Декрет. Инструкция по выживанию для сапера

Я не знал, что вечер будет не тем, чем кажется. Что отбой состоится не в 21:00, и не в 22:00, и не в 23:00. Что я познакомлюсь с таким явлением, как «цикл боевого дежурства», и что к трём часам ночи буду сидеть в темноте с телефоном, на котором играет музыка для колыбельных с дождём, и смотреть на спящего ребёнка с чувством пилота, который только что посадил самолёт на крышу.

Но пока я этого не знал. Пока я наслаждался относительным затишьем.

Из сноски аналитика:

«Относительное затишье в декрете – это период от 15 до 45 минут, когда ребёнок занят безопасной деятельностью, не требует немедленного вмешательства и не создаёт угрозы для жизни и имущества. Опытные родители используют это время для восстановления ресурсов. Новички, как правило, тратят его на построение иллюзорных планов, которые будут разрушены при первой же смене фазы активности ребёнка».

В 18:30 пришла жена.

Я услышал ключ в замке и испытал чувство, которое раньше называл «смена караула». В моей предыдущей жизни так встречали сменщика на ночном посту. Ты держался, ты выстоял, теперь можно передать пост и выдохнуть.

– Привет, герой! – сказала она, заходя в прихожую. – Как вы тут?

Она выглядела уставшей, но довольной. Первый рабочий день после декрета – это тоже стресс. Но она держалась. Мы обменялись быстрым поцелуем, и Миша, увидев маму, издал такой радостный визг, что у меня заложило уши.

– Ма-ма! – закричал он, бросая кастрюлю и ползя к ней со скоростью звука. – Ма-ма-ма-ма!

Я почувствовал укол ревности. Целый день я был с ним, вытаскивал песок изо рта, ловил у розетки, кормил творожком, а он сказал «Мама». Не « Папа». «Мама». Справедливо, но обидно.

– Как прошло? – спросила жена, подхватывая Мишу на руки.

– Всё по плану, – сказал я. – Завтрак, прогулка, обед, сон, полдник.

– Творожок съел?

– Весь.

– Молодец. А в песочнице как?

Я собрался рассказать про песок, про совок, про мамочек. Но вместо этого сказал:

– Нормально. Познакомились с местными.

Она посмотрела на меня с лёгким подозрением, но ничего не сказала. Она была слишком уставшей, чтобы допрашивать. Она прошла на кухню, посадила Мишу в стульчик, начала разогревать ужин. Я стоял в дверях и чувствовал себя лишним. Там, где появлялась мама, Папа становился наблюдателем. Это не было обидно. Это было естественно. Но непривычно.

– Ты сегодня спишь в гостевой, – сказала она. – Тебе завтра рано вставать.

– А Миша?

– Миша со мной. Ты выспишься перед вторым днём.

Я хотел возразить, сказать, что я в форме, что я справлюсь, что не надо меня жалеть. Но внутри меня что-то согласно закивало. Один день я выдержал. Но я чувствовал, что ресурс на исходе.

– Хорошо, – сказал я. – Но если что, зови.

Она улыбнулась. Миша запустил в неё кусочком брокколи. Она поймала на лету. Я понял, что мне ещё учиться и учиться.

В 21:00 я лёг в гостевой. Тишина. Темнота. Кровать без бортиков, без погремушек, без риска наступить на деталь от конструктора. Я вытянулся, закрыл глаза и почувствовал, как тело начинает отключаться. Каждая мышца, каждый сустав благодарно расслаблялись. Я провалился в сон, как в тёплое озеро.

И тут из спальни раздался крик.

Я открыл глаза. 22:15. Я проспал час пятнадцать. Этого достаточно, чтобы считать себя выспавшимся? Нет. Но достаточно, чтобы понять, что сейчас произойдёт что-то нехорошее.

Крик не прекращался. Он нарастал, затихал, снова нарастал. Это был не тот плач, когда ребёнок хочет есть или мокрый. Это был плач «что-то не так, и я не могу это объяснить, поэтому я буду орать, пока вы не догадаетесь».

Я встал, пошёл в спальню. Жена сидела на кровати, держа Мишу на руках, и выглядела растерянной.

– Не знаю, что с ним, – сказала она. – Проснулся и орёт. Живот мягкий, температура нормальная, зубы вроде не лезут.

– Может, кошмар приснился? – предположил я.

– В год? Вряд ли.

Миша орал, извиваясь, не желая брать грудь, не желая воду, не желая укачивания. Он просто орал. Я взял его на руки. Он выгнулся, зашёлся в новом витке.

– Дай-дай-дай! – кричал он, но что именно «дай», было непонятно.

Мы с женой переглянулись. В её глазах читалась усталость многомесячной войны. В моих, наверное, паника.

– Давай я с ним посижу, – сказал я. – Ты спи.

– Но тебе завтра…

– Я посплю днём. Отдыхай.

Она колебалась секунду, потом кивнула. Сказала «спасибо» и рухнула на подушку, даже не сняв халат. Я вышел с Мишей в коридор.

Мы остались вдвоём в темноте. Он орал. Я ходил кругами, пытаясь вспомнить всё, чему учила жена. Менять положение? Попробовал столбиком – не помогло. Покачать? Качал – орал громче. Спеть? Я затянул было «Спят усталые игрушки», но на втором куплете сбился и понял, что не помню слов дальше.

– ДАЙ! – орал Миша.

– Что дать? – спросил я. – Что?

Он не ответил. Он просто орал.

Я зашёл на кухню, включил свет. Миша зажмурился, на секунду замолк, а потом заорал с новой силой. Я выключил свет. Тишина? Нет. Он орал в темноте. Я включил ночник. Не помогло.

Я сел на пол, прислонившись спиной к холодильнику, и положил Мишу на колени животом вниз. Иногда это помогало при коликах, но колики в год – редкий зверь. Миша дрыгал ногами, колотил меня рукой по груди и орал.

В какой-то момент я понял, что он не успокоится. Что я не знаю, что делать. Что все мои навыки управления, планирования, анализа бесполезны перед лицом маленького человека, который просто хочет выразить своё недовольство миром.

Я взял телефон. Набрал в поиске: «ребёнок год плачет ночью не успокаивается». Выпало сто тысяч результатов. Я начал читать. Кризис первого года, скачок развития, регресс сна, прорезывание коренных зубов, перевозбуждение, неврология. Вариантов было много, но ни один не давал инструкции «сделай это – и он замолчит».

Я открыл рутюб. Набрал «музыка для сна для детей». Первый ролик: «Колыбельные с дождём, 8 часов». Нажал произвести.

Из динамика полился звук дождя и тихая мелодия. Я положил Мишу на плечо, прижал к себе, и мы стали ходить по кухне кругами. Дождь шёл. Мы шли. Он орал. Я смотрел на экран телефона, где шли часы: 23:15, 23:30, 23:45.

В 23:50 он замолк.

Не сразу. Сначала крик стал тише, перешёл во всхлипы, потом в сопение. Он обмяк на моём плече, ручка безвольно свесилась, дыхание выровнялось. Я замер. Я боялся пошевелиться, боялся дышать, боялся, что любой звук разрушит это хрупкое затишье.

Я стоял на кухне в темноте, под звук дождя из телефона, и чувствовал, как адреналин уходит, оставляя после себя пустоту. Ноги дрожали. Спина болела. Глаза слипались.

Я простоял так пятнадцать минут. Потом ещё пять. Потом, убедившись, что Миша спит глубоко, медленно, как сапёр на минном поле, перешёл в спальню. Жена спала, раскинувшись на кровати. Я аккуратно, сантиметр за сантиметром, опустил Мишу в кроватку.

Он дёрнулся.

Моё сердце остановилось.

Он повернул голову, вздохнул и затих.

Я выдохнул. Я стоял над кроваткой, смотрел на сына и чувствовал, что только что совершил подвиг. Не героический, не заметный миру, но для меня – самый важный.

Я вернулся на кухню, сел на тот же пол, прислонился к холодильнику и посмотрел на часы. 00:15. Первый цикл завершён. Я закрыл глаза.

И тут из спальни раздался крик.

Из боевого дневника:

«00:16. Противник восстановил активность. Причина не установлена. Мои ресурсы на нуле. Ввожу понятие «Цикл боевого дежурства»: 15 минут сна – это не отдых, это перезагрузка системы, достаточная для того, чтобы продолжить функционировать. Долгосрочные прогнозы невозможны. Тактика: действовать по обстановке, использовать любую возможность для восстановления, даже если эта возможность – две минуты сидячего сна на кухне. Главное – не отключаться полностью, иначе ты пропустишь момент, когда противник решит проверить, как работает шкаф с посудой».

Второй подход к укладыванию занял ещё час. Я перепробовал всё: укачивание на руках, укачивание в коляске по квартире, колыбельные, белый шум, воду, еду, мультик про Синий трактор на минимальной громкости. Миша засыпал на пять-десять минут и просыпался снова. Он был как ёжик, который никак не мог свернуться в клубок.

К двум часам ночи я перестал чувствовать время. Оно превратилось в резиновую ленту, которая растягивалась и сжималась без всякой логики. Я сидел на диване в гостиной, Миша лежал у меня на груди, сопел и иногда вздрагивал. Я боялся шевелиться. Я смотрел в потолок и думал.

Я думал о том, что двадцать лет назад я бегал по полигонам, спал в окопах, просыпался от взрывов учебных гранат и считал это тяжёлым испытанием. Я думал о том, как управлял проектами, где срывы сроков грозили миллионными штрафами, и считал это стрессом. Я думал о том, как вёл переговоры с жесткими оппонентами, где каждое слово могло стоить сделки, и считал это вызовом.

Я ничего не знал о настоящем вызове. Настоящий вызов – это когда от твоих действий зависит не судьба контракта или проекта, а спокойствие маленького человека, который не может сказать, что у него болит. Настоящий вызов – это когда ты не спишь третьи сутки (ладно, вторые, но кажется, что третьи) и должен сохранять спокойствие, потому что ребёнок чувствует твою панику и отвечает на неё своей. Настоящий вызов – это когда ты понимаешь, что не контролируешь ничего, и единственное, что ты можешь, – это быть рядом.

В 2:45 Миша заснул. По-настоящему. Глубоко. Я ждал десять минут, потом переложил его в кроватку. Он даже не пошевелился.

Я вернулся в гостевую, лёг на кровать и понял, что не могу уснуть. Тело требовало отдыха, но мозг крутился, как заведённый. Я прокручивал в голове вечер, искал ошибки, строил планы на завтра, придумывал систему. Ничего не получалось. Каждый план разбивался о простую истину: Миша не подчиняется планам.

В 3:15 я сдался. Я встал, пошёл на кухню, налил себе воды. Проходя мимо спальни, заглянул – Миша спал, жена спала. Тишина.

Я сел на кухне, включил телефон. Открыл тот самый ролик с дождём. Дождь шёл. Я смотрел на экран, где шли часы, и чувствовал, что нахожусь в какой-то параллельной реальности. Я, человек, который привык всё контролировать, сижу в три часа ночи на кухне, слушаю звуки дождя и думаю о том, как пережить завтрашний день.

Я вспомнил фразу из старого армейского учебника: «Если вы не знаете, что делать, делайте то, что должны». Что я должен? Я должен быть отцом. Даже если я не выспался. Даже если я не знаю, почему ребёнок плачет. Даже если я чувствую себя пилотом, который посадил самолёт на крышу – технически приземлился, но непонятно, как взлетать дальше.

Я должен быть здесь. Это единственное, что я знал точно.

В 4:00 я провалился в сон прямо на кухне, положив голову на сложенные руки. Спал я, кажется, минут сорок. Потом Миша проснулся снова, но это уже была не истерика, а обычное «хочу есть». Жена встала, покормила, уложила. Я спал, не слыша ничего.

Утром я проснулся от запаха кофе. На часах было 8:30. Я чувствовал себя разобранным, разбитым, но живым. Я зашёл на кухню. Жена сидела с Мишей, который с аппетитом уплетал кашу.

– Доброе утро, – сказала она. – Как спалось?

– Как в окопе под обстрелом, – честно ответил я.

Она улыбнулась. Не насмешливо, а с пониманием. Она знала. Она прошла через это сто раз.

– Сегодня будет легче, – сказала она.

– Правда?

– Нет, – она покачала головой. – Но ты привыкнешь.

Я сел за стол, взял кружку с кофе и посмотрел на Мишу. Он поймал мой взгляд, улыбнулся и протянул ложку с кашей в мою сторону.

– Па-па? – сказал он.

Моё сердце пропустило удар. Вчера он говорил «мама» сто раз. «Папа» не было ни разу. А сегодня, после бессонной ночи, после того, как я ползал с ним по кухне под дождь из телефона, он сказал « Папа».

– Да, – сказал я, чувствуя, как к глазам подступает что-то влажное. – Папа.

Он протянул ложку дальше, почти уткнув мне в нос.

Я взял. Каша была тёплой и противной на вкус. Но это была лучшая каша в моей жизни.

Из боевого дневника:

«08:45. Получено первое подтверждение успешной идентификации. Противник признал меня как своего. Цена вопроса: бессонная ночь, боль в спине, потерянные нервные клетки. Инвестиция окупилась. Запись сделана под звук детского смеха. Это лучший звук на свете. Даже лучше, чем тишина. Продолжаем операцию. Следующая цель: освоить тактику дневного сна, чтобы не умереть раньше времени. Теща приезжает завтра. Но это потом. Сейчас – каша. И кофе. Много кофе».

Глава 3. Уязвимость тылового обеспечения

Из боевого дневника Глеба:

«В любой боевой операции логистика решает всё. Ты можешь быть гениальным стратегом, но если у тебя закончились патроны (читай: влажные салфетки) или нарушена связь с тылом (читай: не отвечаешь теще в мессенджере), операция провалится. Запись делаю после успешного отражения атаки «зеленый светофор». Боеприпасы израсходованы нерационально. Требуется пересмотр норм закладки подгузников».

День второй начался с того, что я проснулся не от будильника, а от ощущения, что кто-то смотрит на меня. Открыл глаза – Миша стоял рядом с кроватью в гостевой, держась за край матраса, и изучал моё лицо с выражением маленького инквизитора. Рядом никого не было. Жена, видимо, ушла на работу, оставив сына исследовать квартиру.

– Как ты выбрался из кроватки? – спросил я.

В ответ он радостно хлопнул меня по носу. Вопрос остался без ответа. Я решил, что некоторые тайны этого мира мне не постичь, и переключился на насущное: где подгузник? Я пощупал – сухо. Значит, есть время на кофе.

Я поднялся, подхватил Мишу на руки, и мы отправились на кухню. По пути я обнаружил, что квартира выглядит так, будто здесь прошёл ураган «Малыш». Кастрюли из вчерашнего ряда стояли на месте, но к ним добавились разбросанные носки, погремушки, книжки и, кажется, один носок в миске с водой для цветов. Я сделал мысленную пометку: «Ввести режим “чистота – залог победы”». Потом посмотрел на Мишу, который уже тянулся к розетке, и понял, что до режима сегодня не добраться.

Кофе я варил одной рукой, второй удерживая Мишу. Он вертелся, пытался достать до кнопок кофемашины и издавал звуки, похожие на запуск космического корабля. Я научился балансировать: чашка, молоко, ложка – всё одной левой, пока правой держу диверсанта. Кофе вышел крепким, но пролитым на столешницу. Я решил, что это не потеря, а дезинфекция поверхности.

И тут в телефоне завибрировало сообщение.

Я посмотрел: теща.

«Доброе утро, Глебушка! Как мой внучок? Я уже собралась, завтра буду к обеду. Какие любимые пюре у Мишеньки? Купить что-то по дороге?»

Я перечитал сообщение трижды. «Глебушка» – это был тревожный звоночек. Так она называла меня только в двух случаях: либо когда хотела что-то получить, либо когда готовилась к длительной осаде. В сочетании с «завтра буду к обеду» это пахло не просто визитом, а полноценной высадкой десанта с прицелом на долгосрочную оккупацию.

Миша тем временем предпринял новую попытку добраться до розетки. Я перехватил его, посадил на пол и выдал погремушку-жирафа (первого, того, который не под шкафом). Жираф был облизал и заброшен в сторону дивана за три секунды. Миша пополз к шкафу с обувью.

Мне нужно было ответить теще. Одновременно удержать ребёнка от поедания обувной щётки. И, в идеале, позавтракать.

Я схватил телефон, набрал одной рукой: «Спасибо, всё есть. Ждём». Кратко, по-военному. Никаких «Глебушек», никаких подробностей. Чем меньше информации, тем меньше поводов для контроля. Это была моя первая тактическая победа в переписке с тещей. Я потом пойму, что она расценила это как слабость и приехала с тремя сумками «нужного», которые мы не просили. Но пока я был горд.

Миша добрался до обувного шкафа и с победным криком вытащил мой кроссовок. Он смотрел на него с таким видом, будто нашёл сокровище Тутанхамона. Я не стал отбирать. Кроссовок – это безопасно. Гораздо безопаснее, чем розетка или щётка.

Я допил кофе, чувствуя себя ветераном, который выиграл бой на два фронта: ответ теще и спасение ребёнка от удара током. Но я забыл про третий фронт.

Из кухни раздался звук. Тот самый звук, который жена называла «сигналом SOS». Я обернулся – Миша стоял посреди коридора, держась за шкаф, и его лицо выражало одновременно удивление и сосредоточенность. Кроссовок валялся рядом. Всё остальное было… в подгузнике.

– Только не это, – сказал я.

Он посмотрел на меня с невинным видом и выдал: «А-а-а!» – что в данном контексте, вероятно, означало: «Папа, тут такое дело…».

Из сноски аналитика:

«Согласно неофициальной статистике, 73% отцов в декрете проходят «обкатку» первой крупной диверсии в подгузнике на второй-третий день самостоятельного дежурства. Это своеобразный экзамен на прочность. Те, кто его не проходят, либо сбегают в офис, либо навсегда делегируют эту функцию жене. Те, кто проходят, получают допуск к следующему уровню – «полная герметизация объекта»».

Я стоял перед выбором: либо я сейчас же занимаюсь подгузником, либо через пять минут всё это окажется на полу, на шкафу, на Мише и, вероятно, на мне. Вариант «подождать жену» отпадал – она вернётся только вечером.

Я глубоко вздохнул. В армейской подготовке не было курса «Обращение с биологическими отходами категории А». В бизнес-школе не читали лекций «Тайм-менеджмент при форс-мажоре на пеленальном столике». Я был один, без подкрепления, с минимальным запасом влажных салфеток и полным отсутствием моральной готовности.

– Операция «Чистое небо», – сказал я себе и Мише. – Начали.

Я подхватил его на руки, стараясь не менять угол наклона. Это было похоже на транспортировку бомбы с химическим зарядом. Мы переместились в ванную, где находился пеленальный столик. Я положил Мишу на столик, и он, почувствовав подвох, начал выгибаться.

– Лежи, боец, – сказал я. – Это временные трудности.

Я расстегнул подгузник. То, что я увидел, заставило меня мысленно пересмотреть классификацию угроз. Жена предупреждала, что бывает по-разному. Но она не говорила, что бывает ВОТ ТАК.

Я назвал это состояние «Красный уровень: полная герметизация объекта». Подгузник, который ещё минуту назад был белым, превратился в произведение абстрактного экспрессионизма, где цвета варьировались от охры до шоколадного. Более того, содержимое стремилось выйти за пределы выделенной зоны.

– Дай! – потребовал Миша, пытаясь дотянуться до себя рукой.

– Нет! – я перехватил его руку. – Это не игрушка.

Он обиделся. Он начал плакать. Он начал выгибаться с удвоенной силой. Я оказался в ситуации, когда одной рукой я держу ребёнка, чтобы он не испачкался, а второй пытаюсь открыть влажные салфетки. Салфетки, как назло, были в новой упаковке с защитной наклейкой, которую невозможно открыть одной рукой. Я попробовал зубами. Наклейка поддалась, но салфетки выскользнули и упали на пол.

– Чёрт, – сказал я.

Миша замер. Он услышал новое слово. Я понял, что сделал ошибку. Теперь он будет повторять «чёрт» в самый неподходящий момент, скорее всего, при теще.

Я нагнулся, поднял салфетки, вытащил одну, начал процесс. Миша извивался, как уж на сковородке, и плакал. Я действовал быстро, но тщательно. Это было похоже на разминирование: одно неверное движение – и взрыв.

Спустя семь минут (я потом засек время) операция была завершена. Чистый подгузник, чистый ребёнок, чистый пеленальный столик. Запах, однако, остался. Я открыл окно в ванной, включил вытяжку.

Миша, уже чистый и довольный, сидел на полу в коридоре и с интересом наблюдал, как я завязываю использованный подгузник в пакет. Я завязал его так, как завязывают вещмешок перед марш-броском: намертво, с тремя узлами, чтобы ни одна молекула не просочилась.

Я выдохнул. Я выжил. Я прошёл экзамен.

Я взял телефон, чтобы отметить в дневнике первое успешное отражение диверсии. На экране висело новое сообщение от тещи:

«Глебушка, я забыла спросить: а ты умеешь менять подгузники? А то доченька говорила, что ты пока только учишься. Я приеду и всё покажу, не переживай».

Я закрыл глаза. Я чувствовал, как где-то в глубине сознания зарождается новая категория угроз, более страшная, чем «красный уровень».

«Угроза «Тёща»: психологическая операция, направленная на подрыв боевого духа».

Я набрал ответ: «Умею. Всё под контролем».

Отправил. Миша тем временем снова подполз к обувному шкафу и вытащил второй кроссовок. Теперь у него была пара. Он сидел, держал кроссовки и улыбался.

– Ты это специально? – спросил я.

Он кивнул. Нет, он не умел кивать. Но мне показалось, что кивнул.

Вторая половина дня стала временем отработки навыков многозадачности. Я понял, что главная проблема не в том, чтобы делать несколько дел сразу. Главная проблема в том, что эти дела требуют разного количества рук, а у меня их две. И одна из них всегда занята ребёнком.

Инцидент с пюре.

Я решил, что пора обедать. Миша сидел в стульчике, голодный и нетерпеливый. Я открыл баночку с индейкой и брокколи – той самой, которая вчера ушла на дезинфекцию пола. На этот раз я был готов. Я поставил тарелку на присоске, положил ложку.

Миша взял ложку, зачерпнул пюре, поднёс ко рту, промазал мимо, и пюре оказалось на подбородке, на стульчике, на полу. Вторая ложка – аналогично. Третья – он решил, что ложка – это скучно, и запустил руку в тарелку. Пюре оказалось на руке, на стульчике, на полу, на мне.

Я понял, что кормить его самого бесполезно. Надо кормить самому. Но как только я взял свою ложку, Миша сжал губы и отвернулся. Я попытался аккуратно поднести ложку – он закричал. Я попробовал отвлечь погремушкой – он выбил ложку. Пюре полетело в стену.

– Это был выстрел? – спросил я.

Миша засмеялся. Он был в восторге. Я посмотрел на стену, на себя, на ребёнка, на остатки пюре в тарелке. У меня было три варианта: а) сдаться и достать смесь из бутылочки; б) продолжать попытки, рискуя получить пюре в глаз; в) применить тактику «отвлечение и маскировка».

Я выбрал третье.

Я включил на телефоне «Синий трактор». Миша замер, уставившись на экран. В этот момент я, как диверсант, зачерпнул ложку и отправил её в открытый рот. Миша, не отрываясь от трактора, проглотил. Я сделал второй заход. Третий. Четвёртый.

За три минуты, пока трактор пел про «еду далёко и надолго», тарелка опустела.

Я выключил телефон. Миша моргнул, посмотрел на пустую тарелку, потом на меня, потом начал орать, требуя добавки. Но добавки не было. Он орал, пока я не дал ему яблочное пюре в мягкой упаковке. Он сжал упаковку, и пюре брызнуло на меня, на него, на стул.

Я понял, что проиграл этот бой. Но войну я ещё не проиграл.

Из боевого дневника:

«14:30. Обед завершён. Потери: одна футболка (утилизирована), одна пара носков (отправлена в стирку), стена в кухне (требует косметического ремонта). Трофеи: съеденная порция брокколи с индейкой, опыт использования анимации как средства управления огнём. Вывод: «Синий трактор» – это наше всё. Запись сделана под звук отрыжки и довольного сопения. Жив полон. Дух крепок».

К трём часам дня я чувствовал себя выжатым. Я мечтал о том, чтобы Миша заснул. Но он не спал. Он носился по квартире, открывал ящики, разбрасывал носки, пытался залезть на подоконник. Я ловил его, оттаскивал, давал игрушки, убирал опасные предметы. Это напоминало игру в «крокодила», где крокодилом был Миша, а я – ничего не подозревающим туристом.

В 15:30 я вспомнил про дневной сон. По инструкции, в это время Миша должен был спать. Но он не спал. Он стоял посреди комнаты, смотрел на меня и улыбался. Он знал, что я хочу, чтобы он уснул. И это было для него лучшим развлечением.

Я начал укладывание. Покачивание, колыбельная, белый шум – всё как вчера. Миша не сопротивлялся, но и не засыпал. Он лежал, смотрел на меня, иногда трогал мой нос, иногда пытался вырвать волосы. Я терпел. Я ждал.

В 16:10 его глаза закрылись. Я замер. Я ждал пять минут, потом начал медленно, миллиметр за миллиметром, перекладывать его в кроватку.

И тут зазвонил телефон.

Я не успел отключить звук. Миша открыл глаза, посмотрел на меня с укоризной и заорал.

Телефон звонил. Я глянул: теща.

Я ответил, выходя из комнаты.

– Глебушка, я просто хотела уточнить: Мишенька на какой смеси? А то я купила одну, но в магазине сказали, что сейчас все переходят на другую. И ещё: он уже спит днём? А то у нас соседка говорит, что в год уже можно убирать дневной сон, но я не уверена.

– Он спит, – сказал я шёпотом. – Тихо. Давайте потом.

– А чего шёпотом? Он же спит, не услышит. Так на какой смеси?

– На той же, – я говорил шёпотом, но голос становился всё громче от отчаяния. – На которой был. Всё то же.

– А ты уверен? А то я купила Нестоген, а там написано «с 12 месяцев», но доченька говорила, что вы на Нес…