Декрет. Инструкция по выживанию для сапера

Эта книга – Папам для Пап и о Папах

Тем, кто уходил в декрет, думая, что это отпуск, а обнаружил себя в самом пекле, без карты, без подкрепления, но с огромным запасом терпения, о котором и не подозревал.

Тем, кто открывает баночку с пюре одной рукой, а второй удерживает ребёнка от прыжка с дивана.

Тем, кто в три часа ночи стоит на кухне под звук дождя из телефона и не знает, почему плачет малыш.

Тем, кто научился различать двенадцать видов плача и до сих пор иногда ошибается.

Тем, кто впервые надел слюнявчик задом наперёд и получил замечание от Главнокомандующего песочницы.

Папам, которые не знали, как менять подгузники, а теперь делают это с закрытыми глазами.

Папам, которые боялись тещи, а теперь пьют с ней чай на кухне и обсуждают тактику боевых действий.

Папам, которые случайно научились готовить, стирать, убирать и параллельно играть в конструктор.

Папам, которые выходили из дома за сорок минут, а теперь собирают коляску, ребёнка и рюкзак за семь.

Тем, кто уставал так, что не мог вспомнить своё имя, но никогда не забывал купить подгузники.

Тем, кто смотрел в глаза орущему ребёнку и видел в них не манипуляцию, а крик о помощи.

Тем, кто понял, что быть отцом – это не подвиг. Это просто быть рядом. Каждый день. Даже когда нет сил.

Тем, кто ошибался, записывал ошибки в Красную книгу и продолжал идти дальше.

Тем, кто нашел своих – в парке, в песочнице, в чате «Папы не сдаются». И понял, что вместе легче.

Особенно – папам в декрете. Тем, кто сейчас читает эти строки, пока ребёнок спит, а кофе остывает в кружке. Тем, кто держит на руках сопящее чудо и не знает, как жил без него раньше.

Вы справляетесь. Даже когда кажется, что нет. Вы – герои. Не потому что вы надели маску и спасли мир. А потому что вы каждый день выбираете этот мир – с кашей на стенах, с «Синим трактором» на повторе, с маленьким человеком, который учит вас быть лучше.

Я посвящаю эту книгу своему Мише – за то, что он сказал « Папа». Случайно. Но это засчитывается.

И всем папам, которые однажды услышат это слово. Оно того стоит.

Вы справитесь. Мы справились.

Дорогой читатель.

Если ты держишь эту книгу в руках – значит, ты или сам прошёл через декрет, или готовишься к нему, или просто хочешь понять, что происходит в голове у человека, который уже третий час укачивает ребёнка под «Синего трактора» и не помнит, как его зовут.

Я – тот самый человек. Точнее, его прототип. Глеб – это собирательный образ всех мужчин, которые когда-либо оставались один на один с годовалым ребёнком, с грудой подгузников и с чувством, что они ничего не умеют. Я был топ-менеджером, потом стал папой в декрете. И честно скажу: второе оказалось сложнее.

Эта книга начиналась как дневник. Я писал его для себя, чтобы не сойти с ума, чтобы структурировать хаос, чтобы запоминать ошибки и не повторять их. Я писал ночью, когда Миша наконец засыпал. Я писал на кухне, в телефоне, пока каша грелась в микроволновке. Я писал, потому что иначе эти дни, недели, месяцы превратились бы в одно бесконечное «когда же это закончится».

Но однажды я понял: это не закончится. И слава богу.

Потому что именно в этом хаосе, в этих истериках, в этих банках разбитого варенья, в этих бессонных ночах – там, где я меньше всего ожидал – я нашёл себя. Настоящего. Не того, который управлял проектами и носил пиджак. А того, который может открыть пюре одной рукой, успокоить трёх орущих детей одной погремушкой и уснуть на полу, обняв спящего сына.

Эта книга – не инструкция. Не пособие по выживанию. Это просто история. История о том, как взрослый человек, привыкший всё контролировать, понял, что контроль – это иллюзия. История о том, как война с бытом превратилась в мир с жизнью. История о том, как невыносимый, казалось бы, период стал самым лучшим.

Я не знаю, сколько у вас детей – один, двое или трое. Я не знаю, в декрете вы или в офисе, Папа вы или мама, или, может быть, только готовитесь к этому испытанию. Но я знаю одно: вы справитесь. Не потому что вы супергерой. А потому что в вас есть то, что было во мне – упрямство, любовь и способность признавать, что ты ничего не умеешь, и учиться заново.

Декрет – это не отпуск. Это командировка в страну, карту которой никто не выдаёт. Я уехал туда на год, а пробыл, кажется, целую жизнь. И вернулся оттуда другим. Лучше? Не знаю. Но точно настоящим.

Спасибо, что прошли этот путь вместе со мной. Спасибо, что смеялись над моими ошибками, переживали за Мишу, верили, что у нас всё получится. У нас получилось. И у вас получится.

А если будет совсем тяжело – помните: в любой непонятной ситуации включайте «Синий трактор». И всё наладится.

Не сразу. Но наладится.

С теплом,

Анатолий Шигапов

Глава 1. Операция «Преемственность поколений»

Из боевого дневника Глеба:

«Если тебе кажется, что ты всё контролируешь, значит, ты просто ещё недостаточно долго сидишь в декрете. Первая запись делаю на фоне криков «дай-дай-дай» и звука падающей кастрюли. Пока жив. Пока не сломлен. Это не дневник. Это журнал боевых действий».

Разведка боем началась в прошлую пятницу в 21:47. Именно тогда жена – в дальнейшем будем называть её «Центральный штаб» – озвучила вводные.

– Глеб, нам нужно поговорить.

Я тогда сидел за ноутбуком и доделывал отчёт по внедрению ERP-системы для одного из наших региональных филиалов. Цифры сходились, риски были просчитаны, график утверждён. Я чувствовал себя капитаном атомного ледокола, который уверенно ведёт судно через ледяные поля бизнеса. За моей спиной было пятнадцать лет в корпоративном секторе, три года в «горячей точке» управления проектами и чёрный пояс по майнд-мэппингу. Я умел управлять хаосом. Я умел превращать неопределённость в структурированные процессы.

Я не знал ровным счётом ничего.

– Слушаю, – сказал я, не отрываясь от экрана.

– Я выхожу на работу.

Я кивнул. Это не было новостью. Жена – финансовый директор крупного девелопера – брала паузу на полтора года после рождения Миши. Полтора года – это восемнадцать месяцев, пятьсот сорок восемь дней, тринадцать тысяч сто пятьдесят два часа, если считать без перерывов на сон. Большая часть этого времени прошла в режиме «мама-ребёнок-бесконечные-консультации-педиатров-и-ночные-дежурства». Я, как ответственный отец, участвовал в процессе фрагментарно: присутствовал на выписке, менял подгузники в выходные, героически гулял с коляской по часу, пока жена принимала душ. Я был скорее «силами быстрого реагирования», чем постоянным гарнизоном.

– Я решила, что ты возьмёшь декрет.

Тут я оторвался от экрана.

– Прости, что?

– Декрет. Отпуск по уходу за ребёнком до трёх лет. По закону его может оформить любой из родителей. Я зарабатываю больше, ты сейчас на фрилансе, проекты подходят к концу. Логически это единственное разумное решение.

Я закрыл ноутбук медленно, как сапёр, обезвреживающий бомбу, в которой он не уверен.

– Ты предлагаешь мне, мужчине, который управлял бюджетами по двести миллионов, сидеть дома с годовалым ребёнком?

– Я предлагаю тебе, мужчине, который умеет управлять рисками, заняться управлением нашим сыном. Это сложнее, чем бюджеты, поверь.

Я хотел возразить. У меня наготове был целый арсенал аргументов: социальные стереотипы, карьерные перспективы, мужская самооценка, в конце концов, просто отсутствие опыта. Но я посмотрел на неё. Под глазами были круги глубиной Марианской впадины. За последние полтора года она похудела на десять килограммов, хотя раньше сидела на диетах безрезультатно. В её взгляде читалась такая степень усталости, которую я видел только у разведчиков после трёхсуточных рейдов.

– Это временно, – добавила она. – Ты справишься. Ты же у меня умный.

Это была классическая тактическая уловка «подъём самооценки перед приказом». Я её знал, потому что сам так делал с подчинёнными. Но я попался.

– Хорошо, – сказал я. – Давай составим план.

Выдержка из боевого дневника:

«Ключевая ошибка на этом этапе – недооценка противника. Я считал, что раз умею считать риски, то смогу спрогнозировать ситуацию. Я не знал, что риски здесь не просчитываются. Они материализуются из воздуха в момент, когда ты думаешь, что всё идёт по плану».

Подготовка заняла две недели. Я подошёл к процессу с привычной скрупулёзностью.

Сначала я составил SWOT-анализ предстоящей миссии.

Сильные стороны:

Наличие годового запаса пюре и каш (жена закупилась на распродаже в «Детском мире», освободив полку в кладовке, где раньше хранились мои инструменты).

Наличие подробной инструкции по режиму дня (распечатана и ламинирована – спасибо жениной педантичности).

Мой опыт работы в условиях многозадачности.

Физическая подготовка (кандидат в мастера спорта по рукопашному бою, теоретически должен помогать).

Слабые стороны:

Полное отсутствие навыка открывания детского пюре одной рукой.

Неспособность определить причину плача по звуку (для меня все детские крики звучали как сирена воздушной тревоги).

Паническая боязнь подгузников категории «сюрприз».

Отсутствие легального способа выйти из дома быстрее чем за сорок минут.

Возможности:

Укрепить связь с ребёнком.

Наконец выучить все слова из песенок «Синий трактор».

Похудеть (по слухам, декрет – это марафон, а не спринт).

Написать мемуары (если выживу).

Угрозы:

Потеря профессиональных навыков.

Деградация речи до уровня «маси-пуси».

Развод (статистика утверждала, что декрет – испытание для брака похлеще ипотеки).

Теща.

Последний пункт я выделил красным, хотя тогда ещё не понимал, насколько пророческим окажется это предчувствие.

Жена провела для меня трёхчасовой инструктаж. Он включал:

– демонстрацию работы с молокоотсосом (я сделал вид, что понял);

– лекцию о температурном режиме смеси (37 градусов, не выше, иначе ферменты, я записал);

– тактику ведения переговоров с ребёнком во время купания;

– карту расположения детских товаров в ближайших магазинах;

– и, самое главное, «Кодекс выживания в песочнице» – свод негласных правил общения с местными мамочками.

– Если кто-то скажет, что Мише холодно, не спорь. Кивай и говори: «Да, вы правы, надо утепляться». Если кто-то скажет, что пора вводить прикорм по-своему, благодари за совет и делай по-нашему. И никогда, слышишь, никогда не обсуждай чужих детей. Это как религия и политика одновременно.

Я кивал, записывал, чувствуя себя агентом под прикрытием, которого забрасывают во враждебный тыл с легендой и явками.

– И ещё, – жена помедлила. – Мама сказала, что приедет помогать. На недельку.

Внутри меня что-то ёкнуло.

– А можно без этого?

– Глеб, ты не справишься один. Никто не справляется один. Это не стыдно. Это реальность.

Я промолчал. Я был уверен, что справлюсь. Я же управлял людьми, процессами, бюджетами. Какой-то годовалый ребёнок – это же просто маленький человек, который ест, спит и ходит в подгузник. Сколько там сложного?

Из сноски аналитика:

«Исследования показывают, что 87% мужчин, впервые уходящих в декрет, испытывают когнитивное искажение, известное как «иллюзия компетентности». Они искренне верят, что их управленческий опыт автоматически транслируется в навыки родительства. Это заблуждение разбивается о реальность в первые сутки, чаще всего между 3 и 5 утра».

День «Д» наступил в понедельник. Жена ушла на работу в 8:30, оставив меня на пороге квартиры с Мишей на руках и с чувством, что меня только что десантировали без парашюта.

– Всё будет хорошо, – сказала она и поцеловала сына в щёку. – Мой хороший, слушайся папу.

Миша посмотрел на неё, потом на меня, потом снова на неё. Ему было четырнадцать месяцев. Он уже умел ходить, но предпочитал ползать, потому что так быстрее. Он умел говорить три слова: «мама», «дай» и «ня-ня-ня» (что означало всё: от еды до обиды на несправедливость мира). Он был похож на маленького, очень требовательного диктатора, который пока не говорил, но уже отдавал приказы взглядом.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоём.

– Ну что, боец, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – Начинаем операцию «Преемственность поколений». План на сегодня: завтрак, прогулка, обед, сон, вторая прогулка, ужин, купание, отбой. Всё по графику.

Миша посмотрел на меня с выражением, которое я тогда не умел расшифровывать. Сейчас я знаю, что это было: «Ты смешной, Папа. Твой план сгорит в первую же минуту».

Первый час прошёл почти идеально. Я достал из холодильника баночку с кабачком и индейкой (пометка на крышке: «завтрак»), разогрел в специальном подогревателе (техника, кстати, оказалась интуитивной – большой плюс производителю), переложил в тарелку с присоской, чтобы ребёнок не опрокинул. Миша сел в стульчик, взял ложку и…

Начал кидать еду на пол.

Я не растерялся. Я достал вторую ложку, попытался покормить сам. Миша сжал губы так, будто я предлагал ему серную кислоту. Он отвернулся, потом снова посмотрел на тарелку, потом схватил её и перевернул.

Кабачок с индейкой оказался на полу, на стульчике, на Мише и на мне.

– Это была диверсия? – спросил я у сына.

Он улыбнулся. У него было четыре зуба, и улыбка была очень милой. И очень коварной.

Я вспомнил, что жена говорила о «педагогическом прикорме» и о том, что «нельзя заставлять». Я достал швабру, начал убирать. Миша тем временем слез со стульчика (как – я не видел, он просто материализовался на полу) и пополз к розетке.

Я бросил швабру, перехватил его за три сантиметра до цели. Он обиженно закричал.

– Дай! – заорал он.

– Нельзя, – сказал я. – Опасно.

Он посмотрел на меня, оценивая серьёзность намерений. Я держал его крепко, но не больно. Он сделал выводы и переключился на следующий объект: мой ноутбук, который я по привычке оставил на диване.

Я снова перехватил.

– Дай! – крик перешёл в ультразвук.

– Нельзя, – повторил я.

Мы смотрели друг на друга. Я видел в его глазах твёрдую решимость. Он видел в моих – нарастающую панику.

Мы разошлись миром только после того, как я предложил альтернативу: погремушку в виде жирафа. Миша взял жирафа, облизал ему голову и закинул под шкаф. Потом заплакал, потому что жираф пропал.

– Ты сам его закинул, – объяснил я.

Это не имело значения.

Я достал жирафа из-под шкафа с помощью линейки и пылесоса (способ изобрёл на месте, оценил свою смекалку). Миша выхватил жирафа, облизал снова и бросил опять, теперь уже в другую сторону.

К этому моменту я понял две вещи.

Первая: этот маленький человек – не противник. Он – стихийное бедствие.

Вторая: у меня нет плана.

Из боевого дневника:

«10:15. Завтрак не засчитан. Потери: одна тарелка (уцелела), пол-банки пюре, моя футболка, полотенце, нервные клетки. Противник демонстрирует высокую маневренность и полное пренебрежение к логистике. Перехожу к пункту «прогулка». Надеюсь, на свежем воздухе он успокоится. Надежда – это плохая тактика, но другой у меня пока нет».

Сборы на прогулку заняли сорок семь минут.

Я открыл шкаф с детской одеждой и понял, что не ориентируюсь в ассортименте. Что надевать, если на улице +12? Комбинезон? Куртку? Шапку? Жена оставила схему, но Миша успел стащить её и, судя по следам слюны на бумаге, частично съесть.

Я позвонил жене. Она не ответила – совещание. Я написал в мессенджер: «Что надеть?». Ответ пришёл через десять минут: «Смотри по погоде». Это было бесполезно.

Я выбрал компромисс: флисовый комбинезон и шапку. Надевать это на ребёнка, который извивается, как уж на сковородке, оказалось задачей, требующей навыков циркового акробата. Одна нога попала в штанину, вторая – нет. Я перехватил, засунул вторую. Миша выдернул первую.

– Дай! – потребовал он, имея в виду, видимо, свободу передвижения.

– Сейчас, сейчас, – бормотал я, чувствуя, как пот заливает глаза.

Через двадцать минут ребёнок был одет. Я тоже. Я взял коляску, ключи, телефон, пакет с запасным подгузником и влажными салфетками (жена учила: «всегда бери с собой, даже если выходишь на пять минут»). Мы вышли в подъезд.

Миша посмотрел на лифт, потом на меня, потом издал такой крик, что у соседей снизу, наверное, лопнула кружка.

– Не любит лифт? – спросил я у пустоты.

Оказалось, не любит. Истерика в лифте – это особый вид акустического оружия. В замкнутом пространстве децибелы умножаются на площадь. Мои перепонки вибрировали в такт детскому отчаянию. Я нажал кнопку первого этажа и молился, чтобы лифт не остановился на промежуточных.

Не остановился. Мы вылетели на улицу, и Миша мгновенно замолчал. Как будто ничего не было.

Я выдохнул. Я выжил. Первая половина дня почти позади.

Я катил коляску к парку, чувствуя себя победителем. Я справился с завтраком (условно), с одеванием (с натяжкой), с лифтом (ценой потери слуха). В парке было тихо, солнечно, другие мамы сидели на лавочках с видом людей, которые прошли Ад и теперь наслаждаются Раем. Я выбрал свободную скамейку, сел, достал телефон, чтобы сделать победное селфи для жены.

В этот момент Миша заорал снова.

Я подошёл к коляске. Он сидел, пристёгнутый пятиточечными ремнями, и смотрел на меня с выражением смертельной обиды.

– Что? – спросил я. – Что не так?

Он протянул руку в сторону песочницы, где играли другие дети.

– Хочешь в песочницу? – уточнил я.

Он не ответил. Он просто орал, пока я не отстегнул его и не поставил на землю. Он тут же пополз к песочнице. Я пошёл следом, чувствуя на себе взгляды мамочек.

– Ой, какой активный! – сказала одна из них, блондинка в дорогом спортивном костюме. – А вы Папа? Редкость у нас, папы в песочнице.

– В декрете, – сказал я, стараясь звучать гордо. – Жена работает.

– О-о-о, – протянула она. – Молодец какой. А с какого возраста?

– С сегодняшнего, – честно ответил я.

Она засмеялась. Я не понял, над чем. Миша тем временем добрался до песочницы, схватил чужой совок и засунул в рот.

– Нет! – я выдернул совок, отдал владелице – девочке лет трёх, которая смотрела на Мишу с ужасом. – Извините.

– Ничего страшного, – сказала мама девочки. – Они все в этом возрасте такие. Вы главное следите, чтобы песок не ел. У нас тут были случаи.

– Песок нельзя, – сказал я Мише твёрдым голосом.

Миша посмотрел на меня, зачерпнул горсть песка и отправил в рот.

– Нельзя! – я выгреб песок пальцами. Он закашлялся, заплакал, попытался зачерпнуть снова.

Мамочки смотрели. Я чувствовал себя дрессировщиком, у которого тигр только что съел кнут.

– Вы ему игрушку дайте, – посоветовала блондинка. – Отвлеките.

Я полез в карман, нащупал жирафа. Протянул Мише. Он взял, облизал, бросил. Потом снова потянулся к песку.

– Дай! – потребовал он.

– Песок нельзя, – повторил я, теряя уверенность.

– ДАЙ! – крик перешёл в ультразвук.

Я взял его на руки. Он выгнулся дугой, как лук перед выстрелом. Голова запрокинулась, ноги забились. Я держал его, боясь уронить, и чувствовал, как всё внутри меня сжимается от бессилия.

– Это у них кризис года, – сказала мама девочки сочувственно. – У нас тоже было. Пройдёт.

– Когда? – спросил я.

– К полутора, – ответила она.

У меня внутри что-то щёлкнуло. Полутора – это ещё четыре месяца. Сто двадцать дней. Две тысячи восемьсот восемьдесят часов. Если каждый час будет таким…

Я посадил Мишу в коляску. Он орал всю дорогу до дома. Я катил коляску и думал, что за пятнадцать лет в управлении рисками я не сталкивался с ситуацией, где риски невозможно ни минимизировать, ни спрогнозировать. Ты просто идёшь по минному полю и надеешься, что следующая истерика начнётся не в лифте.

Дома Миша уснул прямо в коляске. Я не стал его перекладывать, потому что боялся разбудить. Я сидел на корточках рядом с коляской, смотрел на его спокойное лицо, на прилипшие к щеке песчинки, и чувствовал, что прошёл только первый круг ада. А их, по слухам, девять.

Из боевого дневника:

«15:30. Противник нейтрализован сном. Использую паузу для пополнения запасов кофеина и анализа ситуации. Предварительные выводы: 1) план «Каша» требует немедленной переработки; 2) моя квалификация в области управления не просто бесполезна, она опасна – я продолжаю мыслить категориями «задача-решение», тогда как здесь работает только «реакция-адаптация»; 3) теща приезжает послезавтра. Пункт 3 вызывает наибольшие опасения. Это будет не просто помощь. Это будет вторжение союзных войск на мою территорию. Нужно готовиться».

Зазвонил телефон. Жена.

– Как прошёл первый день? – спросила она.

Я хотел сказать: «Ужасно. Я ничего не умею. Ребёнок меня не слушается, я не понимаю его, я чувствую себя идиотом в песочнице, и у меня нет никакого плана».

Я сказал:

– Всё под контролем. Идём по графику.

Она поверила. Я сам почти поверил.

А потом Миша проснулся.

Глава 2. Форс-мажор обстоятельств

Из боевого дневника Глеба:

«Сон – это не роскошь. Сон – это стратегический ресурс. Когда его запасы истощаются, организм переходит в режим энергосбережения: отключаются не жизненно важные функции, такие как чувство юмора, способность связно говорить и адекватно оценивать, что ты делаешь в три часа ночи перед экраном с видосом про дождь. Запись сделана в состоянии, близком к клинической смерти. Если найду этот дневник утром и пойму, что здесь написано, – значит, я выжил».

Дневной сон Миши длился сорок три минуты.

Я успел выпить кофе, протереть пятна кабачка с пола, найти под шкафом второго жирафа (оказалось, их было два, и Миша методично уничтожал популяцию), а также открыть ноутбук и уставиться в пустой экран с мыслью «что я вообще хотел здесь сделать?».

Потом из комнаты раздался звук. Не плач. Это было нечто иное: сначала кряхтение, потом поворот, потом радостное «А-а-а!» – то самое «а», которое означает «я проснулся, и мир снова мой, идите сюда все».

Я вошёл в комнату. Миша стоял в кроватке, держась за бортик, и улыбался мне так, будто мы не пережили три часа ада в песочнице, а весело провели время в парке аттракционов. Его улыбка была беззубой (в прямом смысле – четыре зуба, остальное дёсны) и абсолютно искренней. В ней не было ни капли злорадства. Только чистая радость от того, что он видит папу.

– Привет, боец, – сказал я, чувствуя, как что-то внутри меня оттаивает. – Выспался?

Он протянул руки. Я взял его на руки, и он уткнулся носом мне в шею. От него пахло сном, детским шампунем и чем-то ещё неуловимо родным.

В этот момент я подумал: «Может, не так всё страшно».

Это была вторая ошибка за день. Первая – иллюзия компетентности. Вторая – иллюзия того, что ребёнок даст тебе передышку.

Вторая половина дня прошла по сценарию «тихий ужас». Я уже знал, что после сна Мише нужен полдник. Жена оставила чёткую инструкцию: «15:30 – творожок «Агуша» (не реклама) без добавок, 50 мл воды». Я достал творожок, открыл (одной рукой, второй держа Мишу – прогресс налицо), посадил в стульчик.

На этот раз творожок не полетел на пол. Миша съел его с интересом, а потом начал тыкать ложкой в мою сторону, предлагая покормить и меня.

– Спасибо, я сыт, – сказал я.

Он обиделся. Не сильно, так, для профилактики. Потом слез со стульчика и начал исследовать кухню. Я смотрел и учился. Он открывал ящики, которые я не предусмотрительно закрыл на фиксаторы. Он доставал кастрюли, сковородки, крышки. Он создавал шум, который, наверное, был слышен на первом этаже. Но он был занят. Он не плакал. Он не лез в розетку. Он осваивал территорию.

«Пусть гремит», – решил я. – «Главное, чтобы в пределах видимости».

Я сел на пол рядом с ним и стал наблюдать. Миша выстроил кастрюли в ряд, сел перед ними и начал что-то бормотать на своём. Это был серьёзный разговор. Он обсуждал с кастрюлями важные вопросы. Я чувствовал себя лишним.

Потом он встал, пошатнулся, схватился за мою голову для опоры, дёрнул за волосы. Я зашипел. Он засмеялся.

– Больно, – сказал я.

Он посмотрел на меня с интересом, как учёный, изучающий реакцию подопытного, и снова дёрнул.

– Нет, – я мягко убрал его руку.

Он нахмурился, подумал и полез целоваться. Это была его тактика: если нельзя дёрнуть за волосы, то можно облизать лицо. Я подставил щёку. Он оставил на ней мокрый след и довольно улыбнулся.

В этот момент я подумал, что, возможно, мы находим общий язык. Я даже начал строить планы на вечер: поужинаем, искупаем, почитаем книжку, и в 21:00 – отбой. Жена обещала прийти к восьми, и мы даже могли бы посидеть вдвоём.