли ангел мой нашептывает: имей совесть! Ты уже единожды умер во хмелю – это р-раз –

и народился сызнова. Мановением перста Божия ты отодвинут от

неизлечимого и потенциально смертельного заболевания – это два!

И сейчас, фактически сегодня, рано утром, как сказывала мама, ты

и народился физически.

И после таких чудес ты еще жаждешь каких-то поздравлений?

Побойся Бога! Закрой свой рот и тихонько ставь одну ногу перед

другой, как молитву повторяя: я трезв по милости Божией – это Его

заслуга, а не моя.

Ну что еще сказать по этому поводу? Разве что спросить: не

было ли подобных переживаний в вашей смятенной душе? А, не

было, тогда нечего мне перед вами распинаться. И вполне возможно, все самое страшное и интересное уже позади. Ну, может, хоть

что-нибудь будет напоминать все же о чудесности бытия?

Вот, например, мимоидущая наша красавица вздохнула, как

мне подумалось, мечтательно, и посмотрела на меня, как мне показалось, с нежностью. Ну спроси, спроси же у меня, как мои дела, что

нового, как настроение! Нет, не проявив никакого интереса к моей

семидесятилетней персоне, удаляется. Я вскакиваю, едва слышно

ступая, семеню вслед за ее тенью, за ее – цок-цок-цок – каблучками, словно говорящими: ну куда уж тебе за мной угнаться? Не знаю, 67

мальчишество ли бередит плоть мою неудовлетворенную, но мнится мне – мы с красавицей сблизимся непременно. Вот сколь велико

самомнение, исполненное, даже в семьдесят, отроческих надежд.

Кстати, боюсь, не слетел ли я с катушек слетевшего с катушек, коль некоторые наши дамы вызывают чувство чего-то, не имеющего точного определения, но понятного всем взрослым людям. И тут

дело не только в ускользающей похоти. Но в чем? Уж не в обидном

ли ощущении, что мои устаревшие позывные не рождают ожидаемого трепета у визави? Зато (могу с уверенность сказать) образы

сии не из документа иного, но из воображаемого мифа. Или просто-напросто элементарная эмоциональная несдержанность. Ах, как жаль, что сдержанность входит в число моих добродетелей!

В итоге получилось нечто несуразное – я забросил свое ремесло соблазнителя и при этом пребываю в ровном расположении духа, хотя бы внешне, – неслыханное дело! И меня такое положение дел

ничуть не смущает.

За спиной моей пролетали столетья, уходили в мир иной сродники, кривлялись отглагольные рифмы. Но как взглянуть туда, где

зияла дыра, словно на ветхом чердаке заброшенного отчего дома, и

лишь ветры высвистывали некогда звучавшие в нем песни.

Красивая женщина – я запомнил ее слова навсегда – в ответ на

мои возрастные ухаживания изрекла: менять на этого?.. Присутствующие посмеялись и забыли все, кроме меня. Со злом и мстительностью отныне взираю на красавицу. Ну, вы уже поняли: во

влюбленности я становился всегда подобен небу и торчал в центре

земли, как ржавый гвоздь, полагая, что осчастливливаю прекрасную

половину человечества.

Вот совсем недавно, пробегая в сторону моря, красавица душевно улыбнулась, пропев речитативом: ах Николай, Николай, –

словно уловила в моих глазах немой вопрос (а он и в самом деле

там маячил) немой вопрос и поспешила его предупредить. Вмиг

мое семидесятилетнее сознание расплавилось в умилении, и моя не

сильно потасканная физиономия растянулась в улыбке. И вспыхнул

костерок безнадежной надежды, задымил, словно в него подброси-ли сырое поленце, и мои глаза заслезились от его дыма.

Тогда, подобно Гете, я испытал счастье поздней влюбленности.

Смею предположить, что германский старина, едва ли был в такой

68

физической форме, упорядоченной упражнениями тибетских мона-хов, так называемыми «Тибетскими жемчужинами». В придачу еще

поигрываю на футбольных ветеранских турнирах! Приятная мысль

подняла настрой, а идиотизм некоторых аспектов нынешней жизни

уже не казался мне несносным.

Перезагрузив себя с помощью медитации и молитвы, я все-та-ки принял зрелое решение: достаточно банальных поздравлений, нечего обманывать себя и выпрашивать у Господа премиальные.

В жизни моей все и так поэтично, – рассуждал я, перелистывая

страницы так скоро промелькнувших семидесяти лет. В эту минуту

я жаждал одного – не предать бы себя, не изменить личному кодексу

чести. Только ничто не помешало бы мне быть самим собой.

Я заметил на шторках окна, освещенного солнцем, чью-то

мелькнувшую тень и счел себя вправе приуменьшить значение вы-шесказанного и даже свести его к шутке, коль уж – как я был уверен

– сама Муза прилетела меня поздравить.

А в целом, устал я с дурашливым видом изрекать нечто столь

мудреное, что все диву давались: как это наш Николай может и на

Конфуция сослаться, и по Книге перемен погадать.

После чего я выдохнул, осознав, что вся тяжесть жизни лишь

начинает ложиться на плечи…

МОИ НЕЛЮБИМЫЕ ЖЕНЩИНЫ

Что это, метафорическое изложение чувств в едином образе?

Высочайший образец зависания над моментом? И ни то и ни другое, –

подумал я, изнывая от бессонницы и от нахлынувшей жалости к

себе.Духота вынуждала едва ли не каждые полчаса тянуться к при-кроватной тумбочке за бутылкой с водой. Дышалось так трудно, что, в общем, можно было бы и сказать: не дышалось совсем.

Поминутно ворочаясь, я превратил постель в гордиеву скрутку. При этом с завидной удалью мыслил: какую пыль многоженцу

предстоит поднять! Здравый смысл говорил об обратном: не мельтеши, что прошло, то прошло. Нет ничего более неблагодарного, нежели жалеть себя в сослагательном наклонении.

69

Итак, чтобы не копаться в прошлых отношениях, мне следовало

приложить немалое усилие, и прежде всего попытаться приподнять-ся над проблемой. Т.е. стать чуточку объективней, – тут я потянулся

за водой и свалил на пол лампу. Конечно, соседи снизу услышали

грохот голосистого ламината. Точно мое чувство вины громыхнуло, будь оно неладно вместе с этой лампой. Вздыхая и кряхтя от досады, скатился на пол, нащупывал ее под кроватью. С надеждой уснуть окончательно распрощался. На светящемся циферблате третий

час ночи. Шторы переливались нездешними тонами полнолуния.

Примостившись на краешке матраса, я думал о важной роли

мифов, впитанных с детства. Подобные размышления давались

легче, нежели попытки примириться со сложностью бытия. Чем не

точка отсчета? Прошагал я через жизнь, словно через проходной

двор. Как так можно было проспешить, объяснить не мог. Уж не

перевоплощался ли я, прожив три судьбы?

Предположение пришлось по душе, и я разволновался от нахлынувших чувств. Сам того не замечая, вскочил и принялся расха-живать по полутемной комнате, защищенной шторами от лунного

света.

Короче, – бормотал я вслух, – унаследованные мною с обеих

родительских сторон принципы семьи как ячейки общества можно

назвать старомодными. Стоп! Разве может устареть закон: вступать

в брак единожды, раз и навсегда – и жить до скончания века, разде-ляя горе и радость? В юдоли, взрастившей моих предков, супруги

никогда не разводились. Во всяком случае, в детстве ничего подобного я никогда не слыхал.

Посему и женился по первости с таким же настроем. Жену

свою первую, если вспомнить с юмором, не убил, а рассуждая шире

– в тюремные ризы не облачался. Как только почувствовал непризнание моего главенства в семейном отечестве – жена попалась без-башенная детдомовка, – начал мстить за непослушание. К тому же

был я настолько хорош, пригож, интеллигентен, что обида душила

за горло: почему я, такой сладкий, как хурма, муж, (так она сама

говорила), достался сей особе?

Погоди, погоди! – остановил я себя, въехав коленом в угол кресла и не ощутив при этом боли, – я, как носитель семейной легенды, безусловно, прав! Не вспоминать моего пристрастия к алкоголю.

70

Так что, – рассуждал я с самим собой, – мне нужна была только

такая толстокожая жена – хваткая, дюжая бабенка без особенных

принципов, – признавался я себе, давясь горечью правды. Ведь в

собственном воображении я представал идеальным супругом, не-состоявшейся звездой футбола. Печальные судьбы у таких бедолаг, как я, выброшенных, нет, вышвырнутых в реальность за ненужно-стью. Все они стали никем, ничем, а лично меня в таком ракурсе

можно считать – никчемнущим!

Я остановился перед пюпитром, будто в три часа ночи собирался исполнить сложный этюд Фернандо Сора, находя в нем созвучие

собственной душевной тональности.

В двух словах я характеризовался так: выдумывал бог знает что, при этом замахивался на вечность духа. Двигался быстро, все схватывал на лету. Будучи инфантильным, искал опору в любви, чувство

защищенности – в спиртном. Своего пристрастия к спиртному будто и не замечал.

Посновав по комнатам, я снова прилег. В горизонтальном положении мыслилось ясней, пронзительней, острее. Внешне ситуация

напоминала подготовку к докладу. Одна только мигающая в облаках

луна меня поддерживала и понимала. И не возражала, как моя не-воспитанная жена, вечно критикующая меня в присутствии дочери.

В таком ракурсе – в последующей жизни – и возникали проблемы в

отношениях с нею.

А если серьезно, то в сложный период формирования личностного алкоголизма рядом находилась мужественная женщина, кстати, тоже любительница хлебнуть спиртосодержащего вещества.

Сопьешься к чертовой матери, – незлобно визжала она, похрю-кивая из кухонного беспорядка. Теперь понимаю, ругалась она не от

бессилия – просто матерински журила, периодически изменяя мне

с нашим общим знакомым – Леней. Если жива и обретается у черта

на куличках, – то дай Бог ей здоровья. И низкий поклон за то, что

оставила мне дочь. Тем самым помогла алкоголизму привести меня

к Анонимным Алкоголикам, где я и узнал, насколько безнадежен, и сделался восприимчивым к силе убеждения настолько, насколько

способны только умирающие… Ну, какой я муж, – вертелся я на