Продавец воздуха

Тем, кто смотрит в небо, когда все смотрят под ноги. Тем, кого называли безумцами, пока время не доказало их правоту. Тем, кто падает, но продолжает верить. Всем, кто продавал воздух, когда покупали только землю.

Дорогой читатель,

Я не журналист. Я не брал интервью и не рылся в архивах в поисках сенсации. Я просто услышал историю, которая не давала мне покоя, и понял: её нужно рассказать.

Эта книга родилась из вопроса, который мучает меня иногда: почему те, кто видит будущее, так часто остаются непонятыми? Почему мы называем их безумцами, когда они строят летающие машины, а потом, спустя десятилетия, смотрим на небо и удивляемся: «А ведь он был прав»?

Икар упал, потому что подлетел слишком близко к солнцу. Леонардо чертил орнитоптеры, которые так и не взлетели при его жизни. Их называли фантазёрами, чудаками, людьми, потерявшими связь с реальностью. А потом приходили другие, с деньгами, с заводами, с государственной поддержкой, и строили то, что было нарисовано на пожелтевшей бумаге.

Сергей Орлов – из их числа.

Я не знал его лично. Мне рассказали о нём случайно, в разговоре, когда кто‑то обмолвился: «А вы слышали о том парне, который в девяностых строил летающие дроны? Его чуть не посадили за мошенничество». С тех пор я не мог выкинуть эту историю из головы.

Я нашёл его чертежи, его дневники, его прототип, который когда‑то оторвался от земли на три секунды. Я говорил с людьми, которые верили ему, – с инженерами, потерявшими работу после развала страны, с пенсионерками, отдававшими последние сбережения, с теми, кто потом защищал его в суде. Я слушал их и понимал: это не просто история одного изобретателя. Это история о вере. О времени. О цене, которую платят те, кто рождается слишком рано.

Сергей не был святым. Он ошибался, он рисковал, он брал чужие деньги и не смог их вернуть. Но он делал это не ради наживы. Он делал это, потому что видел будущее. Потому что не мог не строить. Потому что, если бы не он, кто бы начал?

Его оправдали, но прототип конфисковали и утилизировали. Его забыли. А потом пришли китайцы и американцы, вложили миллиарды и подняли в воздух то, что он придумал в 1993 году на обороте курьерского маршрута.

Я написал эту книгу не для того, чтобы судить или оправдывать. Я написал её, чтобы мы помнили: каждое будущее, которое мы принимаем как должное, когда‑то было чьей‑то безумной мечтой. И те, кто мечтал первым, почти всегда остаются в тени.

Сергей сегодня живёт в деревне, чинит дроны для фермеров и говорит: «Я продавал не воздух. Я продавал свободу от земли». Он не стал миллиардером, его имя не выбито на мемориальной доске. Но он дождался своего часа. Он увидел, как его идеи стали реальностью. И он знает: он был прав.

Я посвящаю эту книгу всем, кто смотрит в небо и видит то, чего пока нет. Всем, кого называют безумцами, пока время не докажет их правоту. Всем, кто падает, но продолжает верить.

Икар упал. Но его полёт остался в мифах. Сергей тоже упал. Но его дрон летает.

С уважением,

Анатолий Шигапов

Глава 1. Человек, который увидел будущее

Москва, 1993 год

Электричка «Н‑ск – Москва» отходила в шесть утра, когда на перроне ещё горели оранжевые лампы и редкие фигуры в телогрейках казались призраками. Сергей сидел у окна, прижимая рюкзак к груди, и смотрел, как запотевшее стекло медленно проясняется. За ним проплывали платформы с облупившейся краской, брошенные составы, чьи вагоны уже успели ободрать на металл, и бесконечные поля, покрытые прошлогодней травой. Март выдался ранним, но земля ещё не оттаяла; из‑под снега кое‑где торчали бурые стебли.

В рюкзаке лежали две смены белья, туалетные принадлежности, папка с дипломом и тремя рекомендательными письмами с закрытого завода, где он проработал два года после института. Завод назывался «Н‑ский завод точной механики», но на самом деле там делали системы наведения для зенитных ракет. Теперь завод стоял. Директор раздал всем по рекомендации и сказал: «Ищите себя, ребята. Страна теперь другая». Эти слова Сергей помнил дословно – они прозвучали в актовом зале, где ещё висел портрет Ленина, который так и не сняли.

Сергею было двадцать три. Он родился в Н‑ске, закончил местный политех по специальности «радиотехника и электроника», потом попал на завод по распределению. Распределение в девяносто третьем уже было формальностью, но он хотел остаться в городе – из‑за матери, которая после смерти отца осталась одна в двухкомнатной хрущёвке. Мать работала бухгалтером в ЖЭУ, получала мизерную зарплату, и Сергей думал, что сможет её поддержать.

Он не смог. Завод не платил зарплату четыре месяца. Сначала задерживали на неделю, потом на месяц, потом перестали даже обещать. Сергей ходил на работу из привычки, сидел в пустом цеху, где вместо станков зияли чёрные прямоугольники – оборудование кто‑то успел вывезти по накладным, подписанным новым «временным управляющим». Потом и он исчез. На проходной повесили объявление: «Завод закрыт на неопределённый срок. Трудовые книжки выдаются в отделе кадров по вторникам и четвергам».

Мать сказала: «Поезжай. Здесь тебе делать нечего». Она не плакала, только сжимала губы и поправляла платок. В её голосе была та же сухая решимость, с которой она когда‑то выхаживала отца после инфаркта. Сергей собрал рюкзак, взял двести долларов – всё, что удалось скопить за два года, продав часть отцовской библиотеки и старый сервиз, который никто не хотел брать. Сервиз продали соседке за пятьдесят долларов – та сказала: «Всё равно сервизы теперь никому не нужны, беру для души». Двести долларов в девяносто третьем – это был целый капитал. На них можно было прожить в Москве месяца два, если сильно экономить.

В электричке было холодно. Сергей поёжился, достал из кармана куртки мятый листок – адрес знакомого студента МАИ, с которым они вместе участвовали в олимпиаде по физике ещё в школе. Тот учился на аэрокосмическом, жил в общежитии. Сергей договорился остановиться у него на первое время. Листок был исписан с обеих сторон: сначала адрес, потом черновик какого‑то письма, потом снова адрес.

Поезд подходил к Курскому вокзалу. За окнами потянулись серые пятиэтажки, гаражи‑ракушки, рекламные щиты, которых в Н‑ске ещё не видели: «МММ», «Телемаркет», «Русское бистро». Крупные буквы, яркие цвета, обещания. «МММ» обещала 200 % годовых, «Телемаркет» – компьютеры в рассрочку, «Русское бистро» – «настоящую русскую кухню». Сергей смотрел на эти щиты и чувствовал, как где‑то в груди разрастается странное чувство – смесь страха и предвкушения. В Н‑ске было тихо и безнадёжно, здесь – шумно и безумно. Он не знал, что будет делать в Москве. Но знал, что возвращаться некуда.

Общежитие МАИ на Водном стадионе оказалось огромным серым зданием, которое напоминало скорее заводской корпус, чем жилой дом. Фасад был украшен барельефами с самолётами и пропеллерами, но штукатурка осыпалась, и у одного самолёта не хватало крыла. Внутри пахло капустой, табаком и ещё чем‑то кислым. Стены коридоров были выкрашены масляной краской цвета хаки, на полу – потрескавшийся линолеум. Студент, к которому Сергей ехал, звали Димой. Они не виделись пять лет, но Дима встретил его на проходной, будто расстались вчера.

– Проходи, – сказал Дима, ведя его по длинному коридору с облупившейся краской. – Комната на четверых, но двое почти не живут – подрабатывают где‑то. Так что твоё место есть.

Комната была заставлена кроватями, столами и стульями. На подоконнике стояли банки с засохшими кактусами. На стенах – плакаты с самолётами (Су‑27, МиГ‑29) и одна схема какого‑то летательного аппарата, нарисованная от руки. Схема была выполнена тушью на ватмане, с аккуратными выносками и формулами.

– Это ты? – спросил Сергей, показывая на схему.

– Ага, – Дима махнул рукой. – Курсовой проект. Беспилотный летательный аппарат вертикального взлёта. Только у нас на кафедре этим никто серьёзно не занимается. Говорят, фантастика.

– А что, уже делают такие?

– В Штатах – да. У нас пока нет. – Дима полез в тумбочку и достал стопку журналов. – Вот, смотри. «Popular Mechanics», «Aviation Week». Мне один знакомый из загранкомандировки привёз. Там, – он понизил голос, – NASA уже выдаёт гранты на концепцию персональных летательных аппаратов.

Сергей взял журналы. На обложке одного из них была фотография странного аппарата – что‑то среднее между вертолётом и самолётом, с винтами на крыльях и кабиной, похожей на пузырь. Второй журнал пестрел схемами и рекламой авионики. Сергей никогда не держал в руках таких глянцевых страниц – в Н‑ске выписывали только «Науку и жизнь» да «За рулём».

– Это концепт, – пояснил Дима, показывая на обложку. – Они называют это «personal air vehicle». Пока только в компьютерных моделях, но уже летают прототипы‑демонстраторы. Представляешь: сел, нажал кнопку – и полетел над пробками.

– А что за двигатели?

– Электрические. На аккумуляторах. Проблема в том, что батареи пока тяжёлые и дорогие. Но они думают, что через десять лет всё изменится. – Дима усмехнулся. – В общем, футурология. Но чертежи красивые.

Сергей листал журналы, не отрываясь. Статьи были на английском, которого он не знал в совершенстве (в политехе преподавали технический перевод, но этого хватало только для чтения инструкций), но схемы и фотографии говорили сами за себя. Кто‑то уже строил то, что ему казалось невозможным. Кто‑то уже думал о том, как поднять человека в воздух не с помощью огромного самолёта, а с помощью маленького, умного, почти игрушечного аппарата, который мог бы взлетать с крыши гаража и садиться на заднем дворе.

– Можно почитать? – спросил Сергей, уже понимая, что эти журналы изменят его жизнь.

– Бери, – Дима зевнул. – Только осторожно, они дорогие. Я их как зеницу ока.

Этой ночью Сергей не спал.

Он сидел за столом, пока соседи храпели, и перелистывал журналы снова и снова. Схемы летательных аппаратов, чертежи систем управления, статьи про литий‑полимерные аккумуляторы, которые только начинали появляться в лабораториях, и про микроконтроллеры, которые уже тогда умели делать то, что раньше требовало целого шкафа с реле. На одной из страниц он нашёл сравнительную таблицу энергоёмкости батарей – цифры прыгали, но тренд был ясен: каждые пять‑семь лет плотность энергии удваивалась.

Сергей вспомнил свой диплом. Он проектировал систему управления для ракеты – ту самую, которую потом так и не запустили в серию. Принципы были те же: стабилизация, управление вектором тяги, обработка данных с датчиков. Разница была в масштабе. Ракета – это смерть, доставленная в заданную точку. А этот аппарат – свобода.

Он взял лист бумаги – обёртку от хлеба, которую нашёл в тумбочке – и начал рисовать.

Сначала набросал общую форму: капсула на восемь роторов, расположенных по кругу. Восемь – потому что отказ одного не приведёт к катастрофе, остальные семь смогут компенсировать. Потом стал прорабатывать детали. Распределение массы, центр тяжести, запас тяги. Он считал в уме, приблизительно, потому что не знал точных характеристик двигателей, которые были доступны. Но он чувствовал цифры. Инженерное чутьё, которое развилось за два года на заводе, подсказывало: это возможно.

Он рисовал до утра. Когда за окном начало светать, на столе лежало уже двенадцать листов – схемы, расчёты, прикидки компоновки, наброски силовой фермы. На одном из листов он вывел список проблем, которые предстояло решить: двигатели (где взять? на какие деньги?), аккумуляторы (дорого, тяжело), система управления (нужен программист), нормативная база (в России её нет), деньги (главная проблема). Рядом приписал: «Всё решаемо. Главное – начать».

Сергей откинулся на стуле и посмотрел на свою работу. В голове гудело, глаза слипались, но он чувствовал небывалую ясность. Словно кто‑то убрал пелену, и он наконец увидел то, что было скрыто от других. В этом было что‑то мистическое: будто сама идея выбрала его.

Он понял это в ту минуту, когда первые лучи солнца упали на его чертежи. Будущее – не за наземным транспортом. Города задыхаются в пробках, люди тратят часы жизни на то, чтобы переехать из спального района в центр. Дороги – это прошлый век. Будущее – в воздухе. Вертикальный взлёт, горизонтальный полёт, посадка там, где нужно. Беспилотное управление, которое сделает полёт доступным каждому, у кого есть права и немного денег.

Он назвал это IPV – Intelligent Passenger Vehicle. Интеллектуальное пассажирское транспортное средство. Слово «дрон» тогда ещё не было на слуху, но суть была именно в нём.

Сергей взял чистый лист и крупно написал вверху: «IPV‑1. Персональный летательный аппарат вертикального взлёта и посадки. Концепция».

А ниже, уже другим почерком, почти каллиграфически вывел фразу, которая пришла ему в голову сама собой:

«Воздух – единственная неосвоенная дорога. Я сделаю её платной и доступной».

Он посмотрел на эту фразу, и где‑то глубоко внутри понял, что только что пересек невидимую черту. Отныне он не просто инженер, ищущий работу. Он человек, который увидел будущее. И он сделает всё, чтобы это будущее наступило. Даже если для этого придётся продать душу.

Утром Дима увидел разложенные на столе листы, присвистнул и сел рядом.

– Это ты нарисовал?

– Да.

– За ночь?

– За ночь.

Дима долго рассматривал схемы, хмурясь и шевеля губами. Потом поднял глаза.

– Слушай, это же гениально. Я, конечно, в электронике не силён, но компоновка… Это работает. Теоретически. А где ты взял параметры двигателей?

– Прикинул. На заводах, которые сейчас закрываются, полно электромоторов. Можно купить на металлолом, перебрать, перемотать. Не идеально, но для прототипа сойдёт.

– Ты серьёзно? – Дима отложил листы. – Ты хочешь это строить?

– Хочу.

– На что?

Сергей замолчал. Это был главный вопрос. На что? У него двести долларов, диплом и двенадцать листов с чертежами. Этого недостаточно даже для того, чтобы купить один двигатель.

– Пока не знаю, – признался он. – Но я буду искать.

Дима потер подбородок.

– Знаешь, у нас на факультете есть парни, которые работают в одной конторе. Неофициально. Они собирают деньги с населения, обещают высокие проценты. Пирамида, в общем. Но они реально платят. Пока платят. Я не советую, но если тебе нужны деньги…

– Нет, – отрезал Сергей. – Я не хочу быть фальшивомонетчиком.

– А кто хочет? – Дима вздохнул. – Но деньги нужны всем. Особенно таким, как мы.

Сергей вышел в коридор. Там пахло табаком и жареной картошкой. Из‑за дверей доносилась музыка – кто‑то слушал «Nautilus Pompilius». Он подошёл к окну, посмотрел на серое московское небо. Где‑то там, за этим небом, в Америке, инженеры уже строили летающие машины. У них были лаборатории, гранты, университеты. А у него – двенадцать листов, двести долларов и вера.

– Вера – это тоже капитал, – сказал он себе. – Главное – уметь её продать.

Он вернулся в комнату, взял чертежи и аккуратно сложил их в папку. Дима смотрел на него с любопытством.

– Ты правда веришь, что это взлетит?

– Не просто верю. Я знаю. Это вопрос времени. Батареи станут мощнее, контроллеры – умнее, авиационные власти – лояльнее. Вопрос не в том, взлетит ли это, а в том, кто успеет первым.

– И ты хочешь успеть?

– Я уже успел. – Сергей положил папку в рюкзак. – Я первый, кто это нарисовал в этой стране. Остальное – дело техники и денег.

5

Через неделю Сергей нашёл работу. Он обошел десяток контор, которые тогда назывались «коммерческими структурами», и везде получал один и тот же ответ: «Инженеры нам не нужны. Нужны менеджеры, продавцы, охранники». В одной из контор ему предложили торговать жвачкой и сигаретами на рынке, в другой – сторожить склад, в третьей – развозить рекламные листовки.

В итоге он устроился курьером в небольшую финансовую компанию под названием «Инвест‑Про». Офис находился в обычной квартире на первом этаже жилого дома на Профсоюзной. Внутри стояли три стола, компьютер с большим монитором, табличка на двери: «Мы поможем приумножить ваш капитал», и портрет неизвестного Сергею банкира в рамке.

Хозяином был мужчина лет сорока по имени Эдуард, в кожаном пиджаке и с золотой цепочкой на шее. Цепочка была толщиной с палец, на ней болтался крестик. Эдуард не скрывал, что его бизнес – это «привлечение средств населения под высокие проценты». Он платил вкладчикам 30 % годовых, а сам зарабатывал на разнице, вкладывая деньги в краткосрочные спекуляции, которые тогда назывались «челночный бизнес» и «конвертация валюты». В сейфе у него лежали доллары, марки, даже какие‑то турецкие лиры.

Сергей развозил по городу рекламные листовки, получал пять долларов в день и иногда помогал Эдуарду с компьютером – настраивал программы, чинил принтер. Принтер был матричный, стрекотал как пулемёт, и Эдуард очень им дорожил. Сергей видел, как работает механизм: люди приносят деньги, получают красивые сертификаты, а через месяц приходят за процентами. Эдуард платил исправно, и слухи о его надёжности расползались по округе.

– Главное, – говорил Эдуард, попивая кофе из пластикового стаканчика, – чтобы люди верили. Если они верят, они несут. А если несут, у тебя есть деньги. А если у тебя есть деньги, ты можешь делать с ними что хочешь. Хоть в космос лети.

– А если они перестанут верить? – спросил Сергей.

– Тогда ты должен успеть уйти. – Эдуард усмехнулся, обнажив золотой зуб. – Но мы не собираемся уходить, правда? Мы честные ребята. Я плачу проценты, люди довольны. Кто им ещё заплатит? Госбанк? Сберкасса? Там сейчас такие проценты, что только смеяться.

Сергей смотрел на него и думал о своём. Он видел, что система Эдуарда – это мыльный пузырь, который лопнет в первый же серьёзный кризис. Но он видел и другое: люди несли деньги не потому, что они глупые. Они несли, потому что хотели верить. Им нужна была надежда, обещание, что завтра будет лучше, чем сегодня. Эдуард давал им это обещание в обмен на их последние сбережения. Это было цинично, но это работало.

А что, если продавать не обещание денег, а обещание будущего? Не 30 % годовых, а возможность прикоснуться к чуду? Не дивиденды, а участие в технологическом прорыве?

Эта мысль пришла к нему в один из вечеров, когда он возвращался с маршрута, замерзший и голодный, с пустой папкой из‑под листовок. Он зашёл в метро, встал в вагон, и пока поезд ехал от «Университета» до «Водного стадиона», он прокручивал в голове одну и ту же схему. Люди верят в деньги, которые печатает государство, хотя за ними нет ничего, кроме обещания. Люди верят в акции компаний, которые завтра могут обанкротиться. Люди верят в пирамиды, которые держатся только на доверии. А что, если дать им веру в настоящую технологию? В то, что изменит их жизнь? В летающий аппарат, который поднимет их над пробками, над суетой, над этой грязной землёй, где они вынуждены выживать?

Если люди могут поверить в Эдуарда с его золотой цепочкой, почему они не могут поверить в IPV‑дрон?

В конце апреля Сергей уволился из «Инвест‑Про».

– С ума сошёл? – спросил Эдуард, когда Сергей положил на стол свою курьерскую сумку. – У тебя же ничего нет. Ни жилья, ни работы. Оставайся, я тебя сделаю менеджером, будешь проценты считать.

– У меня есть идея, – сказал Сергей.

– Идея? – Эдуард усмехнулся, откинулся в кожаном кресле. – Идеи жрут деньги, парень. А у тебя их нет. Сколько у тебя осталось? Сотня? Полторы?

– Сто тридцать.

– На сто тридцать долларов идею не купишь. Оставайся, говорю. Через год будешь на «Мерседесе» ездить.

– Мне не нужен «Мерседес». Мне нужно будущее.

Эдуард посмотрел на него долгим взглядом, потом вздохнул.

– Ладно, фантазёр. Иди. Но запомни: если накосячишь – возвращайся. У меня для тебя всегда найдётся место.

Сергей вышел на улицу. Был конец апреля, на деревьях распускались листья, в воздухе пахло весной и бензином. Он достал из кармана сложённый вчетверо листок – тот самый, с которого всё началось, с двенадцатью схемами и фразой внизу. На обороте он уже написал заявление на регистрацию ООО. «Воздушный фонд». Это название пришло ему в голову ещё в электричке, когда он ехал в Москву, хотя тогда он не знал, для чего оно.

Теперь знал.

Он направился в сторону метро, но на полпути остановился. Достал блокнот, присел на скамейку. Нужно было записать, что он скажет людям, когда начнёт привлекать деньги. Он писал быстро, почти не задумываясь:

«Мы живём в эпоху, когда наземная инфраструктура городов достигла предела своих возможностей. Дороги перегружены, строительство новых развязок требует колоссальных затрат, а время, которое люди тратят на перемещение, неумолимо сокращает их жизнь. Единственное свободное пространство – это воздух. Он принадлежит всем и никому. Он не требует асфальта, мостов и тоннелей. Но для того чтобы использовать его, нужны новые технологии – компактные, умные, безопасные летательные аппараты вертикального взлёта и посадки. Мы называем их IPV‑дроны – Intelligent Passenger Vehicles».

«Воздушный фонд создан для того, чтобы разработать, построить и запустить в серийное производство первый в России персональный летательный аппарат. Мы не продаём акции. Мы предлагаем вам стать пайщиками фонда – совладельцами будущего. Каждый вложенный рубль идёт на создание прототипа, закупку комплектующих и оплату труда инженеров. В случае успеха проекта прибыль будет распределена пропорционально вкладу».

«Мы не обещаем вам 200 % годовых. Мы обещаем вам участие в технологическом прорыве, который изменит мир. Если вы хотите быстро заработать – это не к нам. Если вы хотите быть частью истории – добро пожаловать».

Он перечитал написанное. Слог был пафосным, но искренним. Он не обещал лёгких денег, он обещал чудо. И это было честно.

Регистрация заняла две недели и стоила семьдесят долларов – почти половину его сбережений. Сергей зарегистрировал ООО «Воздушный фонд» с уставным капиталом в десять тысяч рублей – минимально возможным. В графе «вид деятельности» он написал: «Научные исследования и разработки в области авиастроения, консультационные услуги, привлечение инвестиций».

Юрист, который помогал ему с документами, посмотрел на эту формулировку и покачал головой.

– Слушай, парень, ты бы написал что‑нибудь попроще. «Торгово‑закупочная деятельность», например. Или «ремонт бытовой техники». А то «научные исследования» – это сразу внимание налоговой.

– Нет, – сказал Сергей. – Я хочу строить летающие машины.

– Летающие машины? – Юрист, пожилой мужчина в потрёпанном костюме, усмехнулся. – В нашей стране сейчас даже колесные машины не ездят. Ну, твоё дело. Только потом не жалуйся.

Сергей заплатил, забрал документы и вышел на улицу. В кармане осталось шестьдесят долларов – ровно столько, чтобы прожить месяц, если питаться хлебом и кефиром.

Он вернулся в общежитие, сел за стол и переписал «Инвестиционную программу» набело. Он писал три дня, переделывая текст снова и снова, пока тот не стал звучать не как бред сумасшедшего, а как манифест человека, который видит то, чего не видят другие.

В те дни он почти не выходил из комнаты. Дима приносил ему хлеб и тушёнку, спрашивал, как дела. Сергей отвечал односложно, не отрываясь от бумаг. Он чувствовал, что находится на грани – либо он убедит других, либо его идея умрёт, так и не родившись.

На четвёртый день он закончил. Получилось двадцать страниц – с чертежами, расчётами, фотографией макета (которого ещё не существовало, но Сергей нарисовал его так, будто он уже стоит в ангаре). В конце он приписал фразу, которая стала девизом:

«Воздух – единственная неосвоенная дорога. Я сделаю её платной и доступной».

Он сложил листы в папку, надел куртку и вышел. На улице цвела сирень. Москва шумела, спешила, жила своей безумной жизнью. Сергей смотрел на этот город и чувствовал, что он – часть этого безумия. Или это безумие – часть его.

Первого вкладчика Сергей нашёл через знакомого Димы – человека по имени Игорь, который торговал на рынке видеокассетами. Игорь был плотным, невысоким, с быстрыми глазами и привычкой постоянно жевать жвачку. Он согласился встретиться в кафе на ВДНХ.

– Значит, летающие машины, – сказал Игорь, разглядывая чертежи. – И сколько тебе нужно?

– На первый этап – пять тысяч долларов. На закупку двигателей и аренду помещения.

– Пять штук? – Игорь присвистнул. – Ты охренел, парень. У меня таких денег нет.

– Есть, – спокойно сказал Сергей. – Я знаю, что вы вложили в «Русский дом Селенга» двадцать тысяч. И потеряли.

Игорь помрачнел.

– Это другое. Меня кинули.

– А я не кину. Я даю вам чертежи, я показываю прототип. Вы не покупаете акции, вы становитесь совладельцем. Если проект выстрелит – ваши пять тысяч превратятся в пятьдесят.