ЦВЕТЫ И РЕЙХСТАГ

- Вам письмо, - сказал он, и голос его был хриплым от пыли и жары, но в нём слышалась та особая, человеческая теплота, которая бывает у людей, когда они понимают, что несут не просто бумагу, а надежду, или горе, или то, что может изменить жизнь человека навсегда. - С фронта. От мужа, наверное.

Коля схватил конверт, даже не поблагодарив, и побежал обратно в комнату, размахивая им как знаменем, как победой, как тем доказательством, что его отец жив, что его отец помнит их, что его отец пишет им, что его отец - герой. Он кричал, и его голос, звонкий и радостный, разносился по квартире, проникая в каждую комнату, в каждый угол, в каждое сердце:

- Мама! Мама! Письмо от папы! Папа написал! Он жив! Он жив!

Настя вскочила так резко, что чуть не опрокинула стул. Её руки дрожали, когда она взяла конверт, и она не могла разорвать его, потому что пальцы не слушались, потому что она боялась, что внутри может быть не то, что она хочет увидеть, не те слова, которые она хочет услышать, а что-то другое, что-то страшное, что-то, что разрушит её мир, её надежду, её веру. Она смотрела на конверт, на свой адрес, на военный штемпель, на те буквы, которые были написаны рукой её мужа, и чувствовала, как её сердце бьётся так сильно, что, кажется, оно хочет вырваться из груди и улететь к нему, туда, где он сейчас, туда, где он воюет, туда, где он защищает их, туда, где он живёт и умирает каждый день.

- Мама, читай! - кричал Коля, и его голос был нетерпеливым, как у всех детей, когда они хотят знать что-то важное, когда они хотят услышать слова, которые скажут им, что всё хорошо, что их отец вернётся, что они снова будут вместе. - Читай скорее! Что он пишет? Он здоров? Он цел? Он скоро вернётся?

Катя подбежала и встала рядом, прижавшись к матери, и её руки, когда она держала свою тетрадку с рисунком, дрожали от того же волнения, которое охватило всех. Она смотрела на конверт, на те буквы, которые были написаны рукой её отца, и ей казалось, что она видит его лицо, его руки, его улыбку, его глаза, которые всегда смотрели на неё с такой любовью, что она чувствовала себя самой счастливой девочкой на свете.

Настя глубоко вздохнула, разорвала конверт и вытащила письмо. Бумага была тонкой, почти прозрачной, с казённым штампом, и на ней были написаны слова, которые она потом будет перечитывать сотни раз, которые она выучит наизусть, которые она будет знать на память, как знают «Отче наш», как знают те слова, которые спасают, когда кажется, что спасения нет, когда тьма сгущается, когда надежда умирает:

«Настя, моя родная, моя единственная, мой свет в этой тьме. Пишу тебе из первого окопа, из первого боя, из первого ада, который я увидел. Я жив. Я цел. Я не ранен. Мы вышли из окружения, мы пробились, мы держим оборону, мы не сдаёмся. Война страшнее, чем я мог себе представить, страшнее всех чертежей, всех расчётов, всех заводов, где я работал. Здесь смерть не выбирает - она просто приходит, как туман, как дождь, как холод. Я видел, как умирают товарищи, как горят танки, как земля встаёт дыбом от разрывов. И в этом аду я вспоминал тебя, детей, брата, берёзу у дома. Я молился - впервые за много лет - и мне стало легче. Я знаю, что ты ждёшь меня, что ты молишься за меня, что ты веришь в меня. Не переставай верить, Настя. Я вернусь. Я не знаю, когда, но я вернусь. Мы победим, потому что мы не умеем проигрывать. Это пишет тебе твой Саша, капитан сапёрного взвода. Целую вас, люблю вас больше жизни. Жди меня, Настя. Я обязательно вернусь».

Настя читала, и слёзы текли по её щекам, горячие и солёные, но она не вытирала их, потому что в этих слезах была та радость, которая не требует слов, та благодарность, которая не нуждается в доказательствах, та любовь, которая сильнее смерти, сильнее войны, сильнее всего, что может встать на её пути. Она прижала письмо к груди, к тому месту, где билось её сердце, и прошептала, и голос её был тих, но в нём слышалась вся её вера, вся её надежда, вся её любовь:

- Слава Богу. Слава Богу, он жив. Он жив, он вернётся, он обещал, он не может не вернуться, потому что он - Берёзов, потому что Берёзовы всегда возвращаются.

Коля обнял мать, и его лицо, когда он прижимался к ней, было мокрым от слёз, но он не плакал - он был мужчиной, старшим мужчиной в доме, и он знал, что должен быть сильным, что он не имеет права показывать свою слабость, что он должен защищать мать и сестру, даже если это будет стоить ему жизни. Катя тоже обняла их, и они стояли так, втроём, в той комнате, где пахло табаком и графитом, где на столе лежали чертежи, которые Александр не успел закончить, и в этом объятии было всё - и радость, и страх, и надежда, и вера, и любовь, которая была их опорой, их общей силой, их общей защитой, их общей жизнью, их общей смертью, их общей судьбой, их общей историей, их общей вечностью.

В тот же день, когда Настя получила письмо от мужа, в Богоявленском соборе отец Николай служил молебен о здравии воинов. Храм был полон, как не был полон много лет, потому что война вернула людей к вере, потому что страх смерти оказался сильнее страха репрессий, потому что когда человек стоит на краю пропасти, он ищет руку, которая может удержать его, даже если он не верит, что эта рука существует. Свечи горели в каждом подсвечнике, их огоньки, жёлтые и трепетные, отражались в золоте икон и в глазах молящихся, и этот свет, смешанный с запахом ладана и воска, создавал ту особую, благоговейную атмосферу, которая бывает в храмах, когда люди молятся не по привычке, не по обязанности, а потому, что им некуда больше идти, потому что у них ничего не осталось, кроме веры, кроме надежды, кроме любви.

Отец Николай стоял у алтаря, облачённый в свою старенькую, но чистую рясу, которую он надевал в самые важные дни, которая была его боевым облачением, его формой, его доспехом. Его голос, когда он читал молитвы, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой, та вера, которая не давала ему упасть духом, та вера, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии. Он молился о всех воинах, но в его сердце, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, была одна молитва, которая была сильнее всех других, одна просьба, которая была важнее всех остальных, одно имя, которое он повторял мысленно снова и снова, как заклинание, как мантру, как тот звук, который должен был дойти до неба и вернуться ответом:

- Господи, сохрани моего брата Александра. Сохрани его от пули и сабли, от голода и холода, от отчаяния и страха, от потери веры и надежды. Сохрани его для нас, для нашей семьи, для нашей веры, для нашей надежды, для нашей любви. Я не знаю, что будет завтра, я не знаю, увижу ли я его снова, я не знаю, вернётся ли он живым, но я знаю, что Ты с ним, что Ты не оставишь его, что Ты защитишь его, что Ты дашь ему силы идти до конца, не останавливаться, не падать, не сдаваться, не терять веры, даже когда всё будет против него, даже когда смерть будет стоять за его плечом, даже когда казаться, что надежды больше нет.

Он перекрестился широко, размашисто, и его рука, дрожащая и уверенная, коснулась лба, груди и плеч. В этот момент в храм вошла женщина. Она была в чёрном платке, и лицо её было бледным, как полотно, и её глаза, когда она смотрела на иконы, были пустыми и неподвижными, как у человека, который потерял всё, что у него было, всё, что составляло смысл его жизни, всё, что он любил, всё, что он защищал. Она шла медленно, как будто каждый шаг стоил ей невероятных усилий, и в руках она держала похоронку - тот казённый лист бумаги, который был страшнее любого оружия, страшнее любой пули, страшнее самой смерти, потому что он нёс весть о том, что её сын больше не вернётся, что её сын остался там, где гремят взрывы, где земля встаёт дыбом, где люди падают и не встают, где смерть пожинает свою жатву, не разбирая, кто перед ней - молодой или старый, верующий или неверующий, русский или немец.

Она подошла к иконе Богородицы, и её голос, когда она заговорила, был тих, но в нём слышалась та боль, которая не находила слов, та боль, которая была сильнее любого крика, сильнее любого плача, сильнее любой молитвы, потому что это была боль матери, потерявшей сына, боль, которая не проходит со временем, которая не смягчается, которая становится только острее и острее с каждым днём:

- Матерь Божия, Пресвятая Богородица, заступница рода нашего, защитница земли русской, зачем ты забрала моего сына? Зачем ты оставила меня одну? Зачем ты позволила ему умереть? Он был так молод, он даже не успел жениться, он даже не успел построить дом, он даже не успел завести детей, он даже не успел ничего, что делает жизнь человека полной и осмысленной. Он просто ушёл, растворился в этом аду, в этом огне, в этой тьме, и всё, что от него осталось, - это бумага, казённая бумага, в которой сказано, что он «героически погиб», защищая рубежи нашей Родины. Но я не хочу героически погибшего сына, я хочу моего живого мальчика, который звал меня мамой, который улыбался по утрам, который мечтал стать учителем, который был полон жизни и надежд. Я хочу его вернуть, я хочу обнять его, я хочу сказать ему, как я люблю его, но я не могу, я никогда не смогу, потому что его больше нет, и ничего не вернёт его мне, ничего - ни молитвы, ни слёзы, ни жертвы, ни вера.

Она заплакала, и её слёзы, горячие и солёные, падали на холодный каменный пол, оставляя тёмные пятна, как следы её боли, как следы её любви, как следы её надежды. Она стояла на коленях, и её плечи вздрагивали от рыданий, тех рыданий, которые она сдерживала все эти дни, все эти недели, все эти часы, когда она ждала, что её сын вернётся, когда она не верила, что может случиться самое страшное, когда она надеялась до последнего, когда она молилась до последнего, когда она верила до последнего.

Отец Николай подошёл к ней, и его шаги были тихими и мягкими, как шаги человека, который знает, что должен быть осторожным, что он не должен нарушить ту хрупкую гармонию, которая ещё осталась в душе этой женщины, что он должен быть с ней, должен разделить её боль, должен нести её крест вместе с ней. Он опустился на колени рядом с ней, и его голос, когда он заговорил, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой, та вера, которая не давала ему упасть духом, та вера, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии:

- Не плачь, дочь моя, не отчаивайся, не позволяй горю сломить тебя, не дай печали завладеть твоим сердцем. Твой сын жив, он жив не той смертной, преходящей жизнью, которой мы живём здесь, на земле, но той вечной, бессмертной жизнью, которую дарует нам Господь тем, кто верует в Него. Ты не видишь его сейчас, но он видит тебя, он слышит твои молитвы, он знает твою любовь, и он ждёт тебя там, в Царствии Небесном, где нет ни печали, ни воздыхания, ни страданий, ни смерти, ни разлуки, а только вечная радость, вечный свет, вечная любовь. Он ушёл на войну, чтобы защитить нашу землю, нашу веру, наши семьи, и он отдал свою жизнь за то, чтобы мы могли жить, чтобы мы могли дышать, чтобы мы могли видеть солнце, чтобы мы могли любить, чтобы мы могли надеяться, чтобы мы могли верить. И его жертва не напрасна, его смерть не бессмысленна, его подвиг не забыт. Он - герой, и его имя будет жить в веках, будет жить в памяти народа, будет жить в сердцах тех, кто помнит, будет жить в вечности, которая не знает конца.

Женщина подняла голову, и в её глазах, влажных и испуганных, с той глубокой, искренней верой, которая живёт в сердце каждого русского человека, мелькнула та надежда, которая бывает у людей, когда они слышат слова утешения, когда они понимают, что они не одни, что их не оставили, что их не забыли. Она перекрестилась, и её рука, дрожащая и уверенная, коснулась лба, груди и плеч, и она прошептала, и голос её был тих, но в нём слышалась та вера, которая была её опорой, та вера, которая не давала ей упасть духом, та вера, которая была её светом в темноте и её надеждой в отчаянии:

- Спасибо, батюшка, спасибо, что не отверг меня, что не прогнал, что нашёл слова для моего сердца. Я буду молиться, я буду молиться за него, я буду верить, что он жив, что он с Богом, что он ждёт меня там, где нет ни войны, ни холода, ни смерти. И, может быть, когда-нибудь, когда Господь призовёт меня, я увижу его снова, и мы будем вместе навсегда, как и должны быть.

Она встала, перекрестилась ещё раз, поклонилась иконам и тихо вышла из храма, оставляя за собой запах ладана и молитвы. Отец Николай смотрел ей вслед, и в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, рождалась та тихая, спокойная уверенность, которая была его опорой, та уверенность, которая не знала сомнений, та уверенность, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на его пути. Он знал, что война будет долгой и страшной, что многие из тех, кто стоит перед ним, потеряют своих близких, что многие из тех, кто ушёл на фронт, не вернутся, что многие из тех, кто остался, будут плакать и молиться. Но он также знал, что вера - это то, что не может быть уничтожено ни одной войной, ни одной смертью, ни одним страданием, и что пока есть те, кто молится, пока есть те, кто верит, пока есть те, кто надеется, пока есть те, кто любит, Россия не будет побеждена, она не будет сломлена, она не будет уничтожена, потому что она - та земля, которая не сдаётся, которая не падает, которая не предаёт, которая всегда побеждает.

В тот же вечер, когда дети уже спали, а за окнами сгущалась та особенная, июльская темнота, которая бывает только в Москве, когда город затихает и только ветер гуляет по пустым улицам, Настя села за стол и взяла в руки лист бумаги. Перед ней лежало письмо мужа - то самое, которое она перечитывала уже десятый раз, которое она знала наизусть, которое она держала у сердца, которое было её опорой, её надеждой, её верой. Её руки, когда она обмакнула перо в чернильницу, дрожали, но она не позволяла себе остановиться, потому что знала: он ждёт её ответа, он ждёт её слов, он ждёт её любви, он ждёт её веры, он ждёт её надежды.

Она начала писать, и её голос, когда она произносила слова про себя, был тих, но в нём слышалась та любовь, которая была её опорой, та любовь, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на её пути:

«Саша, мой родной, моя кровиночка, мой свет в этой тьме. Я получила твоё письмо, я прочитала его, я перечитала его много раз, я знаю его наизусть, я буду хранить его всегда, как самую дорогую драгоценность, как ту реликвию, которая напоминает мне о том, что ты жив, что ты цел, что ты помнишь нас, что ты любишь нас. Ты не знаешь, что такое счастье получить письмо с фронта, когда ты не знаешь, жив ли твой муж, когда ты не знаешь, увидишь ли ты его снова, когда ты не знаешь, что ждёт тебя завтра. Ты не знаешь, что такое радость, когда ты видишь знакомый почерк, когда ты читаешь слова, которые написал человек, которого ты любишь больше жизни, больше смерти, больше всего, что есть на свете. Мы ждём тебя, Саша. Катя пошла в первый класс. Коля помогает соседям, он стал таким серьёзным, таким взрослым, таким ответственным. Он говорит, что хочет быть лётчиком, как ты, чтобы защищать нашу страну, чтобы быть таким же смелым и сильным. Я работаю в госпитале, вижу раненых, вижу смерть каждый день, но я молюсь за каждого из них, я молюсь за всех, кто воюет, я молюсь за тебя. Молись и верь, Саша, молись и верь, что ты вернёшься, что мы снова будем вместе, что мы снова будем семьёй, как должны быть, как были раньше, как будем всегда. Я люблю тебя, Саша, я люблю тебя больше жизни, больше света, больше всего, что есть на свете. Жди меня, Саша, я буду ждать тебя, я буду ждать столько, сколько нужно, сколько бы ни пришлось ждать, потому что я - Берёзова, и я не сдаюсь, я не отступаю, я не предаю, я не теряю веры, я не теряю надежды, я не теряю любви. Твоя Настя».