СВЕТЛЫЙ МАЙК ИЛИ НЕ БУДИТЕ СПЯЩУЮ БАБУШКУ

Я присвистнул так, что с потолка посыпалась пыль. Семья Светловых – это был не просто диагноз, а целый медицинский справочник. Три поколения космических бомжей, которые всю жизнь терлись на задворках галактики, цепляясь за любую, даже самую грязную и низкооплачиваемую работу, от которой отказались бы даже биороботы с минимальным уровнем интеллекта.

– Бабушка согласна?

– Бабушка уже не чемоданы собирает, она собирает свой самогонный аппарат. Говорит, на новой планете без самогона – пропадем. Там, на Тау Кита, говорят, с этим делом напряженка, одна синтетика. – Он сплюнул в угол для убедительности.

Я засмеялся. В этом была вся наша бабушка. Она пережила три галактические войны, пять крупных экономических кризисов, нашествие саранчи на астероиде Церера и дедову кофеварку. Ее самогон пили даже роботы, потому что он прочищал их гидравлику лучше любой фирменной смазки и придавал оптимизма.

– А дед? – спросил я, хотя ответ уже знал.

Отец помрачнел. Он подошел к иллюминатору, за которым медленно гасла заря над руинами, и почесал свою давно небритую щетину, которая, кажется, жила собственной жизнью.

– А дед… не хочет. Говорит, что он – человек земли. Что его предки здесь лежат. Что он скорее умрет, чем улетит нафиг от этой гравитационной ямы. И что его кофеварка не выдержит смены гравитационного фона.

Я подошел к нему. Мы смотрели на закат вместе. Два мужика. Отец и сын. Будущее без прошлого. Романтика, блин.

– А мама? – тихо спросил я, хотя это была запретная тема.

Мама была отдельной, очень грустной песней. Она не жила с нами уже лет пять. После того, как ее списали с флота по состоянию здоровья (официально – «потеря профпригодности», неофициально – ей просто надоело с нами), она ушла в город, сняла какую-то конуру и работала… да никто толком не знал, кем она работала. Говорили, то ли экстрасенсом, то ли массажисткой, то ли просто сидела в соцсетях. Она просто существовала где-то параллельно нашей реальности. Иногда присылала нам странные открытки с планет, где никогда не была, и подписывала их «Скучаю, целую, ваша мама». Дроны-почтальоны приносили их раз в полгода, и мы с отцом складывали их в старую обувную коробку из-под кроссовок, которую хранили как зеницу ока.

– Мать… – голос отца дрогнул. Он взял кружку, допил остатки кофе одним глотком, поморщился. – Мать, наверное, останется. Она не простила мне того, что я выбрал космос, а не её. Идиот, конечно. Но что теперь поделать?

– Пап, ну ты же капитан. У тебя корабль. Ты не мог иначе.

– Мог, – жестко оборвал он. – Всегда можно иначе. Просто я выбрал ржавую посудину, а не живого человека. Запомни, сын: космос – это любовница, которая требует, чтобы ты бросил жену. И он не прощает, когда ты колеблешься. Он ревнивый, как черт.

Он поставил кружку в раковину, где уже месяц стояла гора немытой посуды, и натянул промасленный комбинезон.

– Ладно, хватит ныть. Работа есть. Завтра последний рейс. На станцию «Балтика-7». Возьмем заказ, получим кэш, заправимся и рванем отсюда к чертям собачьим. Говорят, на Тау Кита хорошие стартовые площадки для таких раздолбаев, как мы. Дешево. Там и осядем. Будем контрабандой торговать или еще чем.

– На Тау Кита? – скривился я, вспоминая картинки из туристических проспектов. – Там же одни фермеры и какая-то сумасшедшая религия запрещает чихать без благословения местного архиерея.

– Зато не стреляют, – философски буркнул отец, застегивая молнию на ширинке, которая тут же заела. – А для нас, Светловых, это уже почти рай. Тишина, покой, скука смертная. Будем огурцы солить.

Я хотел что-то ехидно ответить насчет наших навыков в солении огурцов (дед однажды засолил их с ураном-235 вместо соли, и они светились в темноте три месяца), но в этот момент загудел старый, еще ламповый коммуникатор. Он загудел так, что у меня заложило уши, а с полки упала какая-то железка.

Отец нажал кнопку приема, предварительно перекрестившись на аварийный люк.

– «Медуза» на связи, – рявкнул он в допотопный динамик. – Какого хрена надо в такое время?

– Светлов? – голос из динамика был металлический, скрипучий, с плохой модуляцией. – Говорит диспетчерская порта. Тут у нас проблема. Точнее, не у нас, а у вас.

– У нас всегда проблема. Конкретнее. Если вы насчет долга за стоянку, то мы завтра улетаем и всё оплатим. У меня бабушка пирожки печет на продажу.

– Не до пирожков. К вам гость. Важный. С Большой Земли. Из самой Империи.

– С Большой? – переспросил отец, и его лицо вытянулось. – Кого там черти несут в такое пекло? Неужели сам император решил лично посмотреть на наши задницы?

– Спускайся, сам увидишь. И пацана своего захвати. Это… это по поводу старого долга. Очень старого.

Лицо отца изменилось мгновенно. Из просто усталого оно стало серым, как та краска на «Медузе». Он медленно, словно в замедленной съемке, положил трубку и посмотрел на меня так, будто видел впервые.

– Михаил, – сказал он тихо, но таким тоном, что у меня мурашки побежали по спине. – Надень бронежилет. Тот, что под кроватью валяется. И возьми «утюг».

– Пап, что случилось? Ты меня пугаешь.

– Помнишь, я рассказывал тебе про Ветра? Про Вита Ветрова?

В груди похолодело, будто туда засунули кусок льда с Титана. Вит Ветров. Легенда флота. Лучший друг отца. И человек, который пять лет назад исчез с грузом контрабанды на полмиллиона кредитов, подставив под расстрел всю нашу семью. Из-за него отец чуть не сел в тюрьму, из-за него мать ушла.

– Он вернулся, – прошептал я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Отец не ответил. Он уже вышел из рубки, и слышно было, как он тяжело топает по трапу вниз.

А за иллюминатором, над руинами Кёнигсберга, уже взошла первая звезда. Или это был не звезда, а огни приближающегося имперского катера. В темноте, да еще и сквозь грязное стекло, было не разобрать.

Глава 1. Буксир «Медуза»

«Если вы никогда не были на старом космическом буксире класса «Угрюмый», значит, вы не жили – вы существовали. Вы не знаете, что такое настоящий уют, когда пахнет машинным маслом, соляркой и бабушкиными пирожками одновременно, а в туалет нужно ходить с парализатором, потому что там завелся гравитационный таракан размером с кошку».

– Из мемуаров капитана Павла Светлова.

Когда мы с отцом спустились по трапу, ночной воздух ударил в нос привычной смесью: озоном от работающих генераторов защитного поля порта, гарью от догорающих где-то на свалке покрышек и липким, леденящим душу страхом. Страх здесь был отдельным ингредиентом этого адского коктейля. Он витал над портом, как густой туман, потому что каждый местный житель знал: Империя уходит, но перед уходом она всегда подчищает хвосты, заметает следы и утюжит тех, кто остался не у дел. А чьи хвосты чистить, как не мелких жучков-контрабандистов вроде нас?

– Держись за мной, – буркнул отец, поправляя на плече ремень старого, еще дедовского «Калашникова-4000», плазменной версии легендарного автомата, который, правда, постоянно перегревался и норовил выжечь предохранители. – Если что – сразу падай на землю, закрывай голову руками и не рыпайся. И молись.

– Оптимизм – наше семейное, – пробормотал я, нащупывая в кармане куртки холодный металл «утюга» – тяжелого, кустарного парализатора, собранного дедом из старой микроволновки и аккумулятора от электромобиля. Он бил током так, что мог вырубить не только человека, но и небольшого динозавра, если бы они, конечно, водились в нашей галактике.

На пирсе, подсвеченный зловещими синими огнями полицейского дрона, который лениво кружил над водой, стоял человек. Он был одет в длинный черный плащ, какие носили имперские чиновники среднего ранга, и курил длинную сигарету, держа ее не пальцами, а старомодным мундштуком из слоновой кости. Дорогая, пафосная привычка, от которой несло за версту деньгами и высокомерием. Воняло от него не дешевым табаком, а дорогущим одеколоном «Ночной хищник» – любимым парфюмом столичных щеголей и дипломатов. Наши местные алкаши так не пахли. Наши местные алкаши вообще ничем, кроме перегара, не пахли.

– Капитан Светлов, – человек улыбнулся. Улыбка у него была вежливая, как у дантиста, который собрался сверлить вам абсолютно здоровый зуб, да еще и без анестезии. – Рад видеть вас в добром здравии. Вы почти не изменились. А это, полагаю, ваш отпрыск? Михаил?

– Он самый, – процедил отец, не опуская оружия и держа палец на спусковом крючке. – Ты какого черта здесь делаешь, Ветров? Тебя ждать должны были в аду лет пять назад, не позже. Там, говорят, очереди на вход нет?

Вит Ветров рассмеялся. Смех был приятный, бархатный, прямо как в старые добрые времена, до того как он нас предал. Так смеются люди, у которых совесть если и есть, то она давно продана на галактическом аукционе, а все вырученные деньги благополучно пропиты в барах на Центральной станции.

– Ад, мой дорогой Павел, сейчас переполнен. Там огромная очередь из имперских бюрократов. Пришлось временно задержаться в мире живых, – он перевел взгляд на меня. – Похож. Тот же взгляд исподлобья. Ты смотри, парень, не повторяй ошибок отца. Он слишком доверчивый для нашего жестокого мира.

– Руки убери от ребенка, – рыкнул отец, делая шаг вперед и угрожающе вскидывая автомат. – Ты зачем пришел? Деньги принес? Долг за пять лет? С процентами? Ты знаешь, сколько мы из-за тебя нервов потеряли?

Ветров затушил сигарету о подошву своего начищенного до зеркального блеска ботинка и, достав платок, завернул окурок и спрятал в карман. Педантичный гад. Чистоплюй.

– Долг, – Ветров задумчиво покачал головой. – Долг – понятие растяжимое. Особенно в нашей галактике. Я принес не деньги. Я принес предложение. Гораздо более ценное, чем жалкие полмиллиона.

– Отправь свое предложение в космос в открытом конверте. Или засунь себе знаешь куда?

– Павел, Павел… – Ветров покачал головой, как школьный учитель, разочарованный в самом тупом ученике. – Не будь ребенком. Тот груз… он был особенным. Я не мог его тогда доставить, потому что за ним охотилась вся Имперская служба безопасности. Если бы я пришел на «Балтику», нас бы всех расстреляли прямо в доке, без суда и следствия. Я спас вам жизнь. Неблагодарные.

– Спас? – отец побелел от злости так, что я испугался, как бы его удар не хватил прямо здесь, на этом грязном пирсе. – Да нас после твоего «спасения» пять лет из-под полы искали! Нас чуть не посадили в тюрьму на пожизненное! Мать ушла из-за этого! Ты нам жизнь сломал, гад!

– Это уже лирика, – отмахнулся Ветров, явно теряя терпение. – Женщины приходят и уходят, а долги, как известно, остаются. Но я не об этом. У меня есть информация для вас. Горячая. Прямо сейчас, на военном причале, стоит крейсер «Ястреб».

При этих словах отец вздрогнул так, будто его ударило током. Даже в темноте было видно, как дернулся его кадык.

– «Ястреб»? – переспросил он осипшим голосом. – Коршунов здесь?

– Здесь, – кивнул Ветров, довольно улыбаясь. – И он ищет груз. Тот самый, что я не доставил пять лет назад. И знаешь, что самое смешное? Он думает, что груз до сих пор у тебя. Что ты его прячешь все эти годы.

– Это бред! Сумасшедший дом! – выкрикнул я, не выдержав этого цирка.

– У нас ничего нет! Мы еле концы с концами сводим, жуем бабушкины пирожки и мечтаем о колбасе!

– Милый мальчик, – улыбнулся мне Ветров своей стоматологической улыбкой.

– Коршунову плевать на факты. Ему нужен козел отпущения. Ему нужен тот, кого можно эффектно расстрелять перед уходом, чтобы показать Империи: «Я всё контролирую, я навел порядок в этом гадюшнике». А вы, Светловы, – идеальная мишень. Бедные, злые, с дырявым кораблем и кучей проблем. Никто и не заметит вашего исчезновения.

Отец молчал. Я видел, как в его голове лихорадочно крутятся шестеренки, перебирая варианты. Бежать? Не успеем – крейсер на орбите засечет. Драться? Против целого крейсера «Ястреб» с одним плазменным автоматом и дедовой кофеваркой? Смешно.

– Чего ты хочешь? – тихо спросил отец, глядя куда-то в сторону, на темную воду канала.

– Хочу помочь старым друзьям, – Ветров развел руками в театральном жесте. – У меня есть доступ к документам порта. Я могу вывести «Медузу» из дока без сканирования. Прямо сейчас. У вас же есть заказ? Рейс на «Балтику-7»? Отлично. Летите. А я задержу Коршунова. Скажу, что вы ушли в другую сторону. Выиграю вам время. Пару часов, не больше.

– И что тебе за это будет? – спросил я, чувствуя подвох каждой клеткой своего тела.

Ветров посмотрел на меня с неожиданным интересом. Как на говорящую собаку или на таракана, который вдруг заговорил человеческим голосом.

– А ничего, парень. Это будет мой подарок вам. За старую дружбу. Искупление, если хочешь. Считай это моим путем к свету.

– Ты врешь, – выдохнул отец, и в его голосе звучала смертельная усталость. – Ты всегда врешь, Вит. Ты не способен на бескорыстие. Ты родился с гнильцой.

– Возможно, – легко согласился Ветров, доставая новую сигарету. – Но выбора у тебя всё равно нет. Либо рискнуть и улететь сейчас, либо через час здесь будет Коршунов со своими головорезами, и тогда наш разговор будет проходить в его излюбленном формате: ты прикован наручниками к стулу, а он прижигает тебе пятки паяльником и интересуется твоим здоровьем. Он очень любит долгие, душевные беседы.

Где-то вдали, со стороны военного сектора порта, завыла сирена. Звук нарастал, становился все более зловещим. Это был не вой полицейской сирены. Это был вой имперских истребителей, которые делали облет периметра перед вылетом на задание.

– Решай, Павел, – поторопил Ветров, закуривая. – Время – деньги. А деньги, как известно, – это жизнь. Особенно в нашей ситуации.

Отец посмотрел на меня. В его глазах я увидел то, чего не видел никогда за свои девятнадцать лет – настоящий, животный страх. Не за себя. За меня.

– Михаил, – сказал он жестко, не терпящим возражений тоном. – Бегом на корабль. Запускай двигатели. Прогревай всё до упора, до красноты. Мы улетаем. Живо!

– Но пап…

– Бегом, я сказал!

Я рванул с места, как спринтер на Олимпиаде. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Когда я уже вбегал в грузовой отсек «Медузы» (дверь была гостеприимно открыта), я на секунду оглянулся. Отец и Ветров стояли друг напротив друга на темном пирсе, освещенные только зловещим синим светом дрона, как два боксера перед решающим, смертельным раундом. А в черном небе, разрезая тучи огнями двигателей, уже садился на площадку тяжелый десантный бот с эмблемой «Ястреба» – хищная птица, сжимающая в когтях целую планету.

Час пробил. Часы Светловых пошли в обратную сторону.

– Ну давай, старушка, – прошептал я, забегая в рубку и погладив пульт управления, покрытый слоем вековой пыли и дедовых инструментов. – Не подведи. Тряхни стариной. Покажи этим выскочкам на «Ястребе», что такое настоящий, проверенный годами металлолом.

Двигатели загудели с непривычной мощностью, выпустив из выхлопных труб огромное облако пара и копоти, от которого, наверное, задохнулся бы целый квартал. Ржавая посудина вздрогнула всем своим многотонным корпусом, как старый, больной, но очень злой пес, и начала медленно, со скрипом и лязгом, подниматься над пирсом «Придурок», обрывая швартовы, которые с громким плеском упали в воду. В иллюминатор я видел, как отец бежит по трапу, перепрыгивая через три ступеньки, и машет мне рукой, чтобы я не ждал. Ветров стоял на причале и тоже махал рукой. Прощался. Или прощался, или подавал сигнал наводчикам. Я не знал. Да и знать не хотел.

– Взлетаем! – заорал отец, влетая в рубку и вытирая пот со лба промасленной тряпкой. – Полный вперед! Набирай высоту! Уходим в зону отчуждения!

– Есть полный вперед!

«Медуза» взревела всеми своими старыми, прокуренными, промасленными двигателями, которые, кажется, работали на чистом энтузиазме и бабушкиных пирожках, и мы рванули в черное, холодное небо, прочь от догорающих огней родного Кёнигсберга, прочь от Старой Земли, которая через какие-то сутки должна была стать просто элитным курортом для богатых бездельников с Альфы Центавра.

Я обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на планету, где родился и вырос.

Внизу, среди хаотичных огней порта, зажглась яркая, ослепительно белая точка. Это «Ястреб» включил свои мощнейшие прожектора и начал сканировать периметр. Нас искали. И, судя по той бешеной скорости, с которой десантные боты поднимались в воздух, находили очень быстро.

– Пап, – сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал, но он предательски срывался на фальцет. – А чего мы такого ценного везем? Что этому психованному ястребу от нас нужно?

Отец посмотрел на меня. Тяжело, устало, с какой-то обреченностью.

– А черт его знает, сынок. Ветров тогда, пять лет назад, сказал, что груз в трюме и лежит с тех пор. Я даже не проверял. Боялся.

– А может, пора? – предложил я. – Хуже уже не будет.

Отец хмыкнул, кивнул, и мы вместе пошли в трюм. По пути я захватил дедов мощный фонарь.

Там, в самом дальнем, темном углу трюма, за ящиками с сухпайком времен прошлой войны и старыми, проржавевшими запчастями от реактора, стоял контейнер. Маленький, титановый, с электронным кодовым замком. На боку его была отчетливо видна надпись, выбитая лазером: «Собственность Имперской службы безопасности. Изъято при обыске. Дело № 24601. Особо ценный груз. Не вскрывать без личного распоряжения императора».

– Ничего себе наследнички, – присвистнул я, чувствуя, как холодеет спина. – Нам такой подарочек от бывшего друга. Прямо бомба замедленного действия.

– Открывай, – скомандовал отец, и голос его звучал глухо.

Я ввел код, который мне шепнул на ухо Ветров перед взлетом. 1-9-7-8. Год рождения моего прадеда. Замок мелодично щелкнул. Крышка медленно, с шипением гидравлики, поднялась, выпуская струю холодного, как дыхание смерти, пара.

Внутри, на бархатной подложке кроваво-красного цвета, лежал… камень. Большой, размером с кулак здорового мужчины, мутно-янтарного цвета, с какими-то разводами и прожилками. А внутри камня, застыв навечно, замер огромный жук. Самый обычный, наверное, жук-древоточец, только размером с хорошую мышь. Необычный. Слишком большой. И слишком… живой. Казалось, что он смотрит прямо на нас сквозь миллионы лет, сквозь толщу янтаря.

– Янтарь, – выдохнул я разочарованно. – Кусок янтаря с дохлым тараканом. Из-за этого старого ископаемого нас чуть не убили? Коршунов из-за ЭТОГО готов жечь нам пятки паяльником?

Отец молчал. Он смотрел на камень, и в его глазах загоралось что-то странное, чего я никогда раньше не видел. Какой-то древний, первобытный страх пополам с благоговением.

– Это не просто янтарь, Михаил, – сказал он наконец, и голос его звучал как у зомби. – Это… это легенда. «Янтарная тюрьма». Дар Золотых Королей. Говорят, в нем не просто дохлый жук. В нем – кровь. Кровь древних богов. Тех, кто правил галактикой задолго до появления людей.

– Красивая сказка для пьяных космодесантников.

– Может быть, – кивнул отец, не отрывая взгляда от камня. – А может быть, самая страшная правда в этой галактике. Но сейчас это не важно. Сейчас важно то, что за нами идет сам Коршунов. А этот камешек… он стоит столько, что мы могли бы купить себе небольшую планету. Или развязать войну, от которой содрогнется вся Вселенная.

Он с силой захлопнул крышку контейнера, прерывая это гипнотическое зрелище.

– Спрячь его в тайник. Под полом, за реактором, в том схроне, где дед держит свои запрещенные запчасти. И не вздумай никому рассказывать, даже бабушке. Пока.

Я кивнул, взял тяжелый контейнер и понес его в самое сердце нашего старого корабля.

А за кормой, среди бесконечного множества холодных звезд, разгоралась новая, яркая, стремительная. Она двигалась. Быстро. Слишком быстро для обычной звезды. И слишком прямо на нас. «Ястреб» капитана Коршунова вышел на охоту. И на этот раз добыча была обречена.

Глава 2. Семья Светловых: три поколения космических неудачников

«Генеалогическое древо Светловых больше напоминает карту боевых действий: сплошные стрелки, пунктиры, разрывы и сноски «пропал без вести», «взорвался», «сидит». Но корни у него крепкие. Потому что держатся они не на крови, а на бабушкиных пирожках».

– Из семейного альбома с примечаниями деда Игната.

Когда за тобой по пятам гонится псих с целым имперским крейсером, а в трюме лежит камень, способный если не развязать галактическую войну, то уж точно обеспечить тебе пожизненный срок в самой страшной тюрьме галактики, самое время поговорить о родственниках. Потому что если уж подыхать, надо хотя бы знать, чьи гены будут размазаны по стенкам звездолета в виде неравномерного слоя.

Семья Светловых – это не просто группа людей, объединенных общей фамилией и любовью к дешевому пиву. Это диагноз, передающийся по наследству с той же неумолимостью, что и склонность к облысению или хронический оптимизм в безвыходных ситуациях. Три поколения космических бродяг, три характера, три совершенно разных способа не сдохнуть в мире, где даже вакуум дружелюбнее, чем имперский налоговый инспектор с похмелья.

– Михаил, мать твою за ногу, держи курс на пояс астероидов! – рявкнул отец, влетая в рубку с открытой банкой пива в одной руке и ржавым, но заряженным пистолетом в другой. – Там мы сможем затеряться среди камней, как иголка в стоге сена!

– Пап, ты в своем уме?! – заорал я в ответ, вцепившись в штурвал так, что костяшки пальцев побелели. – Там же радиация фонит так, что наши дети родятся с тремя головами! Там метеориты носятся с бешеной скоростью! И там полный ноль гравитации! Мы там затеряемся буквально – нас просто разберет на атомы!

– Не ной! – рявкнул отец, хлебнув пива и довольно рыгнув. – Дед всегда так делал, когда за ним гналась марсианская полиция!

И тут я понял, что мы, возможно, спасены. Потому что если дед так делал – значит, либо мы выживем и будем вспоминать это приключение с улыбкой, либо умрем, но умрем красиво, под музыку и с фейерверками. Дед вообще был мастером эффектных, кинематографичных смертей, которые почему-то каждый раз заканчивались грандиозным спасением, бутылкой его фирменного самогона и рассказом, который длился до утра.

Дед Игнат в этот момент сидел в своей каюте, которая одновременно являлась мастерской безумного изобретателя, складом старого хлама, который «еще пригодится», и личной пивной. Ему было уже хорошо за девяносто, но он не признавал цифр. Он носил окладистую седую бороду, как у классического попа или Карла Маркса (в зависимости от освещения), и матерился так виртуозно и заковыристо, что у имперских дроидов от такого лексикона плавились предохранители и начинали искрить процессоры. Когда мы с отцом ворвались в его каюту без стука, дед как раз пытался припаять самодельный реактивный ускоритель от детской игрушки к своей любимой кофеварке, которая уже и так была нафарширована разными улучшениями до предела.

– Дед! – выпалил я, падая в продавленное кресло, из которого торчали пружины. – За нами гонится Коршунов на своем «Ястребе»! У нас в трюме лежит какой-то древний артефакт, из-за которого нас хотят убить! И мы сейчас летим в пояс астероидов, чтобы спрятаться от целого крейсера!

Дед поднял на меня глаза, в которых плясали бесенята. Трезвый он был в данный момент или пьяный – определить никогда не удавалось с точностью. Скорее всего, он находился в уникальном, им же самим изобретенном состоянии, которое называл «боевая готовность номер ноль», то есть и то, и другое одновременно, с легким привкусом вдохновения.

– Коршунов, говоришь? – переспросил он, небрежно откладывая раскаленный паяльник прямо на стол, где он прожег очередную дыру. – Это который на «Ястребе»? Мерзавец еще тот, я его хорошо знаю. Вернее, знал его папашу. Тот тоже был первостатейный мерзавец, но пил, надо отдать должное, исключительно хороший, выдержанный коньяк, а не эту синтетическую бурду. А сынок – говно, а не человек. Предпочитает синтетическую дрянь из торговых автоматов.

– Дед! – простонал я, хватаясь за голову. – Сейчас совершенно не время и не место обсуждать гастрономические и вкусовые предпочтения врага! Нас через пять минут либо расстреляют из главного калибра, либо возьмут на абордаж и будут пытать!

– Не убьют, – спокойно, даже с какой-то ленцой, заявил дед, с кряхтением вставая и потягиваясь так, что захрустели все его древние суставы. – У меня есть план. Гениальный.

– План? – отец поперхнулся пивом, и оно пошло носом. – У тебя никогда не было планов, дед. У тебя была только безбашенная интуиция, запредельная наглость и мой самогон. Это не план, это авантюра чистой воды.

– Это и есть план! – наставительно поднял вверх указательный палец дед. – Самый лучший план – это отсутствие плана. Импровизация, сынок, царица полей и космоса! Сейчас мы включим наши мощнейшие глушилки, которые я вчера дособирал из старого тостера, нырнем в этот гребаный пояс поглубже, а там – как карта ляжет. Авось пронесет.