САД ПЕРВЫЙ ВЗДОХ

Рассказывать матери не хотелось - чтобы та не думала, будто она делает что - то не так. Не знала она, что обычный ребёнок не убивает цветы одним прикосновением. Не знала, что дар, унаследованный от отца, начинал пробуждаться в ней, как спящее чудовище, которое только и ждало, когда его разбудят, - тихо, незаметно, но неумолимо.

Но мать лгала себе. Каждую ночь, когда Лира засыпала, она подходила к кровати дочери и смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Она видела, как меняется девочка - как странный, необъяснимый холод исходит от неё, когда она спит, как иногда воздух вокруг неё становится гуще, тяжелее, будто сама тьма сгущается вокруг её маленького тела. Она знала, что этот дар - отцовский, что он передался Лире не случайно, что он будет расти и крепнуть с каждым годом, пока не станет слишком большим, чтобы его можно было скрыть. Она помнила тот день, когда впервые увидела Элиаса - отца Лиры. Помнила его глаза, горевшие странным золотистым светом, когда он смотрел на неё через костёр в ту ночь, когда они встретились. Он сказал ей тогда: «Ты не боишься меня?» А она ответила: «Нет. Ты - не то, что я вижу. Ты - то, что я чувствую». И он улыбнулся - той самой улыбкой, которую потом унаследовала Лира. Мать знала, что этот дар - не проклятие, а благословение, но мир был жесток к тем, кто отличался от других. Она знала, что за этим даром охотятся, что люди в чёрном не остановятся, пока не найдут его. Она знала, что однажды ей придётся выбирать: отдать дочь или умереть. И она уже сделала свой выбор задолго до того, как пришли те, кто стучал в дверь. «Я защищу тебя», - шептала она в темноту, глядя на спящую Лиру. - «Даже если мне придётся сгореть дотла». Она не знала, что это обещание станет её последним словом.

Мать тоже не знала. Видела, как дочка возвращается домой с пустыми карманами или с растерянным лицом, когда пёс вдруг начал её бояться, но списывала всё на детскую фантазию и переменчивый нрав животных, на слишком живое воображение девочки, которая просто что - то напридумывала. Думалось, что Лира просто растёт, меняется, становится более серьёзной, и радовало то, какая она спокойная и приветливая - не плаксивая, не капризная, всегда с тёплой улыбкой и ласковым словом для всех.

Но по ночам, когда дом погружался в тишину и только река шептала за окном своим бесконечным, успокаивающим голосом, мать Лиры часто просыпалась. Лежала в кровати, глядя, как лунный свет падает на старый деревянный пол, рисуя на нём серебряные полосы, и пыталась унять дрожь в сердце - ту, что начиналась где - то глубоко в груди и расходилась по всему телу, заставляя сжимать одеяло в кулаках. Слишком хорошо знала она, откуда у дочери этот дар. Знала, что кровь Элиаса не обманывает, что эта сила передаётся от отца к дочери, как проклятие, как неизбежность, от которой нельзя уйти. Видела, как Лира, даже не осознавая этого, влияет на окружающий мир. Видела это в увядших цветах, которые девочка приносила домой и которые через час превращались в сухую труху. Видела это в испуганных глазах пса, который раньше лизал ей руки, а теперь обходил стороной. И боялась. Боялась за Лиру. За то, что тот мир, от которого они прятались, обязательно вернётся за ней. Что однажды ночью за окном послышатся шаги, которых не должно быть, и в дверь постучат не те, кто приносит хлеб и молоко. Каждый вечер проверялись замки на двери, хотя они были старыми и слабыми, и каждый раз пальцы дрожали, поворачивая ключ в скважине. Каждый день пробуждение случалось от малейшего шороха, от скрипа половицы, от шелеста ветра, который был слишком громким. Знала она, что должна защитить свою дочь. Должна научить её скрывать этот дар, прятать глубоко внутри, чтобы никто не догадался, чтобы никто не увидел в её глазах тот самый странный свет, который мать иногда замечала в её взгляде, когда Лира смотрела на закат. Должна была рассказать ей правду о камне, об отце, о том, почему они живут в этой глуши, стирая чужие рубашки, вместо того чтобы жить в городе, где есть школы и доктора. Но не могла. Как можно сказать пятилетнему ребёнку, что её отец мёртв, что его убили из - за неё, что она, сама того не зная, стала причиной всего этого кошмара? Как можно взвалить на такие хрупкие плечи груз, который не выдержит и взрослый?

Не могла. Вместо правды продолжала улыбаться. Продолжала стирать бельё богатых горожан, выкручивая его до хруста, делая вид, что всё хорошо, что они в безопасности, что завтра будет таким же, как сегодня. Но глубоко в душе дала себе клятву, которую шептала в подушку каждую ночь, когда Лира уже спала: защищать её до последнего вздоха. Стоять на пороге этого дома с любым, кто посмеет переступить его, и если придётся умереть - умереть, глядя в глаза дочери, чтобы та знала: мать была рядом. Всегда.

А река всё текла. Несла свои мутные воды мимо дома, мимо старых ив, мимо того места, где Лира нашла тот злополучный цветок. Птицы пели, не умолкая, и ветер шумел в листве, создавая вечный, успокаивающий гул. Маленький дом у реки стоял тихо в этом мире, который казался таким спокойным и безопасным для девочки, смотревшей на закат, сидя на старой колоде у дома. В руке сжимался маленький гладкий камешек - тёплый, с серыми прожилками, похожими на речные струи, - и взгляд был устремлён на воду, где отражение дробилось и собиралось вновь, бесконечно и неизменно.

Иногда, когда солнце уже почти касалось горизонта и небо окрашивалось в багровые и золотые тона, Лира чувствовала странную тоску, которую не могла объяснить. Она не знала, откуда она берётся, почему вдруг становится тяжело дышать, почему хочется плакать без причины. Она сидела на старой колоде у воды, сжимала в руке гладкий камешек и смотрела на закат, думая о том, что за рекой есть что - то, чего она никогда не видела, но что манит её, как далёкий огонёк в ночи. «Мама, - шептала она, - а там, за рекой, есть другие дети? Они такие же, как я?» Мать, стоявшая неподалёку с корзиной мокрого белья, замирала на мгновение, и её лицо становилось задумчивым, почти печальным. «Есть, доченька, - отвечала она тихо. - Но они не такие, как ты. Ты - особенная. Ты - моя». Лира не понимала, что значит «особенная», но чувствовала в этих словах что - то важное, что - то, что мать не договаривала. Она просто кивала и смотрела на воду, где отражение заката дробилось на тысячи осколков, как будто сама река пыталась удержать уходящий день.

Не знала она, что это последнее лето её безмятежного детства. Что завтра, послезавтра или через месяц всё рухнет. Что мать умрёт, а жизнь превратится в череду кошмаров, из которых придётся выбираться ценой собственной души, теряя по пути кусочки себя, которые уже никогда не собрать обратно.

Но пока просто смотрела на круги, расходящиеся по воде, и слушала, как ветер шумит в старых ивах на том берегу, унося с собой мысли и мечты куда - то далеко - далеко, туда, где река впадает в море и начинается что - то новое, неизведанное, о чём она пока даже не догадывается. И в руке камешек светился последними лучами солнца, как маленький тёплый маяк в наступающих сумерках.

ГЛАВА 2: Ночной стук

Лира спала. Ей снился странный сон - она плыла над рекой. Не в лодке, не на бревне, не держась за корягу, а просто парила в воздухе, как пух одуванчика, подхваченный тёплым летним ветром. Она не боялась высоты. Было легко и свободно - так легко, что казалось, будто тело потеряло весь свой вес и стало прозрачным, как вода, как само небо, как тот золотой свет, который разливался вокруг неё бесконечным, тёплым океаном. Ветер ласкал лицо, играл с тёмными, растрёпанными волосами, закручивал их в спирали и отпускал, и внутри разливалось что - то тёплое и светлое, будто она сама превратилась в солнечный луч, в частичку того золотого света, что заливал горизонт от края до края, не оставляя места для теней.

В этом сне она не боялась. Она не боялась высоты, не боялась глубины, не боялась неизвестности. Она парила над водой, чувствуя, как ветер играет с её волосами, как он подхватывает её и несёт выше, к облакам, к солнцу, к чему - то огромному и светлому, что ждало её там, наверху. Иногда она опускалась ниже, почти касаясь поверхности воды, и видела своё отражение - девочку с тёмными волосами и серьёзными глазами, которая смотрела на неё снизу, как будто из другого мира. Они встречались взглядами - та, что была наверху, и та, что была в глубине, - и в этом безмолвном диалоге было что - то древнее, что - то, что не поддавалось объяснению. Лира хотела коснуться воды, чтобы дотронуться до своего отражения, но в тот момент, когда её пальцы почти касались поверхности, она просыпалась. Каждый раз. Всегда. И каждый раз ей казалось, что она что - то теряет, что - то важное, что - то, что нельзя вернуть.

С высоты птичьего полёта дом казался маленьким, серым, почти незаметным среди зелени деревьев - похожим на игрушечную коробочку, забытую на берегу. Крыша выглядела плоской, как доска, а двор - крошечным пятачком, где можно уместиться на одной ладони. Внизу, у реки, стояла мать и полоскала бельё. Её фигура была крошечной, как у куколки, и Лира видела, как мать выжимает мокрую ткань, как руки двигаются привычно, ритмично, как она иногда поправляет волосы, упавшие на лицо, как улыбается чему - то своему, невидимому. Хотелось крикнуть ей, помахать рукой, сказать, что она здесь, наверху, что летит, что счастлива, - но ветер подхватил и понёс дальше, выше, в голубое небо, простиравшееся бесконечно, как сама жизнь, и дыхание перехватило от этой красоты. Она парила над облаками, над лесами, над всем миром, казавшимся таким маленьким и безопасным, и в этот момент чувствовала себя частью чего - то огромного, вечного, что не могло закончиться никогда.

А потом пришёл звук.

Сначала он был далёким, почти неразличимым - как гром за горизонтом в жаркий летний день, когда тучи только собираются, но воздух уже становится тяжёлым и липким, пахнет озоном и тревогой. Он не вписывался в сон, в этот бесконечный полёт, в сияющее небо. Он был чужим, грубым, как царапина по стеклу, как скрежет металла по камню, как звук, который не должен был существовать в этом идеальном, безоблачном мире. Но он нарастал. Становился всё громче, всё резче, всё настойчивее, вырывая из сладкого забытья, заставляя падать обратно в тело, в кровать, в реальность - тёмную и холодную. Он нарастал, как волна, которая вот - вот разобьётся о берег, как дыхание приближающегося зверя, как топот бегущего стада. Он был звуком чужой воли, звуком вторжения, звуком того, что не должно было проникнуть в маленький, тёплый, безопасный мир, но уже проникло, уже разрушило его, оставив только этот звук - грубый, настойчивый, смертельный.

Удар в дверь.

Лира открыла глаза.

В доме было темно. Так темно, что можно было утонуть в этой черноте, как в глубокой воде, где нет дна и берегов, только холод и пустота. Только луна, пробиваясь сквозь тонкие занавески, разливала по комнате серебряные, дрожащие пятна - похожие на разлитое молоко, на осколки разбитого зеркала. Они лежали на полу, на стенах, на старой деревянной кровати, заставляя тени от мебели казаться огромными и угрожающими: стул превращался в сгорбленного старика с крючковатыми пальцами, комод - в чудовище с множеством глаз, смотревших из темноты, шкаф - в чёрную глыбу, за которой пряталась смерть. Лира заморгала, пытаясь прогнать остатки сна, но сон уходил медленно, неохотно - как вода из разбитого кувшина, как тающий снег, который уже не вернуть. Сердце билось ровно, но в груди поселился холодок, тот самый, что появлялся перед чем - то плохим. Она не знала, как он называется, но чувствовала его каждой клеточкой, каждой волосинкой на коже, вставшей дыбом, каждой мышцей, напрягшейся в ожидании ужасного.

А потом она услышала их.

Шаги. Тяжёлые. Грузные. Они доносились из - за двери, снаружи, и давили на крыльцо с такой силой, что старые прогнувшиеся доски жалобно скрипели под чужим весом, издавая те звуки, которые Лира знала с детства, но которые сейчас звучали иначе - как стон, как предсмертный вздох дерева, как крик старого дома, чувствующего, что его убивают. Каждый шаг отдавался в груди, в голове, в каждой косточке; доски плакали под ногами чужаков, не имевших права наступать на них. Но страшнее всего было то, что шаги раздались в доме. Где - то в коридоре, в двух шагах от комнаты, за тонкой стеной, которая никогда не казалась такой хрупкой. Шаги человека, который не должен был здесь быть. Который вошёл без приглашения, без стука, без права, без разрешения. Переступил порог, не спросив, и теперь его сапоги давили на половицы, знакомые как пять пальцев, - и эти половицы стонали под ним, как живые, будто сам дом кричал от боли.

Лира замерла. Не дышала. Сжалась под одеялом - старым, шершавым, с вытертыми краями, пахнущим маминым мылом и речной водой, - чувствуя, как тело покрывается мурашками, как холодок бежит по позвоночнику, заставляя мелко дрожать, как лист на ветру. Ей хотелось закричать, позвать маму, но страх сковал горло, сжал ледяными пальцами, не давая вырваться ни звуку. Половицы стонали под ногами чужого человека, издавая тот самый низкий, протяжный скрип, который она знала с пелёнок. Только сейчас он звучал иначе - не как голос дома, не как уютный шёпот, а как предупреждение, как вой сирены, как последнее слово перед тем, как всё рухнет.

В соседней комнате что - то грохнуло - упал стул, или таз с водой, или что - то тяжёлое, что мать поставила на край стола. Лира услышала, как мать вскочила с кровати - резко, словно её подбросило. Она двигалась быстро, почти бесшумно, как кошка, почуявшая опасность, - но Лира слышала каждое движение, потому что знала этот звук так же хорошо, как биение собственного сердца. Шаги были лёгкими, но Лира слышала, как они дрожат - короткие, прерывистые, полные ужаса, которого мать не могла скрыть. Мать влетела в комнату, даже не открывая дверь - просто толкнула плечом, и та с грохотом ударилась о стену, распахнувшись настежь; этот звук показался Лире оглушительным, как выстрел. В лунном свете лицо матери было бледным, как простыня, которую она стирала, - белым, почти прозрачным, без единой кровинки, с синими прожилками под тонкой кожей. Глаза были широко раскрыты, и в них плескался животный, первобытный страх, которого Лира никогда раньше не видела у своей улыбчивой матери, всегда находившей слова утешения, даже когда в доме не было хлеба. Она дрожала так сильно, что было слышно, как стучат зубы - мелкая, сухая дробь, похожая на град по жестяной крыше. Руки тряслись, будто перестали подчиняться, будто стали чужими.

Лира видела, как мать пытается взять себя в руки. Как она сжимает кулаки, чтобы скрыть дрожь, как глубоко вздыхает, пытаясь успокоить сердце, которое, казалось, вот - вот вырвется из груди. На мгновение их взгляды встретились - и в глазах матери Лира увидела то, чего никогда не видела раньше: не просто страх, а отчаяние. Отчаяние человека, который знает, что сейчас произойдёт что - то непоправимое, но не может это остановить. ««Мама»», - прошептала Лира беззвучно, одними губами. Мать кивнула, как будто услышала, и на её лице промелькнула тень улыбки - той самой, тёплой, которая всегда согревала Лиру. Но эта улыбка была другой. Она была прощанием.

«Сиди тихо», - прошептала мать. Голос ломался, как тонкая ветка под тяжестью снега. Каждое слово давалось с усилием, будто она говорила через боль, через спазм в горле, через тот комок, который душил её, рос и рос, не давая дышать. «Что бы ни случилось - не выходи. Не смотри. Не дыши».

Она схватила Лиру за руку. Пальцы матери впились в детское запястье с такой силой, что Лира почувствовала острую боль - будто вонзились иглы, будто впились когти. Хотелось отдёрнуть руку, но мать держала как стальной капкан, как тиски, из которых нельзя вырваться. Ногти впились в кожу, оставляя красные полумесяцы, которые потом превратятся в синяки. Она потащила Лиру к шкафу - старому, тёмному, с облупившейся краской и ржавыми петлями, скрипевшими при каждом открывании. Он пах нафталином и пылью - старой одеждой, которую мать берегла, но никогда не носила, потому что та была «на выход», или «на чёрный день», или просто напоминанием о другой жизни. Внутри было темно, как в колодце, - та глубокая плотная тьма, которую не разгоняет даже лунный свет, впитывающая в себя всё. Лира не хотела туда залезать. Чувствовала, что если войдёт в эту темноту, то не сможет выйти, что исчезнет, растворится, станет частью пыльной забытой вечности, что никогда больше не увидит света.

«Залезай, - прошипела мать, открывая дверцу. Слова вылетали быстро, сбивчиво, как птицы из горящего леса, как искры из костра, который вот - вот погаснет. - Залезай и не выходи. Не выходи, слышишь меня? Что бы ни услышала - не выходи. Даже если я позову. Даже если закричу. Ты не выходишь. Ждёшь, пока я не приду за тобой. Ты поняла меня?»

Лира повиновалась. Залезла в шкаф, падая на колени, на груду старого тряпья, пахнущего плесенью и временем: пальто, юбки, шали, которые мать когда - то носила, но которые теперь превратились в безликие комки ткани. Сердце колотилось где - то в горле, слёзы наворачивались на глаза, жгли их, как кислота, как огонь. Она обернулась, чтобы увидеть мать - в последний раз, хотя ещё не знала, что это последний раз. И увидела только полоску света - мать оставила маленькую щель между дверцами, чтобы можно было видеть. Одна дверца приоткрылась ровно настолько, чтобы в эту щель можно было заглянуть, но нельзя было пролезть.

Лира сидела в темноте, прижав колени к груди, и чувствовала, как внутри неё разрастается что - то огромное и холодное. Она не знала, что это такое, но чувствовала, как оно заполняет её, как вытесняет тепло, как делает её пустой. «Мама, - думала она, - мама, я боюсь. Я хочу, чтобы ты была рядом. Я хочу, чтобы ты обняла меня и сказала, что всё хорошо». Она сжала в руке камень, который висел у неё на шее, и почувствовала, как он пульсирует - ровно, спокойно, как будто пытался успокоить её. «Ты не одна, - шептал он ей. - Я здесь. Я всегда здесь». Она не знала, откуда берутся эти слова, но верила им, как верила матери. Она смотрела на полоску света, на мать, которая стояла на коленях перед шкафом, и пыталась запомнить каждую деталь: как падает свет на её лицо, как блестят слёзы на её щеках, как дрожат её руки. Она хотела запомнить её такой - живой, настоящей, любящей. Потому что где - то глубоко внутри, в той самой глубине, где жила интуиция, она знала: это может быть последний раз. Она смотрела на мать и прощалась - сама не зная с чем, сама не зная зачем.

Лира смотрела на мать через эту щель, как через замочную скважину в другой мир. Мать стояла на коленях перед шкафом, лицо мокрое от слёз, текших по щекам, не пересыхая, капавших на пол, на платье, на руки, смешиваясь с потом и страхом. Губы шевелились беззвучно, и Лира прочитала по ним: «Я люблю тебя». Три слова, которые мать говорила каждую ночь перед сном, привычные, как дыхание. Только теперь они звучали как прощание. Как последнее обещание. Как то, что останется с ней навсегда, даже когда голос матери смолкнет, когда тепло исчезнет, когда останется только память.

Мать встала. Поправила платье, хотя оно и так сидело безупречно, - делала это автоматически, как перед выходом из дома, как перед встречей с кем - то важным. Попыталась улыбнуться, но улыбка вышла дрожащей, искривлённой, похожей на гримасу боли, на маску, которая вот - вот треснет и осыплется. Пригладила волосы, убрала прядь, упавшую на лицо, и пошла к двери. Шаги были неровными, подкашивающимися - будто она шла по тонкому льду, который вот - вот проломится, будто пол превратился в зыбучий песок. Хотелось казаться спокойной, но руки дрожали так сильно, что пришлось сжать их в кулаки, чтобы скрыть дрожь, и Лира видела, как побелели костяшки, как напряглись сухожилия под тонкой кожей.

Она видела, как мать подошла к входной двери. Видела, как остановилась перед ней на мгновение, собираясь с духом, вдыхая воздух, который казался гуще обычного, тяжелее, как свинец. Потом открыла замок - старый, ржавый, который всегда заедал, но сейчас поддался с лёгкостью, будто кто - то смазал его изнутри, будто сама судьба открыла. И дверь распахнулась.

Удар в дверь был громким. Требовательным. Так стучат те, кто знает, что их откроют. Те, кто привык, что перед ними распахиваются все двери, даже если за ними - страх и смерть. Те, для кого чужой порог - не преграда, а приглашение.

Мать открыла.

В проёме стояли двое мужчин. Лира видела только силуэты в лунном свете - высокие, широкие, заполняли весь дверной проём, как скалы, перекрывающие горизонт, как чёрные башни, выросшие из ниоткуда, как стволы вековых деревьев, которые невозможно сдвинуть. От них пахло потом, сталью и чем - то горьким, металлическим, что Лира не могла распознать, но что сжимало желудок холодной тошнотой - запах железа и страха, запах того, что никогда не вдыхала раньше, но который мгновенно узнала, как узнают голос смертельной опасности. Одеты были во что - то тёмное, почти чёрное, сливавшееся с ночью, и Лира не видела их лиц - только тени, падавшие на пол и тянувшиеся к ней, к её шкафу, к её убежищу, длинные и угрожающие, как пальцы великана, как щупальца чудовища из самых страшных снов.

«Где камень?» - спросил первый голос. Холодный, как сталь, как лезвие ножа, только что вынутое из ножен, как лёд, который не тает даже под солнцем. В нём не было эмоций - ни гнева, ни радости, ни любопытства. Голос машины, задающей вопрос, на который уже знает ответ, и просто проверяющей, совпадут ли цифры. Без злобы, без ярости, без удовлетворения. Только ледяная, безразличная уверенность в своей правоте и в том, что ответ будет получен, даже если для этого придётся перевернуть весь дом вверх дном, разобрать по брёвнам и сжечь дотла.

Мать молчала. Стояла на пороге, не отступая ни на шаг, не пропуская их внутрь. Маленькая, хрупкая, с красными руками и бледным лицом, но стояла прямо - как берёза, которую ветер гнёт, но не ломает, как свеча, горящая до последнего, даже когда вокруг тьма. Загораживала проход, как щит, как стена, которую нельзя сломать, - тонкая, но несокрушимая. Руки всё ещё дрожали, но она сжала их в кулаки и прижала к груди, словно пытаясь успокоить собственное сердце, словно пытаясь дать себе сил не упасть.

«Не притворяйся, - сказал второй голос. Скрипучий, как ржавое железо, как петля, которая не закрывается, как старое колесо, которому нужна смазка, как дверь, которая никогда не открывается без скрипа. - Мы знаем, что он здесь. Элиас отдал его тебе. Только ты знаешь, где он. Скажи - и мы уйдём. Не тронем тебя. Никого не тронем. Нам нужен только камень. Не хотим крови. Не хотим смерти. Хотим только то, что принадлежит нам по праву».

Элиас. Имя отца.

Лира услышала это имя впервые за долгие годы. Оно ударило как пощёчина, как удар в солнечное сплетение, как холодная вода, которую выливают на спящего. Сердце сжалось, и грудь сдавило невидимым обручем, становившимся всё туже, не давая дышать. Ей хотелось выйти из шкафа, увидеть этих людей, спросить у них, где отец, почему они знают его имя, что они сделали с ним, что за камень ищут, почему мать никогда не рассказывала об этом. Но она помнила слова матери: «Не выходи». И сидела в темноте, прикусив губу до крови, чтобы не закричать, чтобы не издать ни звука, чтобы быть невидимкой, которой её хотела видеть мать.

И в этот момент, когда страх достиг своего пика, когда воздух в шкафу стал густым и тяжёлым, Лира услышала голос. Он был тихим, почти шёпотом, но она узнала его сразу - хотя никогда не слышала его раньше. «Держись, - сказал голос. - Не бойся. Я с тобой». Это был голос мужчины, тёплый и глубокий, как далёкий гром, как шум реки в весеннее половодье. Он шёл откуда - то изнутри, из самого центра её существа, из того места, где билось её сердце и пульсировал камень на шее. Лира не знала, кто это. Но она знала, что это голос отца. Она чувствовала это каждой клеткой тела, каждой частицей своей души. Она сжала камень в руке и прошептала в ответ: «Я не боюсь. Я не боюсь, папа». И камень пульсировал в такт с её сердцем, как будто подтверждая, что он слышит, что он рядом, что он никогда не оставит её одну.

«У нас ничего нет, - сказала мать. Голос дрожал, но звучал твёрдо, как натянутая струна, готовая лопнуть, но пока ещё целая. - Мы обычные люди. Простые. У нас нет камней, нет драгоценностей, нет ничего, что могло бы вас заинтересовать. Оставьте нас. Прошу вас. Ради бога, оставьте нас в покое».

И тут она сделала то, чего Лира никогда не видела. Упала на колени перед этими людьми в чёрном, на колючий холодный пол, который никогда не был тёплым даже летом, и плечи затряслись от рыданий - глубоких, разрывающих, как звериный вой, как крик раненого зверя. Она плакала. Лира никогда не видела мать плачущей. Мать всегда улыбалась, всегда была сильной, всегда говорила, что всё будет хорошо, что завтра будет лучше, что дождь кончится и выглянет солнце, что голод пройдёт и на столе снова появится хлеб. А теперь лежала на полу, закрывая лицо руками, и из неё вырывались всхлипы, бившиеся о стены и возвращавшиеся эхом, усиливаясь и разрастаясь, будто плакал весь дом, будто плакала сама земля под ним.