САД ПЕРВЫЙ ВЗДОХ

Считает. Сначала до ста. Сбивается на сорок четвёртом - слёзы застилают глаза, делают всё расплывчатым и нечётким. Начинает сначала, шепча числа в темноту, как молитву, как заклинание, которое должно вернуть всё на свои места. Потом до двухсот. Сбивается на сто восемьдесят третьем - слышит, как скрипят половицы в соседней комнате, замирает, прислушиваясь, но это просто старый дом оседает, как всегда. Потом до трёхсот. Сбивается на двести сорок седьмом - слёзы снова застилают глаза, цифры путаются в голове, как осенние листья на ветру. Начинает сначала. Считает, чтобы не думать. Чтобы не слышать той тишины, заполнившей дом. Чтобы не понимать, что случилось что - то страшное, что - то, что нельзя исправить.

Считает до тысячи. Потом до двух тысяч. Потом сбивается, теряет нить и начинает заново.

Потом перестаёт считать.

Проходило время. Лира не знала, сколько. Может быть, час. Может быть, целая вечность. Она чувствовала, как в животе начинается голод - тот самый, привычный, который она знала с детства, когда хлеба было мало, а есть хотелось всегда. Но этот голод был другим. Он был пустым и холодным, как и всё вокруг. Она не хотела есть. Она хотела только одного - чтобы мама пришла. Чтобы мама открыла дверцу шкафа, протянула руки и сказала: «Всё хорошо, доченька. Пойдём, я испеку тебе хлеб». Она закрыла глаза и попыталась представить запах свежего хлеба, но вместо него в носу стоял другой запах - тот самый, который она не могла забыть. Запах крови. Запах того красного, что расползалось по полу. Она открыла глаза и уставилась в темноту, пытаясь прогнать это видение. Но оно не уходило.

Время теряет смысл. Перестаёт существовать как понятие, как последовательность мгновений. Просто течёт мимо, как вода за окном, как река, которая никогда не останавливается. Не знает, сколько прошло - час, два, целая ночь. Солнце начинает подниматься, слабый серый свет пробивается сквозь щели в старых ставнях, сквозь тонкие занавески. Видна полоска света, падающая на пол, на пыльные доски, на босые ноги, торчащие из - под старого пальто. Свет становится ярче, теплее, золотистее, ползёт по комнате, заливает её собой. Утро наступает. А мать всё не зовёт.

Дверца толкается.

Дерево скрипит - жалобно, протяжно, как живое существо, тоже боящееся того, что ждёт снаружи. Ржавые петли сопротивляются, не поддаются, и Лире приходится толкнуть сильнее, приложив все детские силы. Выползает из шкафа, опираясь на руки, чувствуя, как каждая мышца ноет от долгого неподвижного сидения, как суставы хрустят от напряжения. Тело дрожит. Ноги не слушаются, подкашиваются, и падает на колени, больно ударяясь о деревянный пол - но боли не чувствует. Вообще ничего не чувствует, кроме той пустоты, разливающейся внутри, растущей с каждой минутой, как чёрная дыра, затягивающая всё в себя.

Голова поднимается.

Мать лежит на полу.

Лежит на спине, раскинув руки в стороны, как кукла, у которой перерезали нитки, как марионетка, брошенная кукловодом. Платье сбилось, смялось, волосы, всегда аккуратно убранные в узел, рассыпались по полу тёмной всклокоченной волной. Лицо серое, землистое, безжизненное - не того оттенка, что бывает у спящего человека, а того, что бывает у тех, кто уже никогда не проснётся. Губы синие, почти чёрные, из уголка рта течёт тонкая струйка запёкшейся крови, уже засохшей, превратившейся в тёмную корку. Глаза открыты. Смотрят в потолок, на старую деревянную балку, которую мать всегда собиралась покрасить, но так и не собралась, всё откладывала на завтра, которое так и не наступило.

Лира смотрит на мать и не понимает. Она смотрит на её открытые глаза и ждёт, что они моргнут. Она смотрит на её грудь и ждёт, что она поднимется от дыхания. Она смотрит на её руки и ждёт, что они шевельнутся. Она смотрит и ждёт, ждёт, ждёт. Но мать не дышит. Не моргает. Не шевелится. Она просто лежит, как лежала, когда Лира видела её в последний раз через щель шкафа. Только теперь рядом нет тех страшных людей. Только она и мать. И тишина.

Лира медленно, очень медленно подползла к матери на коленях. Она не знала, зачем. Просто хотела быть ближе. Хотела, чтобы мама почувствовала, что она рядом. Она протянула руку и коснулась маминой щеки. Кожа была холодной. Такой холодной, какой не бывает даже у самой холодной воды в реке зимой. Лира отдёрнула руку, как от огня, но потом снова протянула её. Она коснулась маминого лба, маминых губ, маминых закрытых глаз - хотя они не были закрыты. Она гладила мамино лицо, как мама гладила её, когда она болела или плакала. «Мама, - прошептала она, - мама, ты холодная. Ты замёрзла. Я согрею тебя. Я принесу одеяло. Я принесу тёплое молоко. Ты только встань. Ты только открой глаза. Пожалуйста». Но мать не отвечала. Только холод. Только тишина. Только запах крови, который въелся в деревянный пол.

Лира подходит. Двигается медленно, как во сне, будто ноги погружены в густую тягучую грязь. Каждый шаг даётся с трудом. Опускается на колени рядом с матерью - доски снова скрипят под весом, издавая тот самый знакомый звук, который знала с пелёнок, который теперь звучит как плач, как стон самого дома. Рука тянется. Пальцы касаются руки матери. Холодная. Ледяная, мёртвая холодность, пробирающая до костей, проникающая под кожу и остающаяся там навсегда. Рука отдёргивается, как от огня, но потом снова тянется, касаясь пальцев, ладони, запястья - всё одинаково холодно, одинаково неподвижно.

«Мама», - шёпотом. Голос тихий, дрожащий, как у маленького зверька, потерявшего нору. Не узнаёт собственный голос - чужой, далёкий, будто принадлежит кому - то другому.

Мать не отвечает.

Пальцы касаются лица матери. Кожа холодная, как камень, как лёд, как та вода в реке, что никогда не становится тёплой даже в самый жаркий день. Скользят по щеке, по лбу, по закрытому веку - хотя глаза открыты, веко не опускается, застыло, как всё остальное. Никакого тепла. Никакого дыхания. Только холод.

«Мама», - громче, голос дрожит, но в нём появляется настойчивость, отчаяние, не желающее сдаваться. - «Вставай. Ты упала. Ты ударилась. Я помогу тебе. Я принесу воды. Я принесу тряпку. Я вытру кровь. Я всё вытру, и ты встанешь, и всё будет хорошо, как раньше».

Мать не отвечает.

Лира садится рядом. Кладёт голову на грудь матери, как делала это сотни раз, когда была маленькой и боялась темноты, когда снились кошмары и приходила к маминой кровати искать убежище в объятиях. Прижимается ухом к тому месту, где должно биться сердце, и закрывает глаза. Слушает. Слушает тишину, которая была громче любого звука.

Тишина.

Никакого стука. Никакого ритмичного успокаивающего звука, знакомого с рождения, убаюкивавшего по ночам. Только пустота. Только холод, исходящий от тела, проникающий в щёку, в ухо, в душу. Запах крови, смешивающийся с запахом утра, солнца и реки, с тем знакомым родным ароматом дома, который теперь навсегда изменился.

Сначала Лира не заметила их. Она была слишком занята - ждала, гладила маму, шептала ей что - то тёплое и ласковое, как мама шептала ей, когда она болела. Но потом она услышала звук. Тихое, назойливое жужжание. Она подняла голову и увидела муху. Она кружила над маминым лицом, садилась на её губы, на щёки, на закрытые глаза. Лира протянула руку и прогнала её, но муха вернулась. А потом прилетела вторая. И третья. И целый рой, чёрный и жуткий, который кружил над телом матери. Лира смотрела на них и не понимала, почему они здесь. Почему они не улетают. Почему они садятся на маму, как будто она - не мама, а что - то другое. Она пыталась прогнать их, но их становилось всё больше. Она плакала, кричала на них, но они не уходили. «Уйдите! - шептала она, размахивая руками. - Уйдите от неё! Она моя! Она моя мама!» Но мухи не слушались. Они садились на мамино лицо, на мамины руки, на тёмное пятно на полу, которое всё ещё не высохло до конца. И Лира поняла, что не может их остановить. Как не может остановить то, что случилось. Как не может вернуть маму.

Ждёт. Минуты. Часы. Солнце поднимается выше, свет заливает комнату, делая почти ослепительной, и мухи начинают кружить - сначала одна, потом две, потом целый рой, чёрный и назойливый. Садятся на лицо матери, на руки, на платье, ползают по губам и векам, по тёмной запёкшейся крови на подбородке. Лира смотрит на них безразличным взглядом, не в силах прогнать, не в силах сделать хоть что - то. Просто лежит рядом, чувствуя, как время течёт мимо.