ЦВЕТЫ И РЕЙХСТАГ

Александр положил руку на его плечо, и его голос, когда он заговорил, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой, та вера, которая не давала ему упасть духом, та вера, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии:

- Я знаю, Степан. Я знаю, что ты готов. Иди за мной. Мы вместе. Мы идём до конца, как шли наши предки, как велит нам наша вера, как велит нам наш долг перед Богом и перед Россией. Мы вместе, и мы выстоим. Мы не сдадимся, мы не отступим, мы не предадим, мы не потеряем веры, мы не потеряем надежды, мы не потеряем любви.

Поезд остановился. Это была не станция, а просто насыпь, рядом с которой стояли палатки, машины, грузовики с боеприпасами, люди в военной форме, которые суетились, отдавали приказы, кричали, бегали. Где-то рядом, за холмом, рвались снаряды, и их вспышки освещали небо багровыми, рваными всполохами, которые на мгновение выхватывали из тьмы деревья, дома, лица людей, стоящих рядом. Здесь уже не было Москвы, не было той мирной жизни, которая осталась там, за сотни километров отсюда. Здесь была война - со всей её жестокостью, со всей её болью, со всей её бессмысленностью и со всей её необходимостью, со всей её тьмой и со всем её светом.

Люди начали выходить из вагонов, и их шаги, когда они ступали на тёплую, пыльную землю, были твёрдыми и уверенными, как шаги людей, которые знают, что идут на войну, и которые готовы к тому, что ждёт их впереди, готовы к смерти и к жизни, к победе и к поражению, к радости и к горю, ко всему, что может случиться, ко всему, что может выпасть на их долю. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто стоял молча, глядя на этот пейзаж, который уже был не тем, что они видели раньше, и который уже стал их новой реальностью, их новым домом, их новой судьбой.

Александр спрыгнул из вагона, и его ноги, когда они коснулись земли, почувствовали ту вибрацию, которая передавалась от земли к ногам, от ног к телу, от тела к сердцу, и заставляла его биться быстрее, громче, как будто оно хотело вырваться из груди и убежать от того, что должно было случиться. Он огляделся вокруг, и его глаза, когда он смотрел на этот хаос, на этот шум, на эту тревогу, были широко открыты, как у человека, который видит что-то страшное, что-то, что невозможно понять, что-то, что не должно было случиться, но что уже случилось, и что ничего нельзя изменить, ничего нельзя остановить, ничего нельзя предотвратить.

К нему подошёл офицер. Лицо его было обветренным, с той обветренностью, которая бывает у людей, которые живут в поле, которые не знают, что такое домашний уют, которые привыкли к постоянному напряжению и тревоге, которые привыкли к тому, что каждый день может стать последним, что каждый час может принести смерть, что каждая минута может изменить всё. Он посмотрел на Александра, и его голос, когда он заговорил, был твёрд, но в нём слышалась та усталость, которая бывает у людей, которые уже прошли через войну, которые уже видели смерть, которые уже потеряли товарищей, которые уже не верят в чудеса, но всё ещё верят в победу:

- Товарищ Берёзов? - спросил он, и его голос был ровным, как у человека, который привык выполнять приказы, даже когда они тяжелы, даже когда они приносят боль, даже когда они меняют чью-то жизнь навсегда.

- Да, - ответил Александр, и его голос был твёрд, как сталь, как тот металл, который он обрабатывал на заводе, как та вера, которая была его опорой, как тот клинок, который никогда не подводит своего хозяина, - я Александр Берёзов. Инженер-конструктор, доброволец. Готов к выполнению любого задания.

- Хорошо, - сказал офицер, и его голос был спокойным, но в нём слышалась та твёрдость, которая бывает у людей, когда они знают, что должны делать, даже если это тяжело, даже если это приносит боль, даже если это меняет чью-то жизнь навсегда, - Вы направлены в 247-й стрелковый полк. Пехота, товарищ Берёзов. Окопы, траншеи, атаки, оборона, кровь, грязь, смерть. Ваше инженерное образование пригодится - будете помогать строить укрепления, рыть окопы, возводить заграждения. Но в основном - вы будете воевать. Вы будете стрелять, вы будете идти в атаку, вы будете держать оборону, вы будете умирать и выживать, как все мы. Это война, товарищ Берёзов, и на войне все равны. Вы готовы?

Александр слушал, и в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, рождалась та решимость, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью. Он знал, что это - его война, его судьба, его история, его вечность, и что он должен идти до конца, не останавливаться, не падать, не сдаваться, не терять веры, даже когда всё будет против него, даже когда смерть будет стоять за его плечом, даже когда казаться, что надежды больше нет, даже когда мир рушится вокруг него:

- Готов, товарищ офицер, - сказал он, и его голос был твёрд, как сталь, как тот клинок, который никогда не подводит своего хозяина, как та вера, которая была его опорой, как тот свет, который не может погаснуть, - я сделаю всё, что в моих силах. Я не подведу. Я не подведу свою страну, свою веру, свою семью, своих товарищей. Я буду идти до конца, как шли мои предки, как велит мне моя вера, как велит мне мой долг перед Богом и перед Россией.

Офицер посмотрел на него, и в его глазах мелькнула та искра уважения, которая бывает у людей, когда они встречают человека, готового пожертвовать собой ради общего дела, человека, который не боится смерти, потому что знает, что есть вещи, которые сильнее смерти, - вера, надежда, любовь:

- Хорошо, товарищ Берёзов. Располагайтесь. Ваш полк вон там, за теми палатками. Явитесь к командиру полка, он даст вам дальнейшие указания. Удачи вам, товарищ. Мы все здесь - одна семья, одна страна, одна вера, одна надежда, одна любовь. Мы выстоим, мы победим, мы вернёмся домой. А теперь - идите, вас ждут.

Александр направился к палаткам, которые стояли за холмом. За ним шёл Степан, и его шаги, когда он ступал по тёплой, пыльной земле, были твёрдыми и уверенными, как шаги человека, который знает, что идёт на войну, и который готов к тому, что ждёт его впереди. Вокруг них суетились люди, и их голоса, смешанные с шумом моторов и взрывов, создавали ту особую, тревожную атмосферу, которая бывает в местах, где люди готовятся к войне, где они не знают, что ждёт их впереди, где они не знают, вернутся ли они, где они не знают, увидят ли они своих близких снова.

Он вошёл в палатку, где сидел командир полка - подполковник с усталым лицом и глазами, которые видели слишком много смерти, чтобы удивляться чему-то новому, слишком много боли, чтобы бояться её, слишком много потерь, чтобы считать их. Он посмотрел на Александра, и его голос, когда он заговорил, был твёрд, но в нём слышалась та усталость, которая бывает у людей, которые не спали несколько ночей, которые слишком много пережили, которые слишком много видели, которые слишком много потеряли:

- Товарищ Берёзов? 247-й стрелковый полк, пехота. Добро пожаловать в пекло, товарищ. У нас нет времени на церемонии - фронт приближается, и нам нужно готовиться к обороне. Ваше первое задание: занять позиции на переднем крае, вон там, за теми холмами. Рыть окопы, строить укрепления, устанавливать заграждения. Немцы уже близко, и они будут наступать. Ваша задача - держаться, сколько сможете, задержать их любой ценой, дать время подтянуть резервы. Вы понимаете, что вас ждёт? Вы понимаете, что многие из вас не вернутся?

Александр слушал, и в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, рождалась та решимость, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью. Он знал, что это - его война, его судьба, его история, его вечность, и что он должен идти до конца, не останавливаться, не падать, не сдаваться, не терять веры:

- Понимаю, товарищ подполковник. Я готов приступить немедленно. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы удержать позиции. Я не подведу, я не предам, я не сдамся, я не потеряю веры, я не потеряю надежды, я не потеряю любви. Я буду идти до конца, как шли мои предки, как велит мне моя вера, как велит мне мой долг перед Богом и перед Россией.

Подполковник посмотрел на него, и в его глазах мелькнула та искра уважения, которая бывает у людей, когда они встречают человека, готового пожертвовать собой ради общего дела, человека, который не боится смерти, потому что знает, что есть вещи, которые сильнее смерти:

- Хорошо, товарищ Берёзов. Ваш взвод вон там, за теми кустами. Явитесь к старшине, он даст вам оружие и боеприпасы. Удачи вам, товарищ. Мы все здесь - одна семья, одна страна, одна вера, одна надежда, одна любовь. Мы выстоим, мы победим, мы вернёмся домой. А теперь - действуйте.

Александр вышел из палатки, и его шаги, когда он шёл по тёплой, пыльной земле, были твёрдыми и уверенными, как шаги человека, который знает, что идёт на войну, и который готов к тому, что ждёт его впереди. Он подошёл к старшине, который раздавал оружие, и его руки, когда он взял винтовку, дрожали от той решимости, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью. Он чувствовал тяжесть оружия в руках, и это чувство, как-то прикосновение, как тот холод, который проникает в самую душу, напоминало ему о том, что он теперь - солдат, что он теперь - защитник, что он теперь - тот, кто должен убивать, чтобы защищать, кто должен умирать, чтобы жили другие.

Он подошёл к окопам, которые уже рыли его товарищи, и его глаза, когда он смотрел на эту землю, на эти траншеи, на эти укрепления, были широко открыты, как у человека, который видит что-то страшное, что-то, что невозможно понять, что-то, что не должно было случиться, но что уже случилось. Он сжал в руке винтовку, и его пальцы, когда они касались холодного металла, чувствовали ту связь с прошлым, которая была его опорой, ту память, которая передавалась в их роду из поколения в поколение, ту веру, которая была сильнее любого оружия, сильнее любого врага, сильнее самой смерти.

- Берёза, - прошептал он, и его голос был тих, но в нём слышалась вся его вера, вся его решимость, вся его любовь, - я здесь. Я на той войне, которую мы так долго ждали и так боялись. Я буду защищать тебя, защищать Россию, защищать нашу веру, защищать наши семьи. Я не знаю, вернусь ли я, но я знаю, что я не отступлю, потому что за мной - вы, и я не имею права вас предать. Я обещаю тебе, обещаю Насте, обещаю детям, обещаю брату - я буду идти до конца, чего бы это ни стоило. А если я не вернусь - помните, что я любил вас, и что эта любовь сильнее смерти, сильнее войны, сильнее всего, что может встать на её пути.

Он перекрестился широко, размашисто, и его рука, дрожащая и уверенная, коснулась лба, груди и плеч. Он повернулся к Степану, который стоял рядом, и его голос, когда он заговорил, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой, та вера, которая не давала ему упасть духом, та вера, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии:

- Мы начинаем, Степан. Мы начинаем нашу войну, нашу судьбу, нашу историю, нашу вечность. Мы идём до конца, как шли наши предки, как велит нам наша вера, как велит нам наш долг перед Богом и перед Россией. Мы вместе, и мы выстоим. Мы не сдадимся, мы не отступим, мы не предадим, мы не потеряем веры, мы не потеряем надежды, мы не потеряем любви.

Степан кивнул, и в его глазах, когда он смотрел на Александра, зажигался тот огонь, который не может погаснуть, тот огонь, который был его опорой, тот огонь, который был его светом в темноте и его надеждой в отчаянии, тот огонь, который был сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на его пути:

- Я готов, дядя, - сказал он, и его голос был твёрд, хотя в нём слышалась та дрожь, которую он не мог скрыть, - я готов идти до конца, как ты учил меня, как учили нас наши предки, как велит нам наша вера, как велит нам наш долг перед Богом и перед Россией. Я готов, дядя, я готов.

Александр спрыгнул в окоп, и его ноги, когда они коснулись сырой, глинистой земли, почувствовали тот холод, который исходил от неё, тот холод, который передавался от земли к ногам, от ног к телу, от тела к сердцу, и заставлял его биться быстрее, громче, как будто оно хотело вырваться из груди и убежать от того, что должно было случиться. Он огляделся вокруг - в окопе уже были солдаты, и их лица, бледные и измождённые, с той усталостью, которая бывает у людей, которые не спали несколько ночей, которые слишком много пережили, которые слишком много видели, были обращены к нему, как будто они ждали от него чего-то важного, чего-то такого, что даст им силы идти дальше, что-то такое, что поможет им выстоять, когда станет трудно, что-то такое, что будет их опорой в те дни, когда всё будет против них.

Он подошёл к своему месту, к тому участку окопа, который был ему выделен, и его руки, когда он начал углублять его, расширять его, укреплять его, дрожали от той решимости, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью. Он работал молча, сосредоточенно, и его движения были точными и уверенными, как движения человека, который знает, что от его работы зависят жизни других, что от его работы зависит судьба его страны, его веры, его семьи, его товарищей.

Он думал о Насте, о детях, о брате, о берёзе, о той жизни, которая осталась там, за сотни километров отсюда, и которая уже уходила в прошлое. Он думал о том, что, возможно, он никогда больше не увидит их, что это его последние дни на этой земле, что он может умереть на этой войне, и что он никогда больше не обнимет своих близких, не услышит их голоса, не увидит их улыбки. Но он не позволял себе отчаиваться, не позволял себе сдаваться, не позволял себе терять веру, потому что знал, что он должен быть сильным, что он не имеет права сдаться, что он должен идти до конца, как шли его предки, как велит ему его вера, как велит ему его долг перед Богом и перед Россией.

Солнце уже садилось за горизонт, окрашивая небо в багряные и золотые тона, создавая ту картину, которая была как символ того, что день заканчивается и наступает вечер, что жизнь заканчивается и наступает смерть, что мир заканчивается и наступает война. Александр поднял голову, посмотрел на это небо, и в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, зажигался тот огонь, который не может погаснуть, тот огонь, который был его опорой, тот огонь, который был его светом в темноте и его надеждой в отчаянии, тот огонь, который был сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на его пути.

- Завтра мы будем воевать, - сказал он, и его голос был тих, но в нём слышалась та уверенность, которая рождается из веры, из той веры, которая не нуждается в доказательствах, из той веры, которая была сильнее любого оружия, сильнее любого врага, сильнее самой смерти, - завтра мы будем защищать нашу землю, нашу веру, наши семьи. Это не просто окопы, Степан, это не просто траншеи, это не просто укрепления - это наша судьба, наша история, наша вечность. Мы будем стоять здесь, мы будем сражаться, мы будем умирать и выживать, как шли наши предки, как велит нам наша вера, как велит нам наш долг перед Богом и перед Россией. Мы выстоим, мы победим, мы вернёмся домой. Я обещаю тебе это. Я обещаю тебе, что мы вернёмся.

Степан стоял рядом, и его глаза, когда он смотрел на заходящее солнце, были наполнены той смесью страха и надежды, которая бывает у молодых, когда они идут на войну в первый раз, когда они не знают, что ждёт их впереди, но знают, что они должны идти, потому что иначе нельзя:

- Я верю, дядя, - сказал он, и его голос был твёрд, хотя в нём слышалась та дрожь, которую он не мог скрыть, - я верю, что мы выстоим, что мы победим, что мы вернёмся домой, к нашим семьям, к нашей земле, к нашей вере. Я верю, дядя, я верю.

Ночь опустилась на их позиции, и в этой ночи было всё - и страх, и надежда, и вера, и любовь, и жизнь, и смерть, и судьба, и история, и вечность. Александр стоял у края окопа, и его глаза, когда он смотрел на тёмное небо, на котором уже зажигались первые звёзды, были открыты, и он чувствовал, как его душа, уставшая и встревоженная, наполняется той тихой, спокойной решимостью, которая была его опорой, той решимостью, которая не знала страха, и той надеждой, которая была сильнее любого сомнения, и той верой, которая была сильнее любой смерти.

Он сжал в руке икону, которую дал ему брат, и его пальцы, когда они касались холодного серебра, чувствовали ту связь с прошлом, которая была его опорой, ту память, которая передавалась в их роду из поколения в поколение, ту веру, которая была сильнее любого оружия, сильнее любого врага, сильнее самой смерти:

- Берёза, - прошептал он, и его голос был тих, но в нём слышалась вся его вера, вся его решимость, вся его любовь, - я здесь. Я на той войне, которую мы так долго ждали и так боялись. Я буду защищать тебя, защищать Россию, защищать нашу веру, защищать наши семьи. Я не знаю, вернусь ли я, но я знаю, что я не отступлю, потому что за мной - вы, и я не имею права вас предать. Я обещаю тебе, обещаю Насте, обещаю детям, обещаю брату - я буду идти до конца, чего бы это ни стоило. А если я не вернусь - помните, что я любил вас, и что эта любовь сильнее смерти, сильнее войны, сильнее всего, что может встать на её пути.

Он перекрестился широко, размашисто, и его рука, дрожащая и уверенная, коснулась лба, груди и плеч. Он повернулся и пошёл вглубь окопа, к своим товарищам, к своей войне, к своей судьбе, к своей истории, к своей вечности. Он знал, что завтра будет новый день, завтра начнётся новая битва, завтра начнётся новая страница его жизни, и он был готов к тому, что ждёт его впереди, готов ко всему, что бы ни случилось, потому что за ним стояла его вера, его семья, его Россия, и потому что он знал, что Берёзовы не сдаются, они не отступают, они не предают, они не теряют веры, они не теряют надежды, они не теряют любви, они идут до конца, как шли их предки, как велит им их вера, как велит им их долг перед Богом и перед Россией.

КНИГА 2. СКВОЗЬ АД»

Пролог.

Письмо пришло на третий день после того, как Настя перестала считать дни. Она уже сбилась со счёта, перестала отмечать на календаре чёрточки, потому что каждая чёрточка была ударом - напоминанием о том, что его нет, что он там, где гремят взрывы, где земля встаёт дыбом, где люди падают и не встают, где смерть не выбирает, кого забрать, а просто пожинает свою жатву, как косарь пожинает пшеницу, не разбирая, где колос спелый, а где зелёный. Она перестала считать дни, но не перестала ждать. Ждать - это было её единственное дело, её единственная работа, её единственная молитва. Она просыпалась с этим ожиданием, засыпала с ним, и даже во сне её душа продолжала прислушиваться к шагам на лестнице, к скрипу дверей, к тому далёкому, неясному звуку, который мог быть шагом почтальона, а мог быть только ветром, играющим в старых, расшатанных рамах.

День был жарким, тем июльским, душным жаром, который бывает в Москве, когда солнце висит над городом, как расплавленная медь, и даже тень не приносит прохлады, а только подчёркивает тяжесть воздуха, делая каждый вдох усилием, каждое движение - подвигом. Настя сидела у раскрытого окна, но ветра не было, и занавеска висела неподвижно, как полотно, которое забыли снять с верёвки. Она держала в руках чашку с остывшим чаем, но не пила - просто держала, потому что руки должны были чем-то заниматься, чтобы не дрожать, чтобы не показывать детям, что внутри неё происходит что-то, что она не может контролировать, что она не может назвать, но что живёт в ней и растёт с каждым днём, как чёрный цветок, как тот страх, который не имеет имени, но который есть у каждой женщины, провожающей на войну.

Коля сидел на подоконнике - он любил это место, откуда была видна вся улица, где можно было разглядеть каждую машину, каждого прохожего, каждого почтальона с сумкой через плечо. Он сидел там уже второй час, и его ноги, ещё детские, но уже не такие тонкие, как до войны, свешивались вниз и слегка покачивались в такт какой-то внутренней мелодии, которую слышал только он. Он смотрел на улицу, и в его глазах была та серьёзность, которая появляется у детей, когда они понимают, что мир, который они знали, рухнул, и что теперь они должны быть взрослыми, даже если им всего двенадцать. Он уже не бегал, не играл, не смеялся тем звонким, беззаботным смехом, который был его главным оружием против страха. Он стал другим - старше, тише, сосредоточеннее. Он помогал соседям, носил воду, ходил в булочную, стоял в очередях и не жаловался, потому что знал: его отец там, на войне, и если отец не жалуется, то и он не имеет права.

Катя сидела на полу, у ног матери, и рисовала в своей старой, потрёпанной тетрадке. Она рисовала цветными карандашами - теми самыми, которые отец купил ей перед войной, в тот самый день, когда они гуляли в парке, и мир казался таким большим и безопасным, что никто не мог бы представить, что через несколько дней он рухнет. Она рисовала домик - маленький, с окошками, из которых валил дым, и трубу, из которой тоже шёл дым, и забор, и дерево рядом с домом. Дерево было белым, с зелёной кроной, и Катя старательно выводила каждую веточку, каждую чёрточку на стволе, потому что это дерево было для неё не просто деревом - это была та самая берёза, которая росла у их дома, та самая берёза, которую любил папа, та самая берёза, которая была символом всего, что осталось от той жизни, которую они потеряли, но которую они ещё могли вернуть, если будут ждать и верить.

- Мама, - сказала Катя, не поднимая головы, и голос её был тихим, но в нём слышалась та детская настойчивость, которая бывает у детей, когда они хотят знать правду, даже если эта правда страшна, - а когда папа напишет? Он же обещал писать, он же сказал, что будет писать, что мы будем получать письма, что мы будем знать, что он жив, что он цел, что он помнит нас. Почему он не пишет? Он забыл нас? Он не хочет писать? Он не может писать?

Настя вздрогнула, и чашка в её руках качнулась, расплескав несколько капель тёмного, остывшего чая на подоконник. Она поставила чашку на стол и обняла дочь, прижав её к себе, чувствуя тепло её тела, её дыхания, её жизни. Она хотела сказать что-то успокаивающее, что-то такое, что развеяло бы страхи Кати, но слова застревали в горле, потому что она сама задавала себе эти вопросы каждую ночь, когда оставалась одна, когда дети засыпали, когда тишина в комнате становилась такой плотной, что её можно было резать ножом, когда она слышала только своё дыхание и биение своего сердца, которое стучало так громко, что, казалось, его слышно на всю улицу.

- Он напишет, дочка, - сказала она, и голос её дрожал, но она старалась говорить твёрдо, как стараются говорить женщины, когда они должны быть сильными для своих детей, когда они не имеют права показывать свою слабость, потому что если они покажут слабость, то дети испугаются ещё больше, и тогда никто не сможет их успокоить, никто не сможет дать им надежду, никто не сможет сказать им, что всё будет хорошо. - Он обязательно напишет. Он не забыл нас, он помнит нас, он любит нас. Просто там, где он сейчас, нет почты, нет связи, нет возможности отправить письмо. Но как только появится возможность - он напишет, я знаю это, я верю в это, я чувствую это. Ты должна верить, Катя, ты должна верить, что он вернётся, что мы снова будем вместе, что мы снова будем семьёй, как раньше.

Катя подняла голову, и в её глазах, больших и влажных, с той детской доверчивостью, которая бывает у детей, когда они верят своим родителям, потому что не знают, что родители тоже могут ошибаться, тоже могут сомневаться, тоже могут бояться, была та искра надежды, которая не давала ей плакать. Она кивнула, прижалась к матери и снова взялась за карандаш, чтобы дорисовать домик, который она начала, чтобы закончить то, что начала, чтобы завершить тот мир, который она создавала на бумаге, потому что в этом мире всё было правильно, всё было на своих местах, всё было мирно и спокойно.

В этот момент в дверь постучали.

Три удара - коротких, настойчивых, как стук сердца, как тот ритм, который отбивает время и неумолимо движется вперёд. Коля спрыгнул с подоконника и побежал к двери, его босые ноги громко шлёпали по деревянному полу, который был тёплым от солнца, но казался холодным, потому что в доме было тихо, и тишина эта была как предчувствие, как ожидание того, что должно случиться, как тот миг, когда ты знаешь, что что-то важное происходит, но ещё не знаешь, что именно. Он открыл дверь, и на пороге стоял почтальон - пожилой мужчина в потёртой гимнастёрке, с сумкой через плечо, с лицом, обветренным и усталым, на котором были написаны все те войны, которые он видел, все те письма, которые он носил, все те похоронки, которые он вручал, и все те слёзы, которые он видел за свою долгую жизнь.