КОДЕКС ЧЕСТИ

- Ты думаешь, это он?

- Думаю, да. - Воронцов сжал кулак. - Он - связной. Он - предатель. И он будет в Москве. К концу августа.

Настя помолчала.

- Что мы будем делать?

- Мы найдём его. И остановим. - Воронцов посмотрел на неё. - Но сначала - мы найдём тайник. И обезвредим заряды. Потом - вода. Потом - он.

- Это много.

- Знаю. Но мы справимся.

Она кивнула.

- Справимся.

Утром они двинулись дальше. На Москву.

Глава 7. Бородино. Утро

26 августа 1812 года. Бородинское поле. Пять часов утра.

До Москвы оставалось сто двадцать вёрст, когда их нагнал гонец.

Воронцов не спал всю ночь - расшифровывал последние страницы тетради, вычерчивал на карте подземелья, отмечал колодцы. К рассвету голова гудела, но дело было сделано. Он сложил карту, убрал тетрадь за пазуху и вышел из шалаша. Над лесом поднималось солнце. Где-то далеко, на западе, глухо ухала земля. Потом понял: пушки.

Гонец появился из тумана - молодой корнет на взмыленной лошади. Лошадь была вся в мыле, бока ходили ходуном, и корнет, спешившись, сразу схватился за повод, чтобы она не упала.

- Поручик Воронцов?

- Я.

- Приказ главнокомандующего. Всем офицерам - немедленно в расположение. Французы идут. Завтра - генеральное сражение.

Воронцов замер. Завтра.

- Где?

- Бородино. - Корнет махнул рукой на запад. - Верст двадцать отсюда. Кутузов стягивает все силы.

Воронцов посмотрел на своих. Гаврила уже стоял, сжимая топор. Петя бледнел, но молчал. Степан проверял нож. Настя смотрела на него - спокойно, прямо.

- Мы не можем, - сказал Воронцов. - У нас приказ. Мы должны быть в Москве.

- У вас приказ - быть в Москве? - Корнет усмехнулся. - А у меня приказ - собрать всех. И я вас собрал. - Он развернул коня. - Бородино. К полудню. Не приедете - трибунал. А не приедете - французы придут. Сами решайте, что хуже.

Он ускакал. Воронцов стоял, глядя ему вслед.

- Что теперь? - спросил Петя.

Воронцов молчал. Он думал. Бородино - это смерть. Многие не вернутся. Но если они не пойдут - их найдут. И тогда всё, что они сделали, - всё пойдёт прахом.

- Идём, - сказал он наконец. - На Бородино.

- А Москва? - спросила Настя.

- Москва подождёт. Один день. - Он посмотрел на неё. - Если мы не выстоим здесь - Москвы не будет вообще.

Она кивнула.

- Тогда идём.

Они шли быстро, почти бежали. Дорога была забита войсками. Солдаты пели. Кто-то молился. Кто-то молчал. Воронцов смотрел на них и думал: вот они, те, кто завтра умрёт. Может быть, и он. Может быть, и все они.

Бородинское поле они увидели к полудню. Оно было огромным - необъятным, до горизонта. И оно было заполнено людьми. Тысячи, десятки тысяч солдат. Пушки стояли рядами, как чугунные звери. Знамена развевались на ветру.

Воронцов нашёл штаб - в избе на краю деревни. Он протолкался к дежурному.

- Поручик Воронцов. Прибыл по приказу.

- В резерв, - сказал дежурный, не поднимая глаз. - Второй корпус. Ждите.

Воронцов вышел. Нашёл своих.

- Ну что? - спросил Степан.

- В резерв. Второй корпус.

- Это хорошо, - сказал Степан. - Резерв - это не передовая. Может, выживем.

- Может, - сказал Воронцов.

Он не сказал главного: резерв вводят в бой, когда всё плохо.

Ночь перед сражением была тихой. Воронцов сидел у костра. Рядом сидели его люди. Молчали.

Петя писал что-то в блокноте. Гаврила точил топор. Степан курил трубку, глядя в небо. Настя перевязывала чью-то руку - солдата из соседнего полка.

Воронцов достал тетрадь. Открыл на последней странице. «Тучков», - сказал он себе. - Павел Тучков. Дворянин. Предатель. Он будет в Москве. И я его найду.

Потом достал медальон Дмитрия. Открыл. Посмотрел на женщину с добрыми глазами.

- Я найду её, - сказал он тихо. - Обещаю.

Настя подошла, села рядом.

- Волнуешься?

- Нет, - сказал он. - Вру.

Она улыбнулась.

- Я тоже. Вру.

Они сидели молча. Где-то вдалеке играли французские горны - тихо, протяжно.

- Завтра будет много раненых, - сказала Настя. - Я буду в лазарете. За линией. Если что...

- Если что - я найду тебя, - сказал он. - Обещаю.

Она посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

- Алексей.

Он вздрогнул. Она впервые назвала его по имени.

- Что?

- Ничего. Просто... Алексей. - Она улыбнулась. - Красивое имя.

Он не знал, что сказать. Просто взял её руку. И держал. Молча.

Утром их разбудил грохот. Канонада. Воронцов вскочил. Небо на востоке было серым от дыма. Бородино горело.

- Встать! - крикнул он. - Все встать!

Гаврила уже был на ногах. Петя вскакивал, путаясь в шинели. Степан проверял ружьё. Настя собирала сумку.

- Где второй корпус? - спросил Воронцов.

- Там, - Степан махнул рукой на запад. - У Семёновского.

- Идём.

Они побежали. Поле было в дыму, в огне, в крови. Воронцов не смотрел по сторонам. Он смотрел вперёд.

Штаб второго корпуса - за холмом, у рощи. Генерал - седой, с перевязанной рукой - стоял над картой.

- Поручик Воронцов! - крикнул он. - Ко мне!

Воронцов подбежал.

- Приказ: прорваться к Багратиону. Донесение. - Генерал протянул ему запечатанный пакет. - Он на флешах. Там сейчас жарко. Но донесение важное. Понял?

- Так точно.

- Тогда иди. И постарайся выжить.

Воронцов взял пакет. Обернулся к своим.

- Гаврила, Петя - со мной. Степан, остаёшься с Настей. Защищай.

- Ваше благородие...

- Это приказ, Степан. - Воронцов посмотрел на Настю. - Я вернусь.

- Вернёшься, - сказала она. - Я знаю.

Он кивнул. Потом побежал - на запад, в дым, в огонь, в смерть.

Они бежали через поле. Вокруг рвались ядра. Где-то рядом упал солдат - молодой, с оторванной головой. Воронцов даже не остановился. Просто перепрыгнул. Потом, много позже, он вспомнит это - перепрыгнул. И будет ненавидеть себя. Но сейчас было не до этого.

- Ваше благородие! - крикнул Гаврила. - Слева!

Воронцов обернулся. Французские кавалеристы - драгуны. Они шли на них.

- Ложись! - крикнул Воронцов.

Они упали в грязь. Драгуны пронеслись мимо. Потом ушли. В сторону флешей.

- Вперёд! - крикнул Воронцов.

Они добежали до флешей. Воронцов нашёл Багратиона - тот стоял на бруствере, с саблей в руке.

- Ваше сиятельство! - крикнул Воронцов. - Донесение от второго корпуса!

Багратион обернулся.

- Давай! - Он выхватил пакет. Прочитал. Потом сказал: - Хорошо. Очень хорошо. - Он посмотрел на Воронцова. - Ты кто?

- Поручик Воронцов. Разведка.

- Молодец. Оставайся. Будешь при мне.

Воронцов хотел сказать, что у него другой приказ. Но не сказал. Потому что понял: сейчас это неважно.

Он остался. Весь день он был рядом с Багратионом. Он видел, как французы идут на флеши - раз, другой, третий. Он видел, как русские отбиваются. Он видел, как гибнут целые полки.

А потом Багратион упал.

Ядро ударило в бруствер рядом с ним. Осколок попал генералу в ногу. Он упал, истекая кровью. Воронцов бросился к нему.

- Ваше сиятельство!

- Не... не надо... - прошептал Багратион. - Я... я всё... - Он посмотрел на Воронцова. - Держись, поручик. Держись. За меня. За всех.

Он потерял сознание. Воронцов подхватил его, потащил в тыл.

К вечеру он нашёл своих. Настя была в лазарете - вся в крови, чужая. Гаврила был ранен в плечо, но живой. Петя - живой, но бледный, как смерть. Степан - живой, с перевязанной головой.

- Живы? - спросил Воронцов.

- Живы, - сказала Настя. - А ты?

- Живой.

Он сел на землю. Рядом с ними. Вокруг горело Бородино. Но они были живы. И это было чудо.

- Завтра, - сказал он, - мы идём в Москву.

- Завтра, - согласилась Настя.

Глава 8. Бородино. Кровь

26 августа 1812 года. Бородинское поле. Два часа пополудни.

День превратился в ад.

Воронцов не помнил, как оказался в самой гуще. Он помнил только, что тащил Багратиона в тыл, - а потом всё смешалось: крики, дым, рвущиеся ядра. Он передал генерала лекарям - тем самым, что стояли в овраге, за рощей, с окровавленными фартуками и руками по локоть в крови. Багратион был без сознания, лицо серое, как пепел. Лекарь - молодой, с усами, - взглянул на рану и только покачал головой. «Будем надеяться», - сказал он. Воронцов не стал спрашивать, на что надеяться. Он уже знал ответ.

Он хотел вернуться, но путь назад был отрезан. Французы прорвались через флеши. Русские отступали - не бежали, а отступали, пятясь, огрызаясь штыками. Земля дрожала от канонады. Дым стоял такой густой, что солнце казалось красным пятном, а люди - тенями. Воронцов не бежал. Он стоял с обнажённой шпагой, глядя, как на него надвигается серая масса французской пехоты.

- Ваше благородие! - Гаврила появился рядом, с окровавленным топором. - Надо уходить! Их много!

- Куда?

- Туда! - Гаврила махнул на восток, где за дымом угадывались новые линии русских войск. - Там наши! Я видел!

Они побежали. Вокруг падали люди. Воронцов спотыкался о тела. Он видел лицо молодого солдата - простреленное, с открытыми глазами. Он перешагнул через него. Потом будет ненавидеть себя. Но сейчас было не до этого.

Он видел женщину - сестру милосердия, как Настя, - которая ползла по земле, оставляя кровавый след. У неё было разорвано бедро, и она ползла, цепляясь руками за траву, к раненым. Она не кричала. Она просто ползла. Воронцов не мог ей помочь. Он бежал дальше.

Они добрались до русских линий. Здесь был штаб. Здесь был Кутузов - старый, грузный, в накинутом на плечи сюртуке, с перевязанным глазом. Он сидел на складном стуле у стола с картой.

- Ваша светлость! - крикнул Воронцов. - Багратион ранен! Флеши оставлены!

Кутузов посмотрел на него. Долго.

- Знаю, голубчик. Знаю. - Он перекрестился. - Царствие ему небесное. А мы... мы будем стоять. До конца.

Тут рядом упало ядро. Все бросились врассыпную. Воронцов упал в грязь. Взрыв. Осколки. Крики.

Он поднял голову. Генерал, стоявший рядом с Кутузовым, лежал без ног. Кутузов был жив - бледный, но живой.

- Чего стоишь, поручик? - сказал он. - Иди. Воюй.

Воронцов побежал.

Он нашёл Петю в роще - мальчишка сидел под деревом, прижимая к груди окровавленную руку. Лицо у него было белое.

- Петя!

- Ваше... ваше благородие... - Петя попытался встать, но не смог. - Я... я не могу... рука...

Воронцов опустился рядом. Осмотрел руку. Осколок - небольшой, но глубокий - вошёл в предплечье. Кровь шла сильно. Он достал из сумки бинт, начал перевязывать.

- Терпи, Петя. Терпи.

- Больно... - прошептал Петя. - Очень больно...

- Знаю. Терпи.

Он перевязал руку. Потом взвалил Петю на плечи. Мальчишка был лёгкий. И горячий - начиналась лихорадка.

- Держись за меня. Крепче.

Они пошли. Медленно. Воронцов не думал, куда идёт. Он просто знал: надо туда, где лазарет.

Лазарет был адом.

Воронцов нашёл его в овраге - большой шатёр, забитый ранеными. Стоны, крики, запах крови и гноя. Сестры милосердия бегали между рядами, лекари оперировали прямо на земле. Настя была здесь - вся в крови, с растрёпанными волосами. Она стояла над раненым - молодым офицером с разорванным животом - и говорила ему что-то тихое. Он смотрел на неё и улыбался.

- Настя! - крикнул Воронцов.

Она обернулась. Увидела его. Увидела Петю на его плечах. Бросилась к ним.

- Кладите сюда! - Она показала на свободное место. - Быстро!

Воронцов положил Петю. Настя склонилась над ним, осмотрела руку.

- Осколок. Нужно вытащить. - Она посмотрела на Воронцова. - Ты иди. Я справлюсь.

- Настя...

- Иди! - крикнула она. - Там люди умирают! Иди!

Он ушёл. Оглянулся у выхода - она уже склонилась над Петей, что-то говорила ему, и Петя кивал, стиснув зубы.

К вечеру он снова был на поле. Бой не прекращался.

Воронцов нашёл Степана - тот был в цепи стрелков, у леса. Лицо у него было чёрное от пороха.

- Ваше благородие! - крикнул он. - Живой!

- Живой! - Воронцов подбежал к нему, пригнувшись. - Где Гаврила?

- Там! - Степан махнул на запад. - У батареи. Ядро рядом упало. Не знаю, живой ли.

Воронцов побежал.

Он нашёл Гаврилу у разбитой пушки. Тот сидел на земле, привалившись к колесу. Плечо у него было разорвано - осколком, глубоко, до кости. Но он был жив. И он улыбался.

- Ваше благородие... - прохрипел он. - А я думал... думал, всё...

- Живой, - сказал Воронцов, опускаясь рядом. - Живой, чёрт тебя дери.

Он перевязал Гаврилу - как мог, на скорую руку, оторвав рукав собственной рубахи. Потом помог ему встать.

- Идём. К своим.

Они пошли. Медленно. Гаврила хромал, но не жаловался. Воронцов поддерживал его.

Ночь пришла как избавление. Бой стих. Воронцов сидел у костра в лагере, рядом с ним - Гаврила, перевязанный, бледный. Степан спал, прислонившись к дереву. Петя лежал в лазарете - Настя сказала, что рука будет жить, но осколок задел сухожилие, и он больше не сможет держать саблю.

Настя пришла через час. Усталая, с красными глазами, в крови. Она села рядом. Молча.

- Петя? - спросил Воронцов.

- Живой. Спит. - Она помолчала. - Рука... он не сможет больше воевать.

- Он жив. Это главное.

- Да. - Она посмотрела на него. - А ты?

- Живой.

- Я вижу. - Она вдруг улыбнулась. - Ты весь в крови.

- Чужой.

- Я знаю. - Она взяла его за руку. - Я всегда знаю.

Они сидели молча.

- Завтра, - сказал Воронцов, - мы идём в Москву.

- Завтра, - согласилась она. - Но сначала поспи. Хоть час.

Он хотел возразить. Но глаза уже слипались. Он прислонился к дереву, закрыл глаза. И заснул.

Утром он узнал, что русская армия отступает. К Москве. К последней черте.

Он собрал своих - тех, кто остался. Гаврила - с перевязанным плечом, но живой. Степан - с разбитой головой, но живой. Петя - бледный, с рукой на перевязи, но живой. Настя - усталая, но живая.

- Идём, - сказал он. - В Москву. Мы должны успеть.

Они двинулись в путь.

Глава 9. Ночь после битвы

26 августа 1812 года. Бородино. Одиннадцать часов вечера.

Костёр догорал. Угли подёрнулись седым пеплом, и только в середине, где ещё оставалось несколько головешек, дрожало красное свечение - слабое, неровное, как последний вздох умирающего. Оно то разгоралось, то почти гасло, и тени вокруг то наплывали, то отступали. Воронцов сидел на земле, не чувствуя холода.

Он вообще ничего не чувствовал. Ни холода, ни голода, ни усталости - хотя не спал вторые сутки и не ел с утра. Только какую-то странную, глухую пустоту внутри, будто из него вынули что-то важное и забыли положить обратно. Как будто внутри него выгорело поле - то самое поле, на котором они стояли весь день. Только там, на поле, ещё что-то горело, а здесь - уже нет. Только пепел. Только тишина.

Руки были в крови - чужой, засохшей, - и он машинально тёр их о траву, но кровь не сходила. Она въелась в кожу, в линии ладоней, под ногти, в трещины на пальцах. Он смотрел на свои руки и не узнавал их. Это были не его руки. Его руки держали перо, перелистывали книги, гладили лошадиную морду. А эти - эти убивали. Эти тащили раненых. Эти закрывали глаза мёртвым. Как будто руки жили отдельно от него. Как будто они делали то, что он не мог остановить.

Рядом спал Гаврила - тяжело, с хрипом, с присвистом. Плечо у него было перевязано наспех, бинт пропитался кровью и засох, стал жёстким, как кора, - Воронцов сам перевязывал его, оторвав рукав собственной рубахи. Ткань прилипла к ране, и он знал, что утром придётся отмачивать её водой, иначе Гаврила закричит от боли. Гаврила спал, и лицо у него было спокойное - как у ребёнка. Даже морщины разгладились, даже борода казалась мягче. Он улыбался во сне - чуть заметно, одними губами. Воронцов смотрел на него и думал: вот человек, который мог бы сейчас быть дома. С женой. С детьми. С теми самыми пацанами, о которых он говорил, - старшим, который уже помогал по хозяйству, и младшим, которому был всего год и который ещё не умел ходить. Он мог бы сидеть на крыльце, смотреть на закат и ни о чём не думать. Но он пошёл. Пошёл за ним, за Воронцовым. Почему? Что он ему? Никто. Просто офицер. Просто человек, который однажды вытащил его из-под огня. Но разве этого достаточно, чтобы умереть? Разве этого достаточно, чтобы лежать здесь, на земле, с разорванным плечом, и улыбаться во сне?

Воронцов не знал ответа. И, наверное, никогда не узнает. Он только знал, что Гаврила здесь. И что это - его вина. И что он сделает всё, чтобы этой вины не стало больше.

Степан лежал на спине, открыв рот, и храпел. Храп был громкий, с переливами, - Степан храпел так всю жизнь, и все, кто с ним служил, давно привыкли и даже находили в этом что-то успокаивающее. Он был ранен в голову - осколок рассек кожу над бровью, но кость выдержала. Степан сам перевязался, сказал: «До свадьбы заживёт», - и заснул. Он всегда так говорил. Всегда. Как будто ничего не могло случиться. Как будто смерть - это что-то, что бывает с другими. Воронцов знал, что это не так. Но в Степане была эта странная, упрямая уверенность, которая заражала. С ним было не так страшно. Даже сейчас. Даже когда вокруг горело Бородино и в воздухе стоял запах крови и пороха.

Петя был в лазарете. Настя сказала: жив, но рука не будет служить. Осколок задел сухожилие. Мальчишка больше не сможет держать саблю. Воронцов думал об этом и чувствовал что-то, похожее на вину. Он взял Петю с собой. Он уговорил его. Он сказал: «Ты нужен». А теперь Петя лежит в лазарете, с рукой, которая никогда не будет прежней. И это - его вина. Воронцова. Потому что он не уберёг. Потому что не досмотрел. Потому что не смог. А Петя - мальчишка. Девятнадцать лет. Он ещё стихи писал. Плохие, но искренние. «И если страшно - значит, ты живой». А теперь он лежит в лазарете, и рука у него не двигается, и он, наверное, плачет. Или молчит. Или читает свои стихи - тихо, себе под нос, чтобы никто не слышал.

Настя пришла, когда костёр уже почти погас. Она опустилась рядом - тихо, без слов, - и Воронцов почувствовал запах карболки и чужой крови, который шёл от неё. Она была вся в этом запахе - пропиталась им, как пропитывается одежда дымом. Лицо у неё было бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, но глаза - живые. Как будто внутри неё горел какой-то свой огонь, который не мог погасить даже этот день. Она молчала. Он молчал. Они сидели рядом, и это молчание было лучше любых слов.

- Не спится? - спросила она наконец.

- Нет.

- Я тоже не могу. - Она помолчала. - В лазарете сегодня... Я насчитала сто двенадцать. Только за вечер. А сколько ещё будет к утру...

- Ты не должна считать.

- Должна. Кто-то должен. - Она посмотрела на него. - Иначе они просто цифры. А они - люди. У каждого было имя. Мать. Может, жена. Может, дети. - Она помолчала. - Я сегодня держала за руку одного мальчика. Лет восемнадцать. Ему оторвало обе ноги. Он не кричал. Он просто смотрел на меня и говорил: «Сестрица, скажите маменьке, что я не боялся». А я не знала, что сказать. Я сказала: «Скажу». А он умер через минуту. И я даже не знаю, как его зовут.

Воронцов ничего не сказал. Он не знал, что сказать. Он вообще не знал, что говорят в таких случаях. Есть слова, которые должны быть, - но их нет. Есть только тишина. И эта тишина была правильной. Потому что слова были бы ложью. А ложь он не мог себе позволить. Даже сейчас. Особенно сейчас.

- Расскажи мне что-нибудь, - вдруг попросила она. - Что-нибудь... не про войну. Про жизнь.

Он задумался.

- Я не мастер рассказывать, - сказал он.

- А ты попробуй.

Он помолчал. Потом сказал:

- У меня был брат. Митя. Младший. Он умер три года назад. Лихорадка. - Воронцов смотрел на угли. - Он был... смешной. Всё время что-то придумывал. То хотел построить воздушный шар, то - найти клад. То - убежать в Америку. Мать плакала, отец сердился. А я... я завидовал. Потому что я был старшим. Мне нельзя было мечтать. Надо было служить. А он мог. Ему всё прощалось. - Он усмехнулся. - Я злился на него. Иногда. А потом он умер. И я понял, что злился зря.

Он замолчал. Вспомнил, как Митя бежал по двору с самодельным воздушным шаром - бумажным, склеенным из старых писем. Шар не полетел. Упал в лужу. Митя расплакался. А он, Алексей, стоял и смеялся. Не зло - просто смеялся. А Митя смотрел на него и тоже начинал смеяться. Сквозь слёзы. «Лёша, я ещё сделаю. Вот увидишь. Я полечу». И он верил. В свои шестнадцать лет он верил, что полетит. А потом умер. Тихо, во сне. Лихорадка. Врач сказал: «Не мучился». Но Воронцов знал, что это не так. Он мучился. Просто не показывал. Как не показывал ничего. Как все они.