САД

Лира сидела на коленях перед стеной. Долго. Очень долго. Слёзы текли по щекам - тёплые, солёные, живые. Не вытирались. Не моглось. Не хотелось. Потому что это было единственное, что можно было дать им. Единственное, что осталось. Единственное, что было настоящим. Плакалось. И читалось. И запоминалось. Имена. Сотни имён. Тысячи имён. Миллионы имён. Детей. Таких же, как она. Таких же испуганных. Таких же потерянных. Таких же одиноких. Таких же - живых. И теперь - мёртвых. Просто мёртвых. Как все остальные. Как те, кто умрёт сегодня. Как те, кто умрёт завтра. Как она сама - может быть, через час, через минуту, через секунду.

Пальцы провели по последнему имени. Оно было свежим. Совсем свежим. Как будто его написали только что. Как будто его написали - для неё. «Лира». Её имя. На стене. Среди тысяч других. Кто-то - кто-то, кто был здесь до неё, кто-то, кто знал её, кто-то, кто ждал её, - написал её имя. Лира смотрела на него. Долго. Очень долго. Потом - рука протянулась. Нашёлся острый камень. И - выцарапалось рядом. Ещё одно имя. «Михель». Почему - не зналось. Зачем - не понималось. Но это сделалось. Потому что хотелось, чтобы он был здесь. С ней. На этой стене. Среди тех, кто жил. Среди тех, кто умер. Среди тех, кто - ждал.

Встала. Посмотрела на стену последний раз. На имена. На свою жизнь. На свою смерть. Потом отвернулась. Пошла дальше. В темноту. В Лабиринт. В неизвестность. Не оглядывалась. Не моглось. Не хотелось. Потому что если оглянуться - увидится то, что осталось позади. А видеть - не хотелось. Помнить - не хотелось. Знать - не хотелось. Просто шлось. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно. Тенью. Призраком. Той, кого нет. Никем. И - собиралась выжить. Что бы ни случилось. Что бы ни было впереди. Что бы ни ждало. Собиралась выжить. Потому что она - Лира. Дочь Элиаса. Сестра Михеля. Та, кто не сдаётся. Та, кто идёт до конца. Та, кто выживает - несмотря ни на что.

ГЛАВА 2: КОРИДОРЫ

Шла уже долго.

Сколько - не зналось. Время в Лабиринте текло иначе - не как вода, не как песок, не как что-то, что можно измерить или понять. Оно текло как кровь из открытой раны - медленно, тяжело, неостановимо. Каждый шаг отдавался в костях глухой вибрацией. Каждый вдох входил в лёгкие с трудом - воздух был густым, влажным, пропитанным запахом сырости и чего-то ещё, чего-то сладковатого и приторного, от чего кружилась голова и подкатывала тошнота.

Темнота вокруг была почти полной, почти абсолютной, почти вечной. Свет пробивался только откуда-то сверху - слабый, серый, дрожащий, как будто умирающий. Проникал сквозь трещины в потолке, сквозь щели в стенах, сквозь отверстия, которые не виделись, но чувствовались. Недостаточный, чтобы разогнать тьму, но достаточный, чтобы видеть контуры - стен, пола, потолка, собственных рук. Лира смотрела на эти контуры и запоминала. Каждый поворот. Каждый изгиб. Каждую трещину. Потому что зналось: если забыть - смерть. Если потеряться - смерть. Если ошибиться - смерть. А умирать не собиралась.

Стены были влажными. Это чувствовалось каждый раз, когда пальцы касались их - а касались часто, потому что в темноте нельзя было идти иначе. Пальцы скользили по холодному камню, покрытому тонким слоем воды, которая собиралась в капли и стекала вниз, оставляя на коже влажные дорожки. Камень был шершавым, неровным, изъеденным временем. В некоторых местах крошился под пальцами, осыпаясь мелкой серой пылью. В других - был гладким, отполированным, как будто его касались тысячи рук, тысячи пальцев, тысячи отчаянных попыток найти выход. Лира чувствовала эти руки. Чувствовала эти пальцы. Чувствовала эти попытки. Они остались здесь - в камне, в воде, в воздухе. Были частью Лабиринта. Были частью смерти. Были частью всего.

Царапины. Нашлись почти сразу. Тонкие, извилистые линии, выцарапанные в камне. Неровные. Рваные. Глубокие. Как будто кто-то - отчаявшийся, испуганный, потерявший надежду - пытался оставить след. Пытался сказать что-то тем, кто придёт после. Пытался предупредить. Пытался попрощаться. Пальцы провели по ним. Одна царапина. Другая. Третья. Десятая. Сотая. Стена была испещрена ими - сотнями, тысячами, миллионами тонких линий, которые пересекались, переплетались, образовывали узоры, которые невозможно было прочитать, но которые невозможно было не почувствовать. Каждая царапина - жизнь. Каждая линия - история. Каждый след - кто-то, кто стоял здесь, в этой темноте, касался этой стены, оставлял эту отметку - и уходил. Уходил в темноту. Уходил в неизвестность. Уходил туда, откуда не возвращаются.

Лира остановилась. Прижалась ладонью к стене. Почувствовала под пальцами все эти царапины - все эти жизни, все эти истории, все эти смерти. Закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Воздух вошёл в лёгкие - холодный, влажный, пропитанный запахом камня и времени. Стояла так долго. Минуту. Две. Десять. Не зналось, сколько. Просто стоялось. Просто чувствовалось. Просто помнилось. Потому что эти царапины - эти следы - были единственным доказательством того, что здесь были люди. Что здесь были дети. Что здесь были жизни. Что здесь была смерть. И хотелось запомнить их. Всех. Каждого. Каждую царапину. Каждую линию. Каждый след. Потому что если не запомнить - никто не запомнит. Если не сохранить - никто не сохранит. Если не помнить - всё это исчезнет. Как будто никогда и не было. Как будто эти дети - эти жизни - эти смерти - не имели значения. А они имели. Имели значение. Для неё. Для тех, кто их любил. Для тех, кто их ждал. Для тех, кто не дождался. Имели значение.

Рука отнялась от стены. Посмотрелись пальцы - серая пыль, которая осталась на коже, влага, которая блестела в слабом свете, царапины, которые остались от касания камня. Вытерлись о рубашку. Медленно. Спокойно. Без эмоций. Как будто это делалось сотни раз. Как будто это было обычным делом. Как будто это не имело значения. Шаги продолжились. В темноту. В Лабиринт. В неизвестность. Не оглядывалась. Не моглось. Не хотелось. Потому что если оглянуться - увидится то, что осталось позади. А видеть - не хотелось. Помнить - не хотелось. Знать - не хотелось. Просто шлось. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно.

Коридор изгибался. Стены двигались. Металл скрежетал. Вода капала. Ветер завывал. Лира шла. И с каждым шагом чувствовалось, как что-то внутри - что-то, что не имело названия, что-то, что жило в самой глубине существа, - меняется. Становится другим. Становится холоднее. Становится пустее. Становится тем, чем должно было стать. Тем, чем её сделали. Тем, чем она была - теперь. В Лабиринте. В темноте. В смерти. Шаги продолжались. Шаг за шагом. И не останавливались. Потому что остановка означала смерть. А умирать не собиралась. Не сейчас. Не здесь. Не так.

Крики. Услышались через некоторое время. Далеко. Близко. Везде. Доносились из-за стен, из-за поворотов, из-за тех мест, которые не виделись, но чувствовались. Крики детей. Мольбы о пощаде. Звуки борьбы. Удары. Падения. Тишина. Потом снова крики. Другие голоса. Другие смерти. Другие жизни, которые заканчивались.

Лира шла. Слушала. Запоминала. Помочь - не моглось. Спасти - не моглось. Остановить - не моглось. Можно было только идти. Только выживать. Только продолжать. Потому что если остановиться, если броситься на помощь, если попытаться кого-то спасти - смерть. А умирать не собиралась. Не сейчас. Не здесь. Не так.

Крики становились громче. Ближе. Отчаяннее. Слышались всё лучше - каждый звук, каждое слово, каждая мольба. Слышалось, как кто-то плачет. Как кто-то умоляет. Как кто-то кричит имя - чьё-то имя, которое уже не имеет значения, потому что тот, кто его носил, уже мёртв. Слышалось, как кто-то бежит. Как кто-то падает. Как кто-то умирает. И шаги продолжались. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно. Не останавливалась. Не оборачивалась. Не смотрела. Потому что зналось: если посмотреть - увидится то, что не должно видеться. Если увидеть - запомнится. Если запомнить - нельзя будет забыть. А помнить - не хотелось. Знать - не хотелось. Чувствовать - не хотелось. Хотелось быть пустой. Холодной. Мёртвой. Как эти стены. Как этот камень. Как эта тьма. Как всё, что окружало. Хотелось быть ничем. Потому что ничто не чувствует. Ничто не помнит. Ничто не умирает. Ничто - это единственное, что может выжить в этом месте. Ничто - это единственное, что может пройти через Лабиринт. Ничто - это единственное, что может дойти до конца. И она собиралась стать ничем. Стать тенью. Стать призраком. Стать той, кого нет. Стать смертью. Стать жизнью. Стать всем. Стать ничем.

Крики стихли. Тишина вернулась - глубокая, абсолютная, мёртвая. Шаги продолжались. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно. Одна. В темноте. В Лабиринте. Но страха не было. Потому что страх был роскошью, которую нельзя было себе позволить. Потому что страх убивал быстрее, чем любое оружие. Потому что страх был тем, что Лабиринт хотел, чтобы она чувствовала. А давать ему то, что он хотел - не собиралась. Собиралась выжить. Собиралась пройти через это. Собиралась найти выход. И собиралась сделать это - несмотря ни на что.

Коридор впереди сужался. Стены смыкались. Камень становился гладким, отполированным, как будто его касались тысячи рук, тысячи пальцев, тысячи отчаянных попыток найти выход. Лира чувствовала эти руки. Чувствовала эти пальцы. Чувствовала эти попытки. Они остались здесь - в камне, в воде, в воздухе. Были частью Лабиринта. Были частью смерти. Были частью всего. Шаги продолжались. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно. И потом - услышались шаги. Быстрые. Лёгкие. Приближающиеся. Кто-то бежал сюда. Кто-то спешил. Кто-то хотел жить. Кто-то хотел выжить. Кто-то хотел убить.

Лира замерла. Прижалась к стене. Слилась с темнотой. Стала тенью. Стала призраком. Стала никем. Ждала. Смотрела. Слушала. Шаги приближались. Становились громче. Быстрее. Отчаяннее. Слышалось дыхание - прерывистое, хриплое, как у загнанного зверя. Слышалось, как кто-то спотыкается, падает, встаёт, бежит дальше. Слышался шорох одежды, скрежет ногтей по камню, когда он пытался удержаться за стену. Слышался страх. Настоящий. Животный. Первобытный. Страх, который нельзя подделать, который нельзя скрыть, который пропитывает каждый звук, каждое движение, каждый вздох. И потом - она появилась.

Девочка выбежала из темноты прямо на неё - маленькая, худая, с растрёпанными волосами, которые прилипли ко лбу от пота. Не видела. Темнота была слишком густой, слишком плотной, слишком непроницаемой. Просто бежала - отчаянно, слепо, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, которые устилали пол. Руки вытянуты вперёд, пальцы растопырены, как будто пыталась нащупать путь, как будто пыталась найти что-то, за что можно ухватиться. Лицо искажено страхом - глаза широко раскрыты, рот приоткрыт, из горла вырывались хриплые, сдавленные звуки, которые не были словами, которые были просто выражением ужаса, который не помещался в маленькое тело. Пробежала мимо. Прямо мимо. В нескольких дюймах от того места, где стояла Лира, прижавшись к стене, слившись с темнотой, став невидимой. Не заметила. Не почувствовала. Не поняла, что смерть стоит рядом, что смерть смотрит, что смерть ждёт.

Но потом - остановилась. Резко. Внезапно. Как будто наткнулась на невидимую стену. Стояла в нескольких шагах - тяжело дыша, дрожа, плача. В руке - кинжал. Тяжёлый. С длинным лезвием. С кровью на кончике - свежей, тёмной, ещё влажной. Держала его так, как держат оружие те, кто никогда не убивал. Неумело. Неуверенно. Слишком крепко - так, что костяшки побелели, так, что рука онемела, так, что лезвие дрожало вместе с ней. Смотрела в темноту - туда, откуда пришла, туда, где остались те, кто хотел её убить, туда, где остались те, кого она, может быть, убила сама. Плакала. Слёзы текли по щекам - грязные, мокрые дорожки, которые оставляли следы на серой коже. Не вытирала. Не могла. Рука, которая держала кинжал, была занята. А вторая - вторая была прижата к груди, к тому месту, где под рубашкой билось сердце, как будто девочка пыталась защитить его, как будто пыталась удержать его, как будто боялась, что оно остановится.

Лира смотрела на неё. И чувствовалось что-то. Не жалость. Не страх. Не боль. Что-то другое. Что-то, что не имело названия. Что-то, что жило в самой глубине существа. Что-то, что похоронилось так давно, что уже забылось о его существовании. Лира узнала эту девочку. Видела её в Академии. В саду. На уроках. Улыбалась. Смеялась. Играла с другими детьми. Была живой. Настоящей. Как все они. Как Мира. Как Лена. Как Кай. Как Михель. Как все, кого потеряла. Как все, кого любила. Как все, кто умер. Была такой же. Такой же испуганной. Такой же потерянной. Такой же одинокой. Такой же - живой. И это делало её опасной. Не потому, что хотела убивать. А потому, что боялась. А страх - страх делал людей жестокими. Страх заставлял делать то, что никогда бы не сделали. Страх превращал в чудовищ. Страх убивал.

Девочка увидела Лиру. Наконец-то. Глаза - широко раскрытые, испуганные, полные слёз - уставились на неё. Замерла. Рука - та, которая держала кинжал, - поднялась выше. Лезвие направилось на Лиру. Кончик задрожал. Девочка открыла рот. Хотела что-то сказать. Но слова не выходили. Только хрип. Только стон. Только звук, который был слишком слабым, чтобы быть словом.

«Не подходи!» - крикнула наконец. Голос был тонким, дрожащим, отчаянным. Голос ребёнка, который пытается быть взрослым. Голос жертвы, которая пытается быть хищником. Голос того, кто боится, но не хочет показывать свой страх. «Не подходи, или я... я убью тебя! Я не хочу! Но я убью! Я не хочу умирать! Я не хочу умирать здесь!»

Лира стояла неподвижно. Смотрела на девочку. На лицо - бледное, перепачканное грязью, с красными от слёз глазами. На руки - тонкие, дрожащие, с обломанными ногтями, с царапинами, с кровью, которая запеклась на костяшках. На кинжал - который держался так, как держат оружие те, кто никогда не убивал. Неумело. Неуверенно. Слишком крепко. Лира видела всё это. И не двигалась. Не отступала. Не нападала. Просто стояла. Просто смотрела. Просто ждала.

«Я не хочу тебя убивать», - сказала Лира. Голос был ровным. Спокойным. Холодным. Таким, каким он стал за годы тренировок, за годы выживания, за годы, когда училась отключать эмоции, как отключают свет. «Я не хочу убивать никого. Но я выживу. И ты выживешь, если опустишь кинжал. Если нападёшь - я защищаюсь. И тогда кто-то из нас умрёт. Ты хочешь этого?»

Девочка смотрела на неё. Дрожала. Плакала. Кинжал в руке дрожал вместе с ней. Не знала, что делать. Не знала, верить ли. Не знала, опустить ли оружие - или напасть. Была ребёнком. Просто ребёнком. Ребёнком, которого загнали в угол. Ребёнком, которого заставили убивать. Ребёнком, который не хотел умирать. Как и все они. Как и Лира. Как и все те, кто вошёл в Лабиринт сегодня. Как и все те, кто умрёт здесь.

«Ты врёшь!» - крикнула девочка. Слёзы текли по щекам быстрее. Голос срывался. Рука дрожала сильнее. «Все врут! Все хотят убить! Все хотят выжить! Здесь нельзя выжить, не убивая! Здесь нельзя быть добрым! Здесь только смерть! Только смерть!»

«Да», - сказала Лира. «Здесь только смерть. Но я не хочу быть смертью. Я хочу быть жизнью. Я хочу выжить. И ты можешь выжить. Если опустишь кинжал. Если поверишь мне. Если пойдёшь со мной. Я не обещаю, что мы выживем. Я не обещаю, что всё будет хорошо. Но я обещаю, что не убью тебя. Если ты не нападёшь. Если ты не заставишь меня.»

Девочка смотрела на неё. Долго. Очень долго. Слёзы текли по щекам. Кинжал дрожал в руке. Хотела верить. Хотела опустить оружие. Хотела пойти с ней. Хотела выжить. Но страх - страх был сильнее. Страх говорил: «Она врёт. Она хочет убить тебя. Она хочет забрать твою жизнь. Она хочет выжить за твой счёт». И девочка поверила страху. Потому что страх - это единственное, что знала. Единственное, что чувствовала. Единственное, что было реальным в этом мире, где всё было ложью.

Она бросилась на Лиру.

Кинжал целился в грудь. В сердце. В то место, где жизнь бьётся сильнее всего. Девочка кричала - громко, отчаянно, как будто крик мог придать ей силы, как будто крик мог сделать её смелее, как будто крик мог изменить то, что должно было случиться. Бежала к Лире. Быстро. Яростно. Смертельно. И Лира ждала. Стояла неподвижно. Смотрела на лезвие, которое приближалось. Смотрела на девочку, которая бежала к ней. Смотрела на смерть, которая неслась навстречу. И в последний момент - когда кинжал был уже в нескольких дюймах от груди, когда лезвие готово было пронзить сердце, когда смерть была так близко, что её дыхание касалось кожи, - Лира двинулась.

Отступила в сторону. Плавно. Быстро. Тихо. Как тень. Как призрак. Как что-то, что не имеет формы. Кинжал пронёсся мимо. Девочка споткнулась - её собственная скорость, её собственная ярость, её собственный страх толкнули её вперёд. Пролетела мимо, не успев остановиться, не успев повернуться, не успев понять, что произошло. И тогда Лира протянула руку. Быстро. Точно. Безжалостно. Пальцы сомкнулись на запястье девочки - на тонкой, хрупкой косточке, которая дрожала под кожей. Кожа к коже. Тепло к теплу. Жизнь к жизни.

И дар проснулся.

Тёплая волна поднялась от запястья девочки, прошла через пальцы Лиры, влилась в ладонь, поднялась по руке, достигла груди, заполнила пустоту внутри. Лира чувствовала, как сила девочки - её магия, её жизнь, её всё - перетекает в неё. Медленно. Плавно. Неумолимо. Как вода, которая впитывается в сухую землю. Как свет, который заполняет тёмную комнату. Как жизнь, которая переходит из одного тела в другое. Чувствовалось, как девочка слабеет. Как пальцы разжимаются. Как кинжал падает на камень - глухо, тяжело, окончательно. Как колени подгибаются. Как дыхание становится прерывистым. Как глаза расширяются - не от страха, а от чего-то другого. От понимания. От осознания того, что происходит. От знания, что конец пришёл.

«Что... что ты делаешь?» - прошептала девочка. Голос был слабым. Тихим. Почти беззвучным. Как будто слова выходили вместе с жизнью. Как будто каждое слово забирало последние силы. Как будто она уже была наполовину там, где нет слов.

«Я забираю», - сказала Лира. Голос был ровным. Холодным. Безжалостным. Таким, каким он должен был быть. Таким, каким она его сделала. «Я забираю твою жизнь. Твою магию. Твою силу. Я делаю это, потому что должна. Потому что если бы я не сделала этого - ты убила бы меня. Я не хотела. Но ты заставила меня. Ты напала. Ты не поверила. Ты выбрала смерть. И теперь ты умрёшь. А я буду жить. Так работает этот мир. Так работает Лабиринт. Так работает всё.»

Девочка смотрела на неё. Глаза - большие, светлые, полные слёз - были прикованы к лицу Лиры. Не кричала. Не умоляла. Не пыталась вырваться. Просто смотрела. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Лира на мгновение - всего на мгновение - почувствовала что-то. Не жалость. Не вину. Не боль. Что-то другое. Что-то, что не имело названия. Что-то, что жило в самой глубине существа, что-то, что похоронилось так давно, что уже забылось о его существовании. Но это длилось только мгновение. Потом дар забрал последнее - последнюю каплю силы, последний вздох, последний удар сердца. И девочка умерла.

Тело обмякло. Упало на камень - мягко, тяжело, окончательно. Как мешок. Как тряпичная кукла. Как то, что больше не имеет значения. Лира отпустила запястье. Посмотрела на девочку - на лицо, на глаза, которые были открыты, которые смотрели в потолок, которые ничего не видели, которые ушли в другое место, в другую жизнь, в другую реальность. На руку - тонкую, бледную, которая лежала на камне, которая больше не дрожала, которая больше не держала кинжал. На кинжал - который лежал рядом, который блестел в темноте, который больше никому не принадлежал. Лира смотрела на неё. И не чувствовалось ничего. Не жалости. Не горя. Не вины. Только холод. Только пустота. Только сила - новая сила, которая пульсировала внутри, которая стала частью, которая сделала сильнее. Сильнее на одну жизнь. Сильнее на одну смерть. Сильнее на одного ребёнка, который не выжил.

Наклонилась. Подняла кинжал девочки - тяжёлый, холодный, с лезвием, которое всё ещё было чистым, которое не успело коснуться никого, кроме неё самой. Посмотрела на него. Потом - на девочку. Потом - положила кинжал на грудь девочки. На то место, где под рубашкой билось сердце, которое больше не билось. Как будто хотелось вернуть его. Как будто хотелось, чтобы девочка забрала его с собой. Как будто хотелось, чтобы что-то осталось с ней - что-то, что принадлежало ей, что было её, что было частью её жизни, которая закончилась так быстро, так нелепо, так жестоко.

«Прости меня», - сказала Лира. Голос был тихим. Почти беззвучным. Как будто говорилось с собой. Как будто говорилось с девочкой. Как будто говорилось с кем-то, кто уже не мог услышать. «Я не хотела. Но я должна была. Я выживу. За тебя. За всех. Я выживу.»

Выпрямилась. Посмотрела на тело девочки последний раз. Потом отвернулась. Пошла дальше. В темноту. В Лабиринт. В неизвестность. Не оглядывалась. Не моглось. Не хотелось. Потому что если оглянуться - увидится то, что сделано. А видеть - не хотелось. Помнить - не хотелось. Знать - не хотелось. Просто шлось. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно. Тенью. Призраком. Той, кого нет. И только что убит человек. Первый. Но не последний.

Шаги продолжались. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно. И с каждым шагом чувствовалось, как что-то внутри - что-то, что не имело названия, что-то, что жило в самой глубине существа, - меняется. Растёт. Становится сильнее. Это была сила девочки. Её магия. Её жизнь. Перетекала медленно, плавно, неумолимо. Заполняла пустоту внутри. Делала больше. Делала сильнее. Делала - опаснее. Лира чувствовала это. Чувствовала, как новая сила пульсирует в венах - тёплая, живая, чужая, но теперь её. Чувствовала, как смешивается с той силой, которая уже была внутри, с той пустотой, которая заполнялась, с тем холодом, который становился всё глубже. Чувствовалось, как становится сильнее. Как становится быстрее. Как становится безжалостнее. Как становится тем, кем должна была стать. Тем, кем её сделали. Тем, кем она была - теперь. В Лабиринте. В темноте. В смерти.

Остановилась. Посмотрела на свои руки. Маленькие. Тонкие. Бледные. Руки, которые только что забрали жизнь. Руки, которые только что убили. Руки, которые теперь были в крови - невидимой, но реальной. Кровь девочки. Кровь того, кто хотел жить. Кровь того, кто боялся. Кровь того, кто умер. Лира смотрела на свои руки. Долго. Очень долго. И не чувствовалось ничего. Не жалости. Не горя. Не вины. Только холод. Только пустота. Только сила. Только смерть. Только жизнь. Сжались в кулаки. Почувствовалась новая сила, которая пульсировала в них - тёплая, живая, чужая, но теперь её. Разжались. Посмотрелись ладони. Линии, которые пересекали их, как карта неизведанной земли, как реки на старой карте, как пути, которые ведут в никуда. Подумалось о том, что эти руки - оружие. Что они могут забрать жизнь. Что они уже сделали это. Что неизвестно, сможет ли остановить их, когда они снова захотят убивать. Подумалось о том, что она - чудовище. Что она - проклятие. Что она - то, что не должно существовать. Но не остановилась. Не заплакала. Не позволила себе чувствовать. Потому что чувствовать - это роскошь, которую нельзя было себе позволить. Потому что чувствовать - это смерть. А умирать не собиралась. Не сейчас. Не здесь. Не так.

Шаги продолжились. В темноту. В Лабиринт. В неизвестность. Не оглядывалась. Не моглось. Не хотелось. Потому что если оглянуться - увидится то, что сделано. А видеть - не хотелось. Помнить - не хотелось. Знать - не хотелось. Просто шлось. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно. Тенью. Призраком. Той, кого нет. Охотницей. И только что убит первый. Но не последний. Никогда - последний.

Коридор изгибался. Стены двигались. Металл скрежетал. Вода капала. Ветер завывал. Лира шла. Шаг за шагом. И внутри - в той пустоте, которая была сутью, которая была проклятием, которая была спасением, - пульсировала новая сила. Сила девочки. Сила её магии. Сила её жизни. Смешивалась с той силой, которая уже была внутри, с той пустотой, которая заполнялась, с тем холодом, который становился всё глубже. И чувствовалось, как становится сильнее. Как становится быстрее. Как становится безжалостнее. Как становится тем, кем должна была стать. Тем, кем её сделали. Тем, кем она была - теперь. В Лабиринте. В темноте. В смерти. Шаги продолжались. Шаг за шагом. И не останавливались. Потому что остановка означала смерть. А умирать не собиралась. Не сейчас. Не здесь. Не так.

Голоса. Снова. Крики. Мольбы. Звуки борьбы. Удары. Падения. Тишина. Потом снова крики. Другие голоса. Другие смерти. Другие жизни, которые заканчивались. Лира шла. Слушала. Запоминала. Помочь - не моглось. Спасти - не моглось. Остановить - не моглось. Можно было только идти. Только выживать. Только продолжать. Потому что если остановиться, если броситься на помощь, если попытаться кого-то спасти - смерть. А умирать не собиралась. Не сейчас. Не здесь. Не так.