История одного "хочу"

Введение

В детстве у нас в Бийске говорили: «Где родился — там и пригодился». Взрослые бросали это как-то между делом, и никто особо не спорил. Ну и ладно, ну и правильно, наверное.

Мама водила меня в церковь, и там я слышал другое: что богатому в рай не попасть. Я запомнил это, кивал, но лет в пятнадцать начал тихо не соглашаться. Не вслух — просто внутри что-то щёлкало и говорило: ну а почему, собственно, нельзя? Почему обязательно нужно выбирать?

Тогда у меня была одна конкретная мечта. Не абстрактная, а прямо с картинкой в голове. Хорошо зарабатывать, раз в год куда-нибудь выезжать и ездить на иномарке. Причём под «иномаркой» я чётко понимал Toyota Corolla Fielder — точно такую, как у доктора из гаражей рядом с нашим домом. Доктором его называли все, хотя он работал в ветеринарке и давно уже оттуда ушёл. Он умел рассказывать истории так, что вокруг него всегда собирались люди. И машина у него была. И жизнь, как мне тогда казалось, была та самая.

Мама мне многое заложила. Она сама училась в Новосибирске, была отличницей, много поездила после университета. И она же первой сказала мне прямо:

— Ты можешь получить всё, что хочешь. Но только если будешь работать и не повторишь судьбу отца.

Про отца она говорила коротко и без лишних слов. Гены, мол, не очень. Она боялась, что я сопьюсь.

Я принял это. Не спорил. Просто решил: хочешь нормально жить — учись, работай, не бухай.

С тех пор я и живу. Принимаю решения, иногда умные, иногда так себе, иногда вообще не понимаю зачем — и потом разбираюсь с последствиями.

Эту книгу я пишу по двум причинам. Первая — личная. Хочу вернуться туда, где я ещё помню всё телесно: страх, кайф, стыд, злость, растерянность. Пока не забыл. Вторая — мне кажется, что какие-то вещи передаются не через советы и не через правила. А через атмосферу. Через то, как именно всё происходило. Вот я и попробую.

Мне сейчас 34 года. То, о чём мечтал в пятнадцать, я уже давно перерос. Но к тому, чего хочу сейчас, ещё иду.

Все люди в книге настоящие. Имена почти не менял, только там, где поставил звёздочку.

Отсчёт начинается с 1998 года. Мне семь лет. И именно тогда случилось первое, что по-настоящему всё перевернуло.

Глава 1. Точка отсчета

Чтобы читатель мог представить место, где начинается моя история, расскажу про Бийск. Алтайский край, Западная Сибирь. Город у самого предгорья — до Барнаула километров сто пятьдесят, до Горно-Алтайска ровно сто. Через город идёт Чуйский тракт, трасса М-52. За городом — Сростки, где родился Шукшин, а километров через шестьдесят уже начинаются настоящие горы. Город старый, основан Петром Первым в 1709 году как крепость. Сейчас тут живёт около двухсот двадцати тысяч человек.

Если смотреть по течению реки — левый берег это Заречье. Основная часть города на правом. Есть посёлок Нагорный, с него спускаешься к реке и попадаешь в Лесозавод. Место своеобразное — район гопников и цыган, местное гетто, одним словом. Дальше от Лесозавода начинается старый центр: имперские дома из красного кирпича, Успенский собор, здание банка, музей Чуйского тракта. Переулок Коммунарский делит старое от нового.

За двадцать третьим микрорайоном — табачная фабрика. Чуть дальше район вокзала, а ниже по реке Зелёный Клин, район помоложе. Многоэтажек выше девяти этажей в городе нет — всё больше девятиэтажки и рынки. Пятиэтажек ещё меньше.

В длину город почти восемнадцать километров — от Льнокомбината до промзоны. Но узкий, всего километра три в ширину. Заречье вообще полоска — километр в ширину и двенадцать в длину.

В двух километрах от города Бия с Катунью сливаются, и там рождается Обь.

Помню, как мама рассказывала мне всё это. Я спрашивал, она отвечала — спокойно, как будто читала вслух что-то давно выученное наизусть. Я слушал и запоминал. Не потому что интересовался географией. А просто это был её голос, и мне нравилось его слушать.

Тогда Бийск был для меня просто Бийском. Двор, школа, запах с завода, мальчишки из соседних подъездов. Другой жизни я не знал и особо не думал о ней.

А потом мама сказала:

— Мы переезжаем.

Для неё это была обычная фраза. Для меня в семь лет это звучало как будто земля немного сдвинулась под ногами. Всё останется на месте — река, кирпичные дома, Чуйский тракт. Но двор, в котором я знал каждый угол, перестанет быть моим двором.

Глава 2. Переезд

Мне было семь лет, и я не хотел никуда переезжать.

До этого мы жили все вместе — папа Вова, мама Люда, баба Валя и я — в доме на Подгорной. Три комнаты, большая кухня, посередине печь. Для меня это был весь мир. Там было тепло, там пахло хлебом, там я знал каждый угол.

Папа в последнее время пил. Мама пыталась что-то с этим сделать, но каждый раз упиралась в бабу Валю — папину маму. Та вставала на защиту сына намертво, и у них начинался один и тот же разговор, который я уже знал наизусть.

— Если бы не вы, он бы не пил, — говорила мама.

— Буду заступаться и буду, — отвечала баба и отмахивалась.

Этот спор не заканчивался никогда. И в какой-то момент мама приняла решение. Когда на работе ей дали квартиру, она сразу начала там ремонт. Папа поначалу не воспринял всерьёз.

— Люсь, ну что ты придумала, — усмехнулся он.

Потом понял, что она не шутит.

— Люсь, да куда вы поедете, оставайтесь, — уже мягче говорил он.

— Люд, останьтесь, — вторила баба.

Я вцепился в мамин халат и тоже попросил остаться. Она была твёрдая как стена. Решение принято.

20 августа 1998 года. Я проснулся с каким-то неприятным ощущением в груди — сразу вспомнил, что сегодня. Солнце светило, но уже не по-летнему, желтоватое такое, как бывает в конце августа, когда лето уже почти всё.

К двум часам во двор загрохотал бортовой газик. Папа с дядей Витей и водителем начали выносить вещи. Дядя Витя был двоюродным братом мамы. Шкаф, холодильник, диван, зелёный ковёр, стулья, столы. Я стоял в углу и смотрел, как комната постепенно пустеет. Пол скрипел, ножки мебели стучали по доскам, и в опустевшей комнате появился странный звук — эхо. Раньше его не было.

Мы с мамой сели в кабину. Папа с бабой вышли проводить. Я поднял руку — они помахали в ответ. Баба быстро смахнула слезу платком. Я отвёл взгляд.

Двигатель загудел, и дом на Подгорной медленно поплыл назад. Сначала пропала калитка, потом крыльцо, потом окно кухни, где по вечерам всегда горел жёлтый свет. Я смотрел, пока дом не скрылся за поворотом.

В груди было пусто. Как будто вместе со шкафом и диваном вынесли ещё что-то, чему я тогда не знал названия.

Машина выехала на дорогу. Через двадцать минут мы въезжали на улицу с незнакомым названием — Ударная.

Глава 3. Вечер в новых стенах

Газик трясся на кочках, я сидел и смотрел в окно. Мимо проплывали улицы, заборы, редкие прохожие. Водитель с дядей Витей о чём-то разговаривали, мама молчала, я тоже молчал.

— Мам, а мы куда едем?

— На Ударную. Там теперь будем жить.

Я не знал, где эта Ударная. Но почему-то сразу вспомнилось — ребята во дворе называли тот район Кровосоской. Почему именно так, я тогда не знал. Просто запомнил слово.

За поворотом выросла стена. Не настоящая — четыре девятиэтажки, стоящие в линию, метров на семьсот. Для меня это казалось огромным.

— Китайская стена, — сказала мама. — Видишь, какая длинная?

Я прижался к стеклу и смотрел.

Машина свернула во двор белой пятиэтажки с плоской крышей. Это было общежитие — мама получила его от работы, от «Полиэкса». На входе сидел вахтёр, который знал всех по именам. Потом я часто буду подходить к нему и просить позвонить маме. Он кивал, я набирал номер, трубку брали, я говорил «Людмилу Михайловну можно?» — и кто-нибудь на том конце провода кричал: «Людмила Михайловна, это сынок».

Внутри — розовые обшарпанные стены, тусклый свет, длинный коридор с запахом, который ни с чем не спутаешь. Старая краска, подъезд и чужие ужины — всё вместе. Общежитие делилось на два крыла, в каждом крыле по четыре комнаты. Общие мойки, общий туалет — то лампочку выкрутят, то затопит. В правом крыле окна с кирпичной кладкой вместо стекла. Мне было туда страшно заглядывать.

Мама открыла коричневую дверь ключом с круглым зубчатым концом. Щёлк-щёлк — два оборота. За ней ещё одна дверь, деревянная.

— Ну, заходи, — сказала она.

Комната семнадцать квадратных метров. Свежая краска, запах ремонта — мама с дядей Витей делали его целый месяц. За окном кричала детвора, гоняла мяч.

К вечеру все разошлись. Мебель расставили по периметру — вошло всё, хоть и впритык. Мама ушла в магазин, я остался один на диване и смотрел на пустые стены. Через тонкие стены доносились голоса соседей — кто-то смеялся, хлопала дверь, гремела посуда.

Вечером мама сварила горошницу. Мы ели за маленьким столиком, я всё время прислушивался к звукам за стеной.

— Ничего, привыкнем, — сказала она — больше себе, чем мне.

Я кивнул и доел, хотя есть особо не хотелось.

Перед сном лёг на диван, уставился в потолок. Думал — какие тут дети, куда я пойду завтра утром, как это всё вообще будет.

За стеной кто-то заговорил, потом кашлянул — и стало тихо.

Я закрыл глаза.

Глава 4. Первое сентября

— Сынок, вставай — штанишки одевай, — пропела мама, и в голосе не было никаких сомнений, что я сейчас же поднимусь. — Пора в гимназию.

За окном был понедельник, первое сентября 1998-го. Ветер наклонял деревья, на стекло падали редкие упорные капли. Вставать не хотелось.

— Вставай-вставай, Соня, — повторила мама и стянула с меня одеяло.

Я поёжился и поплёлся в общую мойку. Узкий коридор, серые стены, запах влажного полотенца и чего-то варёного из соседней комнаты. У зеркала я намазал щётку пастой, начал чистить зубы — в конце коридора приоткрылась дверь, кто-то вышел покурить, щёлкнула зажигалка, и через щели потянуло дешёвыми сигаретами.

Я учился в православной гимназии — единственной не только в Бийске, но и во всём Алтайском крае. Попал туда ещё в шесть лет, в 1997-м, когда гимназия существовала всего год. Первый набор был в 96-м, я шёл во втором. Тогда старшими в гимназии были второклассники — ребята на год меня старше.

Директором был Афонин Николай Иванович, он же вёл историю у младших классов. Духовником — отец Вячеслав Трубин, преподавал Закон Божий. Вместо обычной линейки каждое утро начиналось с молебна. В понедельник, среду, четверг и пятницу — минут двадцать. По вторникам, когда приходил батюшка, растягивалось до сорока. Перед каждым уроком молились «Царю Небесный», после пели «Достойно есть».

Форма у мальчиков — чёрный китель с подшитым белым воротничком и чёрные брюки. Воротничок подшивала мама, сам я не умел. За отсутствие формы могли отправить домой.

Вместо столовой — трапезная. После третьего урока шли туда, вставали в очередь, молились перед едой и после. В праздники шли в храм — Успенский, на улице Советской. Накануне стояли вечернюю, уходить можно было после помазания. Утром стояли в Никольском пределе шеренгами — маленькие впереди, старшие сзади.

Всего в гимназии училось человек сто двадцать. По сравнению с обычной школой — почти пустота. Я оказался там, потому что мама забрала меня из детсада, где я постоянно болел, и отдала в православные ясли при гимназии. Переход в первый класс стал просто следующим шагом. Учился бесплатно — у семьи был статус малообеспеченной.

Тогда я не думал, что гимназия какая-то особенная. Утренние молитвы, форма, запах ладана в коридорах — для меня это было просто нормально. Просто моя школа. В которую в то сентябрьское утро я снова шёл под дождём.

Фотоархив (главы 1–4)

Эти фотографии помогут увидеть места, о которых шла речь в первых главах: нашу общагу на Ударной, длинный коридор, общую мойку и храм при православной гимназии.

Перейдите в фотоархив, если хотите ненадолго оказаться рядом со мной в том времени.

Глава 5. Автобус №27 без номера

Осень в Бийске шла своим чередом. Дожди, мокрый асфальт, редкое солнце. Утром вставал, ел что-то на скорую руку, мама собиралась на работу в «Полиэкс».

Ближе к середине сентября после уроков я решил к ней заехать. «Полиэкс» стоял в промзоне, на улице с названием, которое звучало как из кино — Гейдек Штрассе. Четырёхэтажное здание тогда казалось мне чуть ли не небоскрёбом. Широкие лестницы, люди с папками, запах краски и бумаги. Плановый отдел на одном из этажей, в окнах торчат кондиционеры — как боковые зеркала у иномарок.

— Мам, можно поиграть? — спросил я, едва поздоровавшись.

— Можно, только не мешай работать.

Одна из сотрудниц посадила меня за компьютер, включила простенькую игру. Я сел перед квадратным монитором с таким видом, будто мне дали космический корабль.

Вечером ехали домой в двадцать седьмом автобусе. Номера на нём не было — просто зелёный «Икарус». За окном серые склады, редкие фонари, лужи. Мама смотрела в окно и вдруг говорит:

— Сейчас-то добираться легко. А вот раньше…

— Раньше — это когда?

— Когда я в Луговском жила. Я ведь там родилась — деревня Луговское, Зональный район.

Про деревню я слышал, но редко.

— И что, совсем далеко?

— Да не то чтобы далеко — просто зимой беда. Дорогу переметёт, автобус застрянет, и всё. Тогда за нами лошади с санями приезжали, километров двенадцать везли до поворота.

— Двенадцать километров на санях?

— Ага. И чтобы не мёрзли — давали одну бутылку водки на всех. По чуть-чуть, только согреться.

Мы засмеялись.

Я тут же вспомнил один случай, который был почти про то же самое. Мама уезжала к деду Мише в деревню, договорились — приедет к двум, я встречу её у гимназии.

Два часа — нету. Три — тоже. Я выходил к остановке, возвращался, снова выходил. Ветер, снег с дождём, лужи. Четыре часа. Пять. Уже не знал, куда себя деть.

К половине седьмого мама появилась в дверях — уставшая, но с улыбкой.

— Ой, сынок, это целая история. Автобус застрял, потом на санях до поворота, потом ещё час на другом тряслись.

— Ну прямо как в твоём детстве, — сказал я.

— Вот-вот, — засмеялась она. — Только без водки.

Шли домой и шутили про эти экспедиции. Мама умела вот так — из любой ерунды сделать историю, над которой можно смеяться.

Глава 6. Старый немец за 500 рублей

В начале второго класса в нашу гимназию стали приходить преподаватели из музыкальных школ. Не мы к ним — они к нам. Прямо в середине учебного дня заходили в класс: кто с гитарой, кто с папкой нот, кто с баяном. Даже хор набирали.

Вечером мама сказала:

— Сынок, надо тебе в музыку пойти. Музыка развивает.

— На что?

— На баян.

— Ну — ладно, — пожал я плечами. Баян и баян, какая разница.

Через пару дней всех, кто согласился, повели на первое занятие. Проходило оно в спортзале. Мы расселись на длинной лавке у стены. Я, если честно, волновался — так, что ладони стали мокрыми.

В зал зашла невысокая женщина с аккуратной стрижкой и добрыми глазами. В руках у неё был чёрный блестящий инструмент.

— Это не баян, это аккордеон, — сразу поправила она, заметив наши перешёптывания. — У баяна справа кнопки, а у аккордеона клавиши, как на пианино.

Я кивнул. Но для родственников он всё равно ещё лет десять оставался «баяном».

Аккордеон оказался тяжёлым — не то чтобы неподъёмным, но такой, что долго без ремней на нём не поиграешь. Учительницу звали Лилия Владимировна. Она была из тех, кто умеет работать с детьми так, что не сбежишь после первого урока. Могла пошутить, могла похвалить, могла и строго сказать, если сидишь «как мешок с картошкой».

— Привыкай, — сказала она, когда я чуть не уронил инструмент. — Серьёзная вещь. Зато как заиграешь — сам себе завидуешь.

Занимались мы прямо в гимназии, в том же спортзале, два раза в неделю по часу. Первые звуки были смешными — то булькают, то хрипят. Я хмыкал, Лилия Владимировна спокойно отвечала:

— У всех так. Через пару месяцев сыграешь «Во саду ли, в огороде» — и все будут хлопать.

Веселье началось, когда она выдала тетрадь с домашними заданиями.

— Чтобы был толк — надо играть дома, — сказала она.

— А дома-то на чём? — удивился я.

Пришлось покупать свой аккордеон. Нашли по объявлению — пятьсот рублей. Поехали смотреть. Инструмент был видавший виды, с дыркой в мехе. Но взяли.

— Дырка — не беда, — сказал мастер в мастерской «Ремонт обуви». — Щас подлатаем.

Подлатали. И выяснилось — добротный немецкий аккордеон 1986 года. Лилия Владимировна, увидев, уважительно кивнула:

— Отличная вещь. Береги.

Дома он стоял в углу в чёрном потёртом чехле. Я вытаскивал его, закидывал ремни на плечи и иногда честно репетировал гаммы, а иногда просто гонял мех туда-сюда, придумывая свои мелодии. Соседи стучали по батарее — то ли в такт, то ли с просьбой потише.

Я думал, что так и будет — два раза в неделю аккордеон в спортзале, домашка на старом немце и терпеливые соседи. Но в какой-то момент всё изменилось — и мы перестали заниматься в гимназии.

Глава 7. Черный внедорожник в сером городе

Наступил октябрь. Холодные ветра, мокрые листья под ногами, короткие дни. В тот день небо полностью затянуло тучами.

К обеду разыгрался сильный ветер. Деревья наклонялись почти до земли, гудели стёкла, и вдруг в классе погас свет. Мы переглянулись — у кого-то глаза округлились, кто-то прыснул со смеху. Учительница сказала:

— Сейчас будет сильный дождь или град, сидим спокойно.

Взрослые тревожатся, а детям в такие моменты кажется, что начинается приключение. Всегда так.

В гимназии приняли решение — детей по домам развезут родители. Нас прямо в коридоре распределяли, кто с кем поедет. Меня определили к отцу Тани. Она училась классом ниже, в первом — тихая девочка, которую я почти не знал.

Вышли на улицу. Ветер ревел как огромный мотор. К крыльцу подъехал чёрный Land Cruiser — сотый, самый свежий, только-только вышедший. Для 1998 года это было как космолёт, внезапно оказавшийся на улицах Бийска.

— Поехали, — спокойно сказал отец Тани.

Я сел в машину.

Салон светился огнями. Цветной дисплей. Для меня это был шок — у нас дома даже простого чёрно-белого телевизора не было, а тут такое. Машина тронулась, двери сами заблокировались. Всё ощущалось иначе — массивно, быстро, уверенно.

Я сидел и думал — кто он вообще? Откуда у него такая машина? Большой бизнесмен? Или, может, водитель в какой-то фирме, которая может себе такое позволить? Даже если водитель — всё равно невероятно.

Украдкой глянул на электронные часы. Обычно дорога домой занимала у меня почти пятьдесят минут — дойти пешком до вокзала, зайти в киоск, поглазеть на «Montana» за сорок рублей, потом ждать трамвая и ехать. А тут — семь с половиной минут. Я засёк специально. Семь с половиной.

Ветер гнал тучи, чёрный внедорожник мчался вперёд, а я сидел и думал — будет ли у меня когда-нибудь такая машина? Как вообще на такое зарабатывают? Смогу ли я?

Раньше я про такие вещи вообще не думал. А тут вдруг понял — есть люди, которые живут совсем по-другому. И между мной и ними огромная дистанция: деньги, возраст, опыт — всё другое.

Но пока мы ехали, я всё время возвращался к одной мысли: как люди вообще приходят к такой жизни? Я тогда ещё не понимал, как это делается. Но крепко об этом задумался.

Глава 8. Между креслом и мечтой

Выйдя из чёрного «Ленд Крузера», я с трудом открыл дверь в подъезд — вернее, сначала в вахтовую комнату, откуда всегда вёл путь к квартирам. Позвонил маме, сказал что уже дома. Поднялся на третий этаж.

Я разулся, снял ветровку и упал в кресло. Мыслей было много, но ни одну не удавалось поймать — всё крутилось в голове, как листья на ветру.

Огляделся вокруг.

В комнате стояли два кресла, холодильник «ЗИЛ» — давно не работал — и большой шкаф с шифоньером вдоль стены. У окна мой рабочий стол, рядом тумбочка с маленьким телевизором. Цветного у нас не было, и даже этот — с антенной и дрожащим изображением — казался тогда чудом. Дальше диван и маленький столик с плиткой.

Сначала у нас вообще был самодельный обогреватель — половинка керамической трубы с натянутой спиралью. Иногда её приходилось связывать проволокой, а трогать провода было опасно — могло шарахнуть так, что искры из глаз.

Тараканы были привычным фоном общаги. Днём их почти не видно, но ночью стоит включить свет — и по стенам, по полу начинают разбегаться десятки. Отрава не помогала — они приходили от соседей. Даже в холодильнике, который мы почти не использовали, стоял характерный запах — чего-то затхлого. Зимой продукты держали за форточкой. Иногда их клевали вороны, а бывало — соседи подцепляли и уносили.

Окно было большое, разделённое на две части, справа маленькая створка. На зиму заклеивали бумагой, промазанной мылом, щели затыкали тряпками, подтыкали ножом. Возни много, но зато становилось тепло и уютно.

Из окна открывался вид на двор. В центре стоял огромный советский «корабль» с трубой и смотровой площадкой наверху. Мы туда лазили, хотя конструкция шаталась так, что сердце замирало — высота с двухэтажный дом, всё скрипело и качалось. Но именно туда всегда тянуло.

Сбоку тянулись ещё общаги — справа коричневая, слева белая. Там были малосемейки: своя крохотная кухонька и туалет. А у нас только общие удобства на этаже — в комнате ни воды, ни душа, только свет.

Я снова посмотрел на комнату. Обшарпанный шкаф, тараканы. Пару часов назад я сидел в «Ленд Крузере» с цветным дисплеем и самоблокирующимися дверями — а теперь снова здесь.

Пропасть была огромной. Я откинулся в кресле и ещё раз оглядел комнату.

Вот с такого места у меня всё начиналось.

Глава 9. «Тоська, всё будет»

Пятницы я ждал всю неделю. Потому что пятница значила одно — после уроков я еду не на Ударную, а к папе с бабой, на Подгорную. Два дня отдыха, вкусной еды от бабы и вечерних разговоров с папой.

В тот раз погода вдруг наладилась — тёплый осенний день, воздух прозрачный, солнце мягкое, уже не летнее.

Дорога до Подгорной была отдельным приключением. Сначала выходил из школы и шагал к железнодорожному вокзалу — там всегда шумно, взрослые спешат, гремят чемоданами, пахнет пирожками из буфета. Потом железнодорожные линии, которые мы с ребятами перепрыгивали, будто это не рельсы, а полосы препятствий. Чуть дальше магазин «Тампо» — у входа всегда стояли люди с сетками, оттуда тянуло хлебным запахом. За ним «Кирпичный», рядом постоянно толпились взрослые. Дальше гаражи — бензин и железо — и уже за ними двор. А там баба у ворот и папа в своей куртке.

— Ну, Тоська, пришёл? — папа улыбнулся, глядя на меня добрыми глазами.

— Пап, слушай, тут история есть! — выдохнул я, ещё запыхавшись с дороги.

Папа был высокий и стройный — метр восемьдесят три, килограммов восемьдесят. Сильные руки, широкие плечи. Когда брился, на следующий день щетина уже кололась. Я в детстве любил тереться об неё щекой — больно, но почему-то приятно. Он всегда казался надёжным. Курил, любил пиво, иногда напивался — но всё равно оставался добрым, настоящим. Работал много, но никогда не гнался за деньгами, не мечтал ни о каком бизнесе. Жил просто, но жил с душой. И с ним было спокойно.

Я гордился, что у меня есть папа. У многих ребят его вообще не было, и я иногда ловил себя на мысли, что мне даже стыдно радоваться этому. Мы хоть и жили отдельно — но папа был. Добрый, открытый, настоящий.

— Два дня назад меня подвезли домой на «Ленд Крузере», — начал я сбивчиво. — Представляешь, чёрный джип, огромный, внутри как космос.