ЮНГА СЕВЕРНОГО ФЛОТА

Глава 5. Береги

Витька проснулся от того, что за стеной поскрипывали половицы.

Тонкий, осторожный скрип — как будто человек старается не разбудить тех, кто спит. Он открыл глаза: в комнате было синевато — ещё ночь, но уже сдаётся. В углу темнел их умывальник на трёх ножках, на подоконнике — синий корешок: тот самый том Пушкина. На корешке — чуть светлее темноты — полоска потёртости.

— Спи, — сказала мать вполголоса. — Рано ещё.

Она стояла у тумбочки, завязывала платок. Накинула ватник на платье — чужой, великоватый: рукава подогнуты под подол. В руках — холщовая сумка, та самая, с которой они приехали в Тагил: давно потеряла форму, но держалась. Сумка шуршала, когда она проверяла: карточки на хлеб, справка, ложка — на всякий случай.

— Мам, — сказал Витька негромко. — Я встану в пять. У меня первая смена.

— Знаю, — кивнула. — Потому и иду сейчас. Очередь. Чем раньше — тем быстрее.

За фанерной перегородкой шорох. Босые шаги. В их комнату заглянула Маша Ракова — соседская, тулячка, восемь лет. Молча постояла. Увидела, что Наталья Сергеевна в платке, и ушла.

— Не ходи полем, — произнёс дядя Коля из‑за стены, не громко. — Там тропа, конечно. Но в темноте… — Кашлянул. — Волки шатаются.

— Не тёмно уже, — ответила Наталья Сергеевна так же тихо. — И не одна пойду. Малышей возьму. Колонка замёрзшая, а у магазина — ближе до школы. — Пауза. — Всё равно идти.

— Всё равно, — согласился дядя Коля.

Дети спали тесно, как вещи в узелке. Маруся — четырнадцать — на раскладушке у стены, укрывшись пальто. Анатолий — восемь — на матрасе на полу, вполоборота, будто охраняет. Галина — шесть — и Валя — четыре — поперёк большой кровати под одним ватным одеялом. Лицами к доскам. От щёк шёл едва заметный пар. У Галины сопел нос — осенний кашель не проходил.

— Зачем их будить, — сказал Витька. — Я сбегаю потом.

— Нельзя, — спокойно ответила Наталья Сергеевна. — На детские карточки иногда спрашивают. — Не поднимая глаз: — И им в школу к девяти. И в группу. Всё равно в ту сторону.

Это прозвучало, как она говорила про пунктуацию: спокойно и окончательно. Спорить было бессмысленно.

Она подошла к окну. Провела пальцем по пыли рядом с книгой. Поставила Пушкина «ровнее». Взяла со стола треугольник письма, привычно глянула на цифры адреса — как будто взглядом удерживает порядок, — вернула на место.

Витька приподнялся на локте. Спросил негромко:

— Мам, а зачем ты её взяла? Книгу. Тяжело ведь. Вещей — и так много, а ты — её. Почему?

Наталья Сергеевна помедлила. Посмотрела на синий корешок, потом на Витьку — и сказала так, как говорила на уроках, когда объясняла что-то важное:

— Потому что Пушкин — это вера. Он написал, как было поражение — под Нарвой. Все думали: конец. А потом была Полтава. Победа. — Она помолчала, провела пальцем по корешку. — Я знаю: сейчас — тоже Нарва. Немцы под Москвой. Но будет Полтава. Будет. Это — главное. Книга — чтобы помнить. Чтобы не забыть, даже когда очень страшно. Понимаешь?

Витька кивнул. Сказал:

— Понимаю.

Она улыбнулась — тем коротким уголком губ. И пошла будить детей.

— Анатоль, — шепнула. — Галя. Валя. Потихоньку. Тихо.

Анатолий сел сразу — как на построении. Галина промямлила и спрятала нос глубже в одеяло. Валя открыла глаза широко, как будто удивилась самой ночи. Наталья Сергеевна коснулась ладонью Галиных волос.

— Пойдём. Хлеб возьмём — и в школу. И в группу. Я с вами. Быстро-быстро.

Галя кивнула. Тихо вдохнула носом и тут же закашляла — тот самый сухой кашель, который лечится только теплом, а тепла зимой не было ни у кого.

— Шарф, — сказала мать. — На нос.

Оделись быстро: подштанники, чулки, платья, ватнички, валенки, платочки, шарфы через рот. Анатолий натянул на уши вязаную шапку — тугую. Валя держала куклу за талию — не отпускала.

— Карточки, — сказала Наталья Сергеевна вслух, будто себе. — Карточки, паспорт. Справка. Ложка. — Закрыла сумку. — Всё.

— Мам, — сказал Витька так же тихо. — Смотри.

— Буду, — ответила. — И ты смотри. На руки — у станка.

Улыбнулась — кратко, одним уголком. Смотрела мимо него — на ту полоску пола между кроватью и тумбочкой, где утром всегда светлее.

Они вышли.

Дверь закрылась. В комнате стало чуточку темнее — как бывает, когда ушли одни и оставили других. За стеной дядя Коля кашлянул ещё раз. Где‑то в коридоре скрипнула половица — Маша, наверное, выглянула и снова спряталась.

Витька лежал и слушал. Мог бы уснуть — сорок минут до подъёма, а сорок минут — это жизнь в феврале. Повернулся на бок, подтянул колени. Не уснул.

Перед глазами встал весь день: очередь с шести, женщины с сумками, пар от ртов, хруст настиленной дорожки. Дорога — через пустырь. Тропа — её знают все. Магазин «Хлеб», печь внутри, запах теста и мокрых валенок. Потом — школа. Анатолий — во второй. Галина — в подготовительной. Валя — в младшей группе при школе. У доски — мел. В коридоре — ведро со льдом. И глаза — и у детей, и у взрослых — одинаковые: как будто кто-то вынул из каждого лишний кусок света, оставил ровно столько, чтобы видеть дорогу.

Он проснулся до конца не от звука, а от тишины. Тишина стала иной — настороженной. Показалось: где-то далеко, на улице, — крик. Не ясно — детский или женский. Потом — много голосов. В коридоре скрипнули двери, кто-то побежал.

— Что там? — спросила Зинаида за фанерой.

— Не знаю, — ответил дядя Коля и уже вставал — скрипнул стул.

Витька сел. Накинул телогрейку поверх белья. Вышел в коридор в носках — не надев ботинок, — и побежал туда, где тянуло морозным воздухом.

Коридор длинный, лампочка под жестяным козырьком. В конце — дверь настежь. В проёме — люди: женщины в платках, мужики без шапок, кто-то в полушубке нараспашку. Разговаривали хором, но как будто шёпотом — много голосов, а громкости нет.

— Волки, — сказал кто-то. — По тропе.

— Да не бывает, — возразил другой. — Они лесом ходят.

— Бывает, — отрезал третий. — Вчера на скотном — телёнка. Сегодня пустырём — на людей. Голодно им. Зима.

Слово «волки» прошло через Витьку как воздух снаружи — холодный, с железным запахом. Он вспомнил: ночью дядя Коля говорил. Вспомнил: мать махнула рукой — «не тёмно».

— Кто? — спросил Витька, хотя уже знал, что нельзя спрашивать: ответ всё равно упрётся в их дверь, в их восемь метров.

— Женщина с ребятишками, — сказал тот же голос. — Наши. На хлеб шли.

Его будто ударило изнутри ладонью в грудь — не больно, а так, чтобы остановить дыхание. Он сделал шаг. Второй. Вышел на площадку перед бараком — узкую, где летом — веники, а зимой — только следы.

На пустыре — люди, человек десять. Ещё бежали от соседних бараков. Впереди, на тропе к магазину, — пятно, как клочья, у которых рвётся край. Кто-то махал руками. Один голос — сиплый, почти без звука: человек кричит, но уже не может.

— За вилами! — крикнул кто-то рядом. — Палку! Палку дай!

Жердь от белья, ломик, лопата — хватали, бежали, падали, вставали.

— Витька! — дядя Коля схватил его за локоть. — Не смей!

— Там мама, — сказал Витька. И вырвался.

Наст под ногами был жёсткий, как стекло. Резал через валеночные носки — хотя на нём были только носки. Дышать было трудно: воздух был сразу холодный и горячий — внутри как от печки, снаружи как от открытой двери в мороз.

На тропе, метрах в двадцати, уже не шум. Тишина. Точка. Та, что громче крика.

Люди стояли полукругом. В середине — примятый наст, пятна — не красные, тёмные. Три маленькие фигурки сидели, прижавшись к друг другу. Одна — в платочке с мокрым от дыхания пухом. Вторая — в шапке, с шарфом, сбившимся на подбородок. Третья — в маленьком платочке, с куклой в руке — кукла мокрая. Сверху — женщина. Легла на них, как накрывают чем-то единственным тёплым. Плечи подняты. Руки — широко. Пальцы — в снег.

Волков уже не было.

Один — дальше, у кромки пустыря. Серый, вытянутый. Не похожий на собаку ничем — кроме четырёх ног. Стоял и смотрел в сторону леса. Шерсть на хребте — как трава после ветра. Он постоял секунду и ушёл — не побежал, а ушёл, оставляя провалы от лап.

— Пошёл! — крикнул кто-то ему вслед — бессмысленно.

— Не подходи, — сказала женщина из толпы. — Дети.

Анатолий сидел ближе к матери — как щит. Лицо — белое, губы — в тонкую линию, глаза — большие, взрослые. Галина — прижалась сбоку, шарф на носу съехал, иней прилип к щеке. Валя сжимала куклу за талию — крепко, как за канат. Она тихонько всхлипывала, как птица.

Галина вдруг расплакалась — не громко, судорожно, как человек, который был под водой и теперь натягивает воздух на грудь. Анатолий не заплакал. Он сидел и дышал часто-часто, будто отмерял дыханием «я тут».

Витька опустился на колени. Поднял Галине шарф — на рот, как мать. Придержал ладонью — чтобы не съехал. Валю он взял на руки — лёгкая, как всегда, когда подбрасывал её на раскладушке и боялся, что ударится о балку. Прижал к груди. Анатолия потрогал за плечо — тот кивнул: живой.

— Идём, — сказал Витька тихо. — Все идём.

— Мамы нет, — сказала вдруг Маруся, появившись из‑за спин — она бежала следом, как только услышала крик. Голос у неё был сухой, взрослый. — Мамы нет.

И сказала так, как говорят взрослые, когда им нужно что-то изменить словами. Это было не «мама умерла». Это было не «мамы нет» вообще — как будто она ушла. Это была констатация: то, что лежит на снегу, — это уже другая вещь.

— Санки, — сказала женщина из толпы. — Надо на санках.

— Где взять? — спросили.

— У Клавдии были, — отозвался кто-то. — У Гавриловых. Для младшего.

— Бегу, — сказал семилетний из другого барака — и побежал.

Старая дверь нашлась рядом — её вытащили из кладовки. Дверь стала санями. На неё положили Наталью Сергеевну — аккуратно, как она только что лежала на детях. Носки двери загнулись, как лыжи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.