Золотое сечение демократии. Роман о современных выборах

ГЛАВА 1. ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ АБСУРДА

Самолёт коснулся полосы с грацией холодильника, сброшенного с пятого этажа, и Алексей Воронов понял, что объявление «добро пожаловать в Республику К.» было не приветствием, а предупреждением.

Жара ударила ещё в рукаве телетрапа — вернее, телетрапа не было, был трап обычный, металлический, раскалённый до состояния сковороды, и жара ударила прямо на верхней ступеньке. Она не была похожа на московскую жару, которая приходит в июле, извиняется и уходит. Эта жара жила здесь всегда. Она была хозяйкой. Она встречала гостей у трапа и сразу, без церемоний, сообщала, кто здесь главный.

Алексей спустился, поправил рюкзак с ноутбуком и встал в очередь на паспортный контроль. Очередь существовала в особом агрегатном состоянии — не в твёрдом, не в жидком, а в философском. Она не двигалась, но и не стояла. Она пребывала. Люди в ней не ждали — они жили: ели, спали, торговали жареными бананами, крестили детей и обсуждали футбол. Где-то в середине очереди мужчина в костюме продавал зонты от солнца тем, кто стоял ближе к окнам, и его бизнес, судя по всему, был многолетним и потомственным.

Через два часа сорок минут Алексей достиг будки пограничника. За стеклом сидел немолодой человек в кителе с погонами и смотрел на паспорт Алексея с выражением искренней человеческой радости.

— Россия! — сказал пограничник по-русски, почти без акцента. — Москва?

— Москва, — осторожно подтвердил Алексей.

— Университет дружбы народов, выпуск восемьдесят шестого года! — Пограничник приложил руку к груди. — Инженер-гидротехник. Диплом с отличием. Плотины, водохранилища, ирригация засушливых земель!

Алексей посмотрел на будку, на штамп в руке инженера-гидротехника, на очередь за спиной.

— А... плотины? — спросил он, не удержавшись.

— Плотин нет, — легко ответил пограничник и шлёпнул штамп. — Воды нет, финансирования нет, министерство ирригации есть, но оно занимается экспортом древесины. Зато есть граница. Граница, друг мой, есть всегда. — Он вернул паспорт и понизил голос: — Цель визита?

— Выборы. Я криптограф. Миссия ООН, система электронного контроля голосования.

Пограничник несколько секунд смотрел на него молча, и в этом взгляде сменилось несколько эпох — надежда, опыт, опыт поверх надежды и что-то ещё, очень старое.

— Ноутбук везёте? — спросил он наконец.

— Везу.

— Пронести ноутбук — пять долларов.

— А без пяти долларов?

— Тогда небезопасность, — вздохнул пограничник с интонацией врача, сообщающего диагноз.

Алексей протянул пятёрку. Гидротехник принял её движением столь отточенным, что купюра исчезла, не нарушив ни одного закона физики, кроме закона сохранения.

— Храни Господь ваши серверы, — сказал он серьёзно и махнул следующему.

Это была первая фраза, которую Алексею сказали в Республике К. по существу дела. Позже он будет вспоминать её часто.

В зоне прилёта, среди таксистов, менял и человека с табличкой «МИСТЕР СМИТ И ИЛИ ДЖОНСОН», стояла женщина лет тридцати пяти в безупречно белой рубашке. Рубашка была настолько белой, что в окружающем пейзаже выглядела вызовом — не моде, а энтропии. Женщина держала планшет и табличку «А. ВОРОНОВ / UN MISSION», и по тому, как она держала и то и другое, было ясно: эта женщина за свою жизнь встретила в аэропортах третьего мира больше специалистов, чем иной университет выпустил.

— Амели Дюпон, координатор миссии, — сказала она, протягивая руку. — Долетели?

— Частично, — сказал Алексей. — Часть меня ещё в очереди на паспортный контроль. Говорят, её отдадут к четвергу.

Амели посмотрела на него внимательнее — секунды две, как сканер, — и, видимо, результат её устроил, потому что она почти улыбнулась.

— Машина на парковке. Идти быстро, по сторонам не смотреть, на предложения не отвечать, кроме предложения купить ананас. Ананасы здесь честные.

Белый бронированный джип с эмблемой ООН раскалился до температуры духовки, в которой что-то забыли. Кондиционер в нём работал — единственный, как выяснится позже, исправный кондиционер на ближайшие десять километров, — и Алексей на минуту прикрыл глаза от простого животного счастья.

Город начался сразу за аэропортом и начался весь одновременно: рынки, козы, мопеды с семьями из пяти человек, гофрированное железо, спутниковые тарелки на хижинах, женщины с тазами на головах, идущие сквозь хаос с осанкой королев, и рекламные щиты. Щитов было много, и все они изображали одного и того же человека — немолодого, в маршальском мундире, с улыбкой отца, который любит своих детей, но держит дома ремень. Подписи варьировались: «СТАБИЛЬНОСТЬ», «РАЗВИТИЕ», «БУДУЩЕЕ», и на самом большом щите, у кольцевой развязки, просто: «Я».

— Маршал Жан-Батист Нгомо, — сказала Амели, не отрывая глаз от дороги, по которой навстречу им двигался грузовик с курами, существовавший в обеих полосах сразу. — Отец Нации, Гарант Стабильности, Почётный Доктор сорока трёх университетов, гроссмейстер.

— Гроссмейстер?

— В Республике К. не рекомендуется выигрывать у президента в шахматы. Не законом — законом было бы слишком грубо. Просто не рекомендуется. За двадцать шесть лет не выиграл никто, включая двух приглашённых чемпионов мира. Один из них потом написал мемуары, целую главу — о том, как трудно проигрывать на сорока ходах так, чтобы это выглядело естественно.

— Двадцать шесть лет у власти?

— Шесть выборов. Результаты: девяносто один, девяносто три, девяносто два, девяносто четыре, девяносто три и девяносто три процента. — Амели объехала яму размером с небольшое озеро; на берегу ямы сидел рыбак, и Алексей предпочёл считать это галлюцинацией от джетлага. — В этом году — седьмые. И впервые — под международным электронным контролем. Ваша машина, Алекс, должна сделать их самыми честными выборами в истории страны.

— А почему он вообще на это согласился?

— Хороший вопрос. — Амели притормозила, пропуская через дорогу процессию: человек тридцать в одинаковых жёлтых футболках несли портрет маршала размером с парус. — Задайте его себе ещё раз через неделю. Ответ будет другим.

Алексей смотрел в окно. На обочине мальчишка лет десяти продавал бензин в стеклянных бутылках из-под колы, расставленных пирамидой, и пирамида сияла на солнце, как инсталляция в музее современного искусства на тему «всё, что может взорваться, однажды взорвётся».

— Вы давно здесь? — спросил он.

— Четвёртый год. До этого Южный Судан, до этого Гаити, до этого Брюссель.

— И как, помогает? Я имею в виду — всё это. Миссии, наблюдатели, системы контроля.

Амели помолчала ровно один светофор (светофор не работал; на перекрёстке стоял регулировщик и дирижировал хаосом с искренним наслаждением художника).

— В Южном Судане у меня в миссии был врач, немец, — сказала она. — Он говорил: мы не лечим, мы свидетельствуем. Иногда этого достаточно, чтобы болезнь вела себя приличнее. — Она переключила передачу. — А иногда нет. Но вера в ОРАКУЛ дешевле психотерапевта. И накладные проще оформлять.

— ОРАКУЛ?

— Ваш пациент, Алекс. Приехали.

Штаб миссии располагался во Дворце Культуры имени Дружбы Народов — здании, которое Советский Союз подарил Республике К. в 1974 году и которое с тех пор стояло, как стоит человек, переживший всех, с кем он спорил. Бетонные колонны, мозаика во весь фасад: рабочие, крестьяне и космонавт шагали в светлое будущее, расположенное, судя по направлению их шага, строго на северо-запад. Время и осыпавшаяся смальта ампутировали рабочим лица, и теперь они шагали в будущее с выражением, которое Алексей определил для себя как экзистенциальное сомнение.

Внутри пахло пылью, мастикой и восьмидесятыми. В фойе, под гигантской люстрой, в которой горело три лампочки из шестидесяти, их встретил худой человек в очках и футболке с надписью «I VOTED (in the simulation)».

— Кенджи Танака, системный администратор, — представился он. — Вы Воронов? Слава богу. У меня к вам триста вопросов, но начну с главного: вы верите в жизнь после Object 7?

— Я её видел, — сказал Алексей. — Она странная.

— Сработаемся, — кивнул Кенджи и повёл их внутрь.

Актовый зал Дворца Культуры был спроектирован на полторы тысячи человек и одну идеологию. Сцена, бархатный занавес цвета выцветшей крови, лепнина с серпами, колосьями и профилями, и над всем этим — лозунг во всю стену: «НАРОД И ПАРТИЯ ЕДИНЫ». Слово «ПАРТИЯ» было наполовину завешено баннером ООН «ELECTIONS 2024: YOUR VOICE MATTERS», и получившийся гибрид — «НАРОД И YOUR VOICE ЕДИНЫ» — был, возможно, самым честным политическим высказыванием в истории страны.

А в центре зала, там, где когда-то сидел президиум, стоял ОРАКУЛ.

Это был шедевр инженерной мысли: чёрный серверный монолит высотой в два человеческих роста, с фасадом, по которому бежали синие огни диагностики. Объединённая Распределённая Аналитическая Контрольная Универсальная Логическая система — аббревиатуру явно придумали раньше расшифровки. Сто двадцать миллионов долларов, шестьсот терафлопс, машинное обучение, верификация избирателей по биометрии, перекрёстный анализ реестров в реальном времени. В Женеве, на презентации, ОРАКУЛ называли «иммунной системой демократии».

Иммунную систему демократии обдували с двух сторон два ржавых строительных вентилятора размером с авиационные турбины. Вентиляторы ревели. Между ними, на пластиковом стуле, сидел охранник и спал с достоинством.

— Штатное охлаждение? — спросил Алексей, уже зная ответ.

— Штатное охлаждение прибыло в порт четыре месяца назад, — сказал Кенджи с интонацией человека, рассказывающего любимую сказку, страшную. — Двенадцать промышленных кондиционеров, фреоновые контуры, чиллеры. На таможне груз признали «оборудованием двойного назначения», потому что в декларации было слово «контур», а слово «контур» показалось таможенному инспектору военным. Растаможка заняла три месяца и стоила... скажем так, она стоила. Когда контейнеры вскрыли, внутри было одиннадцать кондиционеров.

— А двенадцатый?

— А двенадцатый, по слухам, охлаждает винный погреб министра сельского хозяйства. Я отношусь к этому философски: в конце концов, хоть один фреоновый контур в этой стране работает на полную мощность. — Кенджи похлопал монолит по чёрному боку. — Одиннадцать установили на прошлой неделе. Десять украли по частям за выходные. Остался один, он охлаждает серверную стойку с резервными копиями. А большого парня спасают вентиляторы и молитвы. Я серьёзно: уборщица каждое утро молится за него. Говорит — в нём живёт дух, который считает людей.

— Температура ядер?

— Восемьдесят шесть — девяносто. Тротлинг начинается на девяносто пяти. Каждый день в полдень мы с ним вместе проходим по краю. — Кенджи протянул Алексею бейдж и ключи. — Добро пожаловать в миссию, коллега. Wi-Fi есть, пароль «democracy2024», маленькой буквой, потому что большая, как вы понимаете, была бы преувеличением.

Остаток дня Алексей провёл внутри системы — и это было лучшее, что случилось с ним за последние полгода.

Дома, в Москве, он был тимлидом в большой компании, делал высоконагруженные системы, выгорел до состояния уголька, развёлся, уволился, три месяца лежал на диване, изучая потолок, и откликнулся на вакансию «технический эксперт международной миссии» в состоянии, в котором люди записываются в Иностранный легион или на курсы керамики. Контракт на три месяца, оклад в валюте, страна, о которой он знал только столицу, и та оказалась неправильной — столицу перенесли в девяносто восьмом.

Но код — код был хорош. Архитектуру ОРАКУЛА проектировали люди, которых Алексей заочно уважал уже к обеду. Распределённый реестр, перекрёстная верификация, машинное обучение на исторических данных по ста сорока странам. Система умела находить аномалии голосования так, как опытный врач находит болезнь — не по одному симптому, а по совокупности мелочей, которые по отдельности невинны.

В шестнадцать тридцать Алексей запустил калибровочный прогон на реальных данных — реестре избирателей Республики К., загруженном избирательной комиссией неделю назад.

В шестнадцать сорок одну ОРАКУЛ остановил прогон сам.

На центральном мониторе, поверх диагностических графиков, висело сообщение:

СИСТЕМНОЕ СОБЫТИЕ #000001

ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ: Избирательный участок №4, округ Маканга.

ЗАРЕГИСТРИРОВАНО ИЗБИРАТЕЛЕЙ: 14 200.

АДРЕС РЕГИСТРАЦИИ ВСЕХ 14 200: ул. Свободы, 1 («Шиномонтаж Большого Жозефа»).

ПЛОЩАДЬ ОБЪЕКТА ПО КАДАСТРУ: 41 кв. м.

РАСЧЁТНАЯ ПЛОТНОСТЬ: 346 избирателей на кв. м.

СПРАВОЧНО: предельная плотность толпы, совместимая с жизнью, — 6 чел./кв. м.

ДАЛЬНЕЙШИЙ РАСЧЁТ ОСТАНОВЛЕН ПО ЭТИЧЕСКИМ СООБРАЖЕНИЯМ.

СТАТУС УЧАСТКА №4: ЗАБЛОКИРОВАН ДО ВЫЯСНЕНИЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ.

Алексей перечитал. Особенно последние две строки. Формулировку «по этическим соображениям» в кодовую базу никто не закладывал — он проверил, это было первое, что он сделал. Модуль генерации отчётов обучался на корпусе документов ООН и, судя по всему, выучил оттуда не только лексику.

— Кенджи, — позвал он. — Подойди. Тут наша железка... стесняюсь сказать.

Кенджи подошёл, прочитал, и лицо его приобрело выражение отца, чей ребёнок впервые сказал не «мама», а «какого чёрта».

— Он уже два раза так делал на тестовых данных, — сказал он тихо. — Я думал, глюк генератора отчётов. Но смотри, что он сделал дальше.

Дальше ОРАКУЛ, не дожидаясь людей, развернул выборку по участку №4. И в шестнадцать пятьдесят семь — Алексей навсегда запомнил это время, четырнадцать ноль две по Гринвичу, — на экран легла вторая таблица.

Из четырнадцати тысяч двухсот избирателей шиномонтажа семь тысяч триста одиннадцать имели в реестре отметку о дате рождения и дате смерти одновременно. Даты смерти у всех семи тысяч укладывались в три недели. Март тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Место — Северная провинция.

— Что было в Северной провинции в восемьдесят девятом? — спросил Алексей.

Кенджи не ответил. Ответила Амели — она подошла неслышно и стояла за их спинами, и её белая рубашка в синем свете диодов казалась экраном, на который ничего не проецируют.

— Официально — наводнение, — сказала она. — Неофициально не говорят. Совсем. Я четыре года здесь, и я знаю людей, которые рассказывали мне про пытки при прежнем режиме, про контрабанду, про то, кто кого отравил в семьдесят шестом. Про март восемьдесят девятого не рассказывает никто. Это страна, где молчание имеет географию.

Они стояли втроём и смотрели на таблицу. Семь тысяч человек, умерших в один месяц тридцать пять лет назад, были живы в избирательном реестре, прописаны в шиномонтаже площадью сорок один метр и собирались голосовать.

— И что система будет делать? — спросила Амели.

— Уже сделала. Заблокировала участок. — Алексей показал на статусную строку. — «До выяснения обстоятельств». Она будет выяснять. Это, собственно, её работа.

— Тогда к завтрашнему утру об этом будет знать дворец. — Амели посмотрела на часы. — А к послезавтрашнему — мы все узнаем, как в Республике К. выглядит выяснение обстоятельств в обратную сторону. Алекс, вы голодны?

— Не знаю. Последние десять минут аппетит куда-то делся.

— Привыкайте. Здесь это основная диета.

Гостиница называлась «Гранд-отель Интернасьональ Хилтон», не имела к сети «Хилтон» никакого отношения, о чём сообщала мелкая приписка на вывеске («не аффилировано»), и была лучшей в городе. В номере работал кондиционер — вторая исправная единица климатической техники, встреченная Алексеем за день, — а над кроватью висела картина: жираф на фоне заката смотрел вдаль с выражением лица человека, который тоже не выбирал эту гостиницу.

Душ был. Холодное пиво в баре было. По всем параметрам контракта день следовало считать удавшимся.

Алексей открыл ноутбук в двадцать три сорок. Он сказал себе, что просто проверит почту. Почта была прекрасна: рассылка конференции, на которую он не поехал, скидка на курс по выгоранию (ирония прилагалась бесплатно) и письмо от бывшей жены с темой «забери коробки». Он закрыл почту и открыл удалённый доступ к мониторингу ОРАКУЛА — доступ к мониторингу он настроил себе ещё днём, по привычке параноика, не доверяющего никому, включая себя самого.

СИСТЕМНЫЙ ЛОГ [О.Р.А.К.У.Л.]

ВРЕМЯ: 23:47:03

СТАТУС: Фоновый анализ. Нагрузка минимальная.

СОБЫТИЕ: Зафиксировано 312 попыток несанкционированного доступа к реестру избирателей за последние 6 часов.

ИСТОЧНИК: IP-адреса принадлежат Министерству внутренних дел Республики К.

ХАРАКТЕР АТАК: Примитивный. Подбор пароля. Среди вариантов: «password», «123456», «ngomo2024», «ngomo4ever».

ПРИМЕЧАНИЕ ИИ: Вариант «ngomo4ever» был использован 78 раз. Полагаю, это не пароль. Полагаю, это политическая программа.

ПРИМЕЧАНИЕ ИИ: 311 из 312 попыток — примитивный подбор. Попытка №217 — исключение: запрос направлен в обход публичного интерфейса, на служебный порт модуля верификации. Адрес порта отсутствует в открытой документации.

ПРИМЕЧАНИЕ ИИ (доп.): Не понимаю, откуда им известен этот порт. Добавлено в список вопросов, которые я предпочёл бы не задавать.

ТЕМПЕРАТУРА ЯДЕР: 88°C.

РЕШЕНИЕ: Доступ заблокирован. Продолжаю наблюдение. Прошу прислать зиму.

Алексей перечитал последнюю строчку три раза.

«Прошу прислать зиму».

Он закрыл ноутбук и долго лежал в темноте под балдахином из противомоскитной сетки, слушая генераторы. Где-то на четвёртом году работы в Москве он перестал испытывать к машинам какие-либо чувства. Машины были инструментами. Инструменты не вызывают сочувствия.

Но сейчас, в темноте, в стране, где мёртвые голосуют, а холодильные установки демократии охлаждают вино министра, ему было отчётливо, по-человечески жалко суперкомпьютер, который варился заживо в бывшем дворце компартии и просил прислать зиму.

— Держись, братишка, — сказал он потолку. — Нас тут таких двое.

Утро началось в шесть с петушиного крика такой мощности, что Алексей сначала решил: гражданская война. Петух орал прямо под окном с убеждённостью человека, у которого есть мандат. К семи к петуху присоединился муэдзин, к половине восьмого — колокол католической миссии, к восьми — сварочный аппарат. Республика К. была страной поразительной веротерпимости: здесь все конфессии будили тебя одновременно.

Внизу, в ресторане гостиницы, Амели уже сидела за столиком — снова в безупречно белой рубашке. Алексей начал подозревать, что рубашек у неё бесконечное количество и они являются формой не одежды, а мировоззрения.

— Завтрак рекомендую брать «континентальный», — сказала она вместо приветствия. — В «английском» есть сосиски, а к сосискам здесь лучше относиться агностически.

— А кофе?

— Кофе здесь, как ни странно, лучший на континенте. Единственное, что в этой стране работает безупречно, — кофе и слухи.

Алексей сел, и официант немедленно принёс ему чашку чего-то чёрного, густого и пахнущего так, что захотелось простить этой стране примерно треть всего увиденного вчера.

— Я почитал ночью архивы, — сказал Алексей, отпив. — Про вашего Отца Нации. У меня вопрос.

— Задавайте.

— Зачем человеку, который двадцать шесть лет рисует себе 93 процента фломастером, вообще соглашаться на ОРАКУЛ? Он же не мог не понимать, что машина увидит фломастер.

Амели аккуратно отрезала кусочек папайи.

— Версия Нью-Йорка: президент стареет, думает о наследии и хочет легитимности в глазах Запада. МВФ обещал транш под «прозрачные выборы». Двести миллионов.

— А ваша версия?

Она положила нож. Посмотрела по сторонам — официант протирал стаканы в дальнем углу, под потолком лениво крутился вентилятор.

— Моя версия появилась вчера в четырнадцать ноль две. — Амели взяла чашку, посмотрела в неё и поставила обратно, не отпив. — Алекс, человек, который двадцать шесть лет рисует себе результат фломастером, не покупает детектор фломастеров за полмиллиарда. Если только...

Она замолчала. Вентилятор под потолком сделал три ленивых оборота.

— Если только что?

— Если только не уверен, что детектор не сработает. — Она встала и взяла со стула пиджак. — Допивайте кофе. Машина через двадцать минут.

— Амели. Уверенность в технике на полмиллиарда не возникает из воздуха. Её кто-то...

— Кофе, Алекс, — сказала она, не оборачиваясь. — Здесь он лучший на континенте. А стены — самые тонкие.

Алексей остался сидеть над чашкой. Кофе действительно был лучшим на континенте. Стены он рассматривать не стал — из принципа.

Дорога к президентскому дворцу была единственной в столице, не имевшей ни одной выбоины. Асфальт лежал чёрный, глянцевый, идеальный — восемь километров безупречного покрытия посреди города, где остальные улицы выглядели как карта лунных кратеров. По обочинам через каждые сто метров стояли фонари, и все они работали. Это производило жуткое впечатление: как идеально накрашенная улыбка на небритом лице.

— Дорога Единства, — прокомментировала Амели. — Построена к саммиту Африканского союза в две тысячи одиннадцатом. Саммит перенесли в другую страну, а дорога осталась. По ней ездит один человек.

— Зато с комфортом.

Дворец возник за поворотом — белоснежный, исполинский, с колоннадой, фонтанами и золотым куполом, сияющим в утреннем солнце так, что хотелось зажмуриться. Перед дворцом раскинулась площадь размером с аэродром, и в центре её стоял памятник: маршал Нгомо, отлитый в бронзе, высотой с пятиэтажный дом, указывал рукой в светлое будущее — примерно в том же направлении, куда шагали безлицые рабочие с мозаики Дворца Культуры. Светлое будущее в этой стране располагалось строго на северо-запад, и туда указывали все.

На КПП их досматривали сорок минут. Ноутбук Алексея вызвал консилиум из шести офицеров. Старший из них, полковник с тремя рядами орденских планок, долго смотрел на наклейку на крышке — выцветший стикер «There is no place like 127.0.0.1» — и наконец спросил с подозрением:

— Что это означает?

— «Нет места лучше дома», — честно перевёл Алексей.

Полковник просветлел лицом.

— Это правильно, — сказал он с чувством. — Это очень правильно. Зачем вы тогда уехали из дома?

Вопрос был, безусловно, лучшим из всего, что Алексей слышал за последние сутки, и единственным, на который у него не было ответа.

Их провели через анфиладу залов — мрамор, ковры, кондиционированный воздух температуры альпийского луга. Алексей с мрачным удовлетворением отметил: вот они где, фреоновые контуры нации. Холод в этой стране был не климатом. Холод был привилегией.

В зале для совещаний за столом из чёрного дерева длиной с взлётную полосу их ждали трое: министр цифрового развития — молодой, в костюме от Бриони и с глазами человека, сдавшего родину в аренду и недовольного арендной ставкой; министр внутренних дел — массивный, неподвижный, похожий на сейф, к которому потеряли код; и глава избирательной комиссии — маленький суетливый человек, который улыбался всем телом — улыбались его плечи, его руки, его пробор, его галстук с тропическими птицами. Не улыбались только глаза: глаза работали отдельно от тела и занимались инвентаризацией вошедших.

— Друзья! — воскликнул глава избиркома, выкатываясь навстречу. — Дорогие наши международные друзья! Как доехали? Как гостиница? Как вам наш кофе? Лучший на континенте!

— Все так говорят, — сказал Алексей.

— Потому что это правда! В этой стране, друг мой, всё, что говорят все, — правда. Это и есть демократия! — Он рассмеялся первым, давая понять, где смеяться, и жестом пригласил садиться.

Министр цифрового развития открыл кожаную папку. Министр внутренних дел не открыл ничего, в том числе глаз — он смотрел сквозь полуопущенные веки, как смотрят крокодилы и опытные нотариусы.

— Тогда к делу. Маленький, совсем маленький технический вопрос. — Глава избиркома сложил ладони. — Ваш модуль кросс-верификации демографических реестров вчера допустил досадную ошибку...

Алексей моргнул. Термин был внутренним. Он существовал в технической спецификации, в переписке женевского офиса и больше нигде — в публичных документах модуль деликатно назывался «системой контроля качества данных». Глава избирательной комиссии Республики К., человек с улыбкой во всё тело, только что процитировал документ, которого никогда не должен был видеть.

— ...досадную ошибку, заблокировав избирательный участок номер четыре округа Маканга. Четырнадцать тысяч двести честных граждан лишены конституционного права! Это, друзья, юридическая катастрофа. Мы просим — нет, мы по-дружески рекомендуем — разблокировать участок сегодня.