ЦВЕТЫ И РЕЙХСТАГ

- Мама, папа уже уехал? Он уже на войне? Он уже там, где стреляют, где умирают, где воюют? Он вернётся, правда? Он обещал, что вернётся, он никогда не нарушает своих обещаний, он всегда возвращается домой, он всегда приходит к нам, когда мы ждём его, он не может оставить нас одних, он не может не вернуться, потому что мы - его семья, мы - его жизнь, мы - его вера, мы - его надежда, мы - его любовь!

Настя обняла дочь, и её голос, когда она заговорила, был мягким и тёплым, как тот летний ветер, который касается лица и приносит с собой запах цветов и травы, но в нём слышалась та дрожь, которую она не могла скрыть:

- Да, дочка, он уже уехал. Он уже на войне, он уже защищает нашу страну, нашу землю, нашу веру, наши семьи, наши дома. Но он вернётся, он обязательно вернётся, потому что он обещал нам, потому что он любит нас, потому что мы - его семья. Он вернётся, Катя, он вернётся, потому что мы будем ждать его, потому что мы будем молиться за него, потому что мы будем верить в него, потому что мы будем надеяться на него, потому что мы будем любить его больше жизни, больше смерти, больше всего, что есть на свете.

Катя подняла голову, и в её глазах, мокрых от слёз, была та детская вера, которая способна сдвинуть горы, ибо она чиста и не знает сомнений, ибо она доверяет своим родителям, доверяет Богу, доверяет тому свету, который всегда побеждает тьму:

- Я буду молиться за него, мама, я буду молиться каждый день, каждую минуту, каждое мгновение, каждое дыхание, я буду просить Бога, чтобы он сохранил его, чтобы он защитил его, чтобы он вернул его домой, чтобы мы снова были вместе, чтобы мы снова могли быть семьёй, как раньше, как всегда, как должны быть. Я буду молиться за него, мама, я буду молиться за всех наших солдат, за всех, кто защищает нашу страну, за всех, кто ушёл на войну, за всех, кто не знает, когда вернётся, за всех, кто не знает, увидит ли он своих близких снова.

Настя прижала дочь к себе, и её голос, когда она заговорила, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была её опорой, та вера, которая не давала ей упасть духом, та вера, которая была её светом в темноте и её надеждой в отчаянии:

- Мы будем молиться, дочка, мы будем молиться все вместе, мы будем просить Господа о защите, о помощи, о спасении. Мы будем молиться за твоего отца, за всех, кто ушёл на войну, за всех, кто ждёт своих близких, за всех, кто верит и надеется, за всех, кто любит и ждёт. Мы будем молиться, и Господь услышит нас, потому что Он слышит каждую молитву, каждое слово, каждое дыхание, каждое сердцебиение, каждое желание, каждую надежду, каждую веру, каждую любовь.

Она подошла к иконе Богородицы, которая висела в углу, и стала на колени. Её голос, когда она молилась, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была её опорой, та вера, которая не давала ей упасть духом, та вера, которая была её светом в темноте и её надеждой в отчаянии, та вера, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на её пути:

- Матерь Божия, Пресвятая Богородица, заступница рода нашего, защитница земли русской, защити моего мужа Александра. Защити его от пули и сабли, от голода и холода, от отчаяния и страха, от потери веры и надежды. Сохрани его, сохрани его для нас, для нашей семьи, для нашей веры, для нашей надежды, для нашей любви. Я не знаю, что будет завтра, я не знаю, увижу ли я его снова, я не знаю, вернётся ли он живым, но я знаю, что Ты с ним, что Ты не оставишь его, что Ты защитишь его, что Ты дашь ему силы идти до конца, не останавливаться, не падать, не сдаваться, не терять веры, даже когда всё будет против него, даже когда смерть будет стоять за его плечом, даже когда казаться, что надежды больше нет. Я верю в Тебя, я надеюсь на Тебя, я люблю Тебя, и я знаю, что Ты услышишь меня, что Ты не оставишь меня, что Ты дашь мне силы ждать и верить, даже когда всё вокруг рушится, даже когда смерть смотрит мне в глаза, даже когда казаться, что надежды больше нет.

Коля стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на мать. Его лицо было бледным, но в глазах его была та решимость, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью. Он не плакал - он был мужчиной, старшим мужчиной в доме, и он знал, что должен быть сильным, что он не имеет права показывать свою слабость перед матерью и сестрой, что он должен защищать их, даже если это будет стоить ему жизни:

- Мам, - сказал он, и его голос был твёрд, хотя в нём слышалась та дрожь, которую он не мог скрыть, - я буду помогать тебе. Я буду защищать Катю. Я буду делать всё, что нужно. Я буду ждать папу и верить, что он вернётся, потому что если мы перестанем верить - мы потеряем всё. А мы не можем потерять всё, потому что у нас есть друг у друга, есть наша вера, есть наша надежда, есть наша любовь, и это сильнее любой войны, сильнее любой смерти, сильнее любой разлуки. Я буду ждать его, мам. Я буду ждать столько, сколько нужно, сколько бы ни пришлось ждать. Я буду ждать, потому что я знаю: он вернётся, он не может не вернуться, потому что он любит нас, потому что мы - его семья, потому что мы - его жизнь, мы - его вера, мы - его надежда, мы - его любовь.

Настя поднялась с колен, подошла к сыну и обняла его. Её голос, когда она заговорила, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была её опорой, та вера, которая не давала ей упасть духом, та вера, которая была её светом в темноте и её надеждой в отчаянии:

- Спасибо, сын, - сказала она, и её голос дрожал от той любви, которая была её опорой, от той любви, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на её пути, - спасибо, что ты есть у меня. Спасибо, что ты веришь в него. Спасибо, что ты веришь в нас, и в нашу семью, и в нашу веру, и в нашу надежду, и в нашу любовь. Мы выстоим, мы выдержим, мы пройдём через всё это, как проходили наши предки, как проходили все, кто был до нас, и мы сохраним свою веру, свою надежду, свою любовь, и мы передадим их нашим детям и внукам, чтобы они знали, кто мы и откуда мы, чтобы они знали, за что мы сражались и умирали, чтобы они знали, что мы не сдались и не предали, что мы сохранили свою веру и свою честь, и передали их им.

Она обняла детей, и они стояли так, прижавшись друг к другу, в тишине комнаты, где пахло табаком и графитом, где на столе лежали чертежи, которые Александр не успел закончить, и где в ящике стола лежало письмо - то самое, которое он написал брату, то самое, которое она не должна была читать, но которое она прочитает, если не дождётся его. За окнами, над Москвой, уже поднимался новый день, день, который стал началом самой страшной войны в истории человечества, но который также стал началом той борьбы, которая должна была привести к Победе, той борьбы, в которой народ, страна, вера, надежда, любовь должны были выстоять, несмотря ни на что, как выстаивала берёза под ветрами и морозами, как выстаивала Россия под ударами врагов, как выстаивала вера под гнётом репрессий, как выстаивала надежда под тяжестью отчаяния, как выстаивала любовь под ударами смерти.

Паровоз дал гудок - протяжный, тягучий, похожий на вой, на тот вой, который предвещает беду, на тот вой, который заставляет сердца замирать и души сжиматься от страха. Кто-то закричал, кто-то заплакал, кто-то запел - ту песню, которая была их опорой, их надеждой, их верой, их любовью, их жизнью, их смертью, их судьбой, их историей, их вечностью. Поезд медленно тронулся. Колёса заскрипели, застучали по рельсам, и этот звук, как тот ритм, как тот пульс, который бился в груди каждого, кто ехал в этом поезде, разносился по станции, смешиваясь с криками и молитвами провожающих.

Александр сидел у окна и смотрел на Москву, которая медленно удалялась. Он видел, как станция становится всё меньше и меньше, как здания, которые он знал с детства, превращаются в маленькие точки на горизонте, как город, который он любил, который был его домом, его жизнью, его судьбой, исчезает за дымкой, за туманом, за той пеленой, которая отделяла его от той жизни, которая уже уходила в прошлое. Он смотрел на этот город, и в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, рождалось то чувство, которое он не мог назвать, но которое было похоже на прощание, на ту грусть, которая бывает у людей, когда они покидают то, что им дорого, когда они оставляют позади свою жизнь, свою веру, свою надежду, свою любовь.

Он подумал о Насте - о её лице, о её улыбке, о её руках, которые были такими тёплыми и родными. Он подумал о Коле - о его серьёзных глазах, о его решимости, о его вере. Он подумал о Кате - о её светлых косичках, о её смехе, который был его радостью, его надеждой, его светом. Он подумал о брате - о его молитвах, о его вере, о той иконе, которая лежала у него в кармане, согревая его сердце своим холодным серебром. Он подумал о берёзе - о той белой, прямой берёзе, которая росла у их дома, и которая была символом их рода, их веры, их надежды, их любви, их жизни, их смерти, их судьбы, их истории, их вечности.

И в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, зажигался тот огонь, который не может погаснуть, тот огонь, который был его опорой, тот огонь, который был его светом в темноте и его надеждой в отчаянии, тот огонь, который был сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на его пути. Он знал, что он должен быть сильным, что он не имеет права сдаться, что он должен идти до конца, как шли его предки, как велит ему его вера, как велит ему его долг перед Богом и перед Россией.

Он сжал в руке икону, которую дал ему брат, и его пальцы, когда они касались холодного серебра, чувствовали ту связь с прошлом, которая была его опорой, ту память, которая передавалась в их роду из поколения в поколение, ту веру, которая была сильнее любого оружия, сильнее любого врага, сильнее самой смерти:

- Господи, - прошептал он, и его голос был тих, но в нём слышалась вся его вера, вся его решимость, вся его любовь, - я еду защищать Тебя и Россию, я еду защищать свою землю и свою веру, я еду защищать свою семью и свой дом. Я не знаю, что ждёт меня впереди, я не знаю, увижу ли я своих близких снова, я не знаю, вернусь ли я живым, но я знаю, что Ты со мной, что Ты не оставишь меня, что Ты дашь мне силы идти до конца, не останавливаться, не падать, не сдаваться, не терять веры, даже когда всё будет против меня, даже когда смерть будет стоять за моим плечом, даже когда казаться, что надежды больше нет. Я верю в Тебя, я надеюсь на Тебя, я люблю Тебя, и я знаю, что Ты услышишь меня, что Ты не оставишь меня, что Ты дашь мне силы выстоять, не сломаться, не потерять веры, не отчаяться, не предать, не упасть, не сдаться. Аминь.

Он перекрестился широко, размашисто, и его рука, дрожащая и уверенная, коснулась лба, груди и плеч. Он посмотрел в окно, на тот город, который медленно исчезал за дымкой, и его голос, когда он прошептал, был тих, но в нём слышалась вся его вера, вся его решимость, вся его любовь:

- Берёза, я еду защищать тебя, защищать Россию, защищать нашу веру, защищать наши семьи. Я вернусь или умру за неё, как умирали мои предки, как умирали все, кто был до меня, как умирали все, кто не сдался и не предал, кто сохранил свою веру и свою честь, и передал их нам, чтобы мы могли идти по их следам, чтобы мы могли продолжать их дело, чтобы мы могли передать их веру нашим детям и внукам, чтобы она никогда не угасла. Я обещаю тебе, обещаю Насте, обещаю детям, обещаю брату - я буду идти до конца, чего бы это ни стоило. А если я не вернусь - помните, что я любил вас, и что эта любовь сильнее смерти, сильнее войны, сильнее всего, что может встать на её пути.

Поезд набирал скорость. За окном проносились поля, леса, деревни, маленькие станции, где люди стояли на перронах и смотрели на проходящий эшелон, и в их глазах - та же тревога, та же боль, та же надежда, которая была в его душе. Они махали руками, они крестились, они молились, они прощались с теми, кто ехал на войну, с теми, кто мог не вернуться, с теми, кто уходил защищать их, защищать их страну, защищать их веру, защищать их семьи, защищать их дома.

Александр смотрел на этих людей, и в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, рождалось то чувство, которое он не мог назвать, но которое было похоже на гордость, на ту гордость, которая бывает у людей, когда они видят, что их народ не сдаётся, не отступает, не предаёт, а идёт вперёд, несмотря ни на что. Он видел, как старуха крестила уходящий поезд, как ребёнок махал рукой отцу, который уезжал на войну, как женщина, прижимая к груди маленького ребёнка, плакала, но не отчаивалась, потому что знала, что её муж ушёл защищать их, защищать их страну, защищать их веру, защищать их надежду, защищать их любовь.

В вагоне было тихо. Люди сидели молча, и их лица, бледные и встревоженные, были обращены к окнам, к тому небу, которое уже не было мирным. Кто-то молился, и его голос, тихий и хриплый, смешивался со стуком колёс, создавая ту особую, тревожную атмосферу, которая бывает в местах, где люди едут на войну, где они не знают, что ждёт их впереди, где они не знают, вернутся ли они, где они не знают, увидят ли они своих близких снова.

Александр сидел у окна, и его мысли, когда он смотрел на проносящийся за окном пейзаж, возвращались к дому, к Насте, к детям, к брату, к берёзе. Он думал о том, что они делают сейчас, о том, как они переживают этот день, о том, как они ждут его, как они молятся за него, как они верят в него, как они любят его. Он знал, что они - его опора, его надежда, его свет, его жизнь, его смерть, его судьба, его история, его вечность, и что без них он был бы ничем, без них он был бы пустым местом, без них он был бы просто человеком, который идёт на войну, но у которого нет ни причины, ни цели, ни смысла.

Рядом с ним сидел Степан. Парень молчал, но его глаза, когда он смотрел в окно, были наполнены той смесью страха и надежды, которая бывает у молодых, когда они идут на войну в первый раз. Александр знал, что он боится, знал, что он не знает, что ждёт его впереди, знал, что он сомневается в себе, но он также знал, что он сильный, что он выстоит, что он не сдастся, что он пройдёт через всё это, как проходили его предки, как проходили все, кто был до него.

Он положил руку на плечо Степана, и его голос, когда он заговорил, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой, та вера, которая не давала ему упасть духом, та вера, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии:

- Мы справимся, Степан. Мы пройдём через всё это, как проходили наши предки, как проходили все, кто был до нас, и мы сохраним свою веру, свою надежду, свою любовь, и мы передадим их нашим детям и внукам, чтобы они знали, кто мы и откуда мы, чтобы они знали, за что мы сражались и умирали, чтобы они знали, что мы не сдались и не предали, что мы сохранили свою веру и свою честь, и передали их им. Мы справимся, потому что мы - Берёзовы, потому что мы - русские, потому что мы - те, кто не умеет проигрывать, потому что мы - те, кто идёт до конца, даже когда кажется, что надежды больше нет, даже когда смерть смотрит нам в глаза, даже когда мир рушится вокруг нас.

Степан кивнул, и в его глазах, когда он смотрел на Александра, зажигался тот огонь, который не может погаснуть, тот огонь, который был его опорой, тот огонь, который был его светом в темноте и его надеждой в отчаянии, тот огонь, который был сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на его пути:

- Я верю, дядя, - сказал он, и его голос был твёрже, чем минуту назад, в нём уже не было той дрожи, которая была раньше, в нём была та решимость, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью, - я верю. Мы справимся, потому что мы не умеем проигрывать, потому что мы - русские, потому что мы - те, кто идёт до конца, даже когда кажется, что надежды больше нет, даже когда смерть смотрит нам в глаза, даже когда мир рушится вокруг нас. Я верю, дядя, я верю.

Поезд продолжал свой путь, унося их на запад, к той войне, которая должна была стать самой страшной в истории человечества. Но в душе Александра, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, горел тот огонь, который не может погаснуть, тот огонь, который был его опорой, тот огонь, который был его светом в темноте и его надеждой в отчаянии, тот огонь, который был сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на его пути. И он знал, что этот огонь будет гореть в нём всегда, будет освещать его путь в темноте, будет держать его в бурю, будет давать ему силы идти до конца, не останавливаться, не падать, не сдаваться, не терять веры, даже когда всё будет против него, даже когда смерть будет стоять за его плечом, даже когда казаться, что надежды больше нет, даже когда мир рушится вокруг него.

Глава 13. Прибытие и распределение

Поезд шёл на запад вторые сутки. За окном мелькали поля, перелески, полустанки, и каждый километр приближал их к той войне, которая уже началась, которая уже требовала своих жертв и своей крови. В вагоне было душно, тесно, пахло потом, махоркой и той особенной, тревожной атмосферой, которая бывает в местах, где люди едут на войну, где они не знают, что ждёт их впереди, где они не знают, вернутся ли они, где они не знают, увидят ли они своих близких снова. Люди сидели на деревянных нарах, прижавшись друг к другу, и их лица, бледные и измождённые от бессонницы и тревоги, были обращены к окнам, к тому небу, которое уже не было мирным, которое уже не было тем небом, под которым они жили ещё вчера.

Александр сидел у окна и смотрел на проносящийся за стеклом пейзаж. Он почти не спал - слишком много мыслей, слишком много тревог, слишком много того, что он должен был обдумать, прежде чем ступить на ту землю, где уже гремели пушки, где уже умирали люди, где уже начиналась та война, которая должна была стать самой страшной в истории человечества. Он думал о Насте, о детях, о брате, о берёзе, о той жизни, которая осталась там, за сотни километров отсюда, и которая уже уходила в прошлое. Он думал о том, что, возможно, он никогда больше не увидит их, что это его последние дни на этой земле, что он может умереть на этой войне, и что он никогда больше не обнимет своих близких, не услышит их голоса, не увидит их улыбки. Он перебирал в памяти их лица, их голоса, их прикосновения, и каждое воспоминание, как тот удар, как тот молот, который бьёт по наковальне, отдавалось в его душе, разбивая её на части, но одновременно и наполняя её той силой, которая была его опорой, той силой, которая помогала ему идти дальше, не останавливаться, не падать, не сдаваться.

Рядом с ним сидел Степан. Парень дремал, привалившись к стене, и его лицо, безмятежное и спокойное, казалось таким молодым, таким беззащитным, таким ещё не тронутым войной. Александр смотрел на него, и в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, рождалось то чувство, которое он не мог назвать, но которое было похоже на ответственность, на ту ответственность, которая лежит на старших, когда они должны защищать младших, когда они должны быть для них опорой, когда они должны вести их за собой, даже если сами боятся, даже если сами не знают, что будет завтра, даже если сами сомневаются в себе. Он вспомнил, как Степан пришёл к нему в тот день, когда война ещё не началась, но уже стояла на пороге, как он смотрел на него с надеждой и тревогой, как он просил взять его с собой, как он говорил, что хочет защищать свою страну, свою землю, свою веру, свою семью. Он вспомнил, как он согласился, как он обещал быть рядом с ним, как он обещал, что они пройдут через всё это вместе, что они вернутся домой, что они выживут, что они победят.

- Степан, - тихо сказал он, и его голос был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой, та вера, которая не давала ему упасть духом, та вера, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии, - просыпайся. Мы скоро приедем. Нас ждёт война. Нас ждёт то, чего мы так боялись и к чему мы так готовились. Нас ждёт наша судьба, наша история, наша вечность.

Степан открыл глаза, и в них, когда он посмотрел на Александра, была та смесь страха и надежды, которая бывает у молодых, когда они идут на войну в первый раз, когда они не знают, что ждёт их впереди, но знают, что они должны идти, потому что иначе нельзя, потому что их страна зовёт их, потому что их вера зовёт их, потому что их долг зовёт их:

- Мы уже приехали, дядя? Мы уже на месте? Мы уже там, где стреляют, где убивают, где воюют, где умирают, где побеждают, где теряют, где находят, где помнят, где забывают?

- Скоро, - ответил Александр, и его голос был ровным, как у человека, который знает, что должен быть сильным для других, даже если ему самому страшно, даже если его сердце сжимается от того, что он видит и чувствует, - скоро мы будем на месте. Скоро мы увидим то, что нам предстоит. Мы должны быть готовы, Степан. Мы должны быть готовы ко всему, что нас ждёт впереди, ко всему, что может случиться, ко всему, что может выпасть на нашу долю. Мы не знаем, что будет завтра, мы не знаем, увидим ли мы своих близких снова, мы не знаем, вернёмся ли мы живыми, но мы знаем одно: мы идём защищать нашу страну, нашу землю, нашу веру, наши семьи. И это единственное, что имеет значение, это единственное, что имеет смысл, это единственное, что останется с нами, даже когда всё остальное уйдёт.

Поезд замедлял ход. За окном уже не было полей и лесов - были разрушенные здания, обгоревшие деревья, воронки от снарядов, которые, как чёрные раны, зияли на земле, напоминая о том, что здесь уже прошла война, что здесь уже была смерть, что здесь уже были страдания, что здесь уже были слёзы и молитвы, что здесь уже были те, кто не вернулся, и те, кто остался ждать, и те, кто верил и надеялся, и те, кто любил и помнил. Люди в вагоне зашевелились, заговорили, и их голоса, смешанные со стуком колёс, создавали ту особую, тревожную атмосферу, которая бывает в местах, где люди въезжают в зону боевых действий, где они уже видят следы войны, где они уже чувствуют её дыхание, где они уже знают, что их жизнь изменилась навсегда, что они уже никогда не будут теми, кем были минуту назад.

Кто-то перекрестился, и его рука, дрожащая и уверенная, коснулась лба, груди и плеч, передавая ему ту веру, которая была его опорой, ту веру, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии. Кто-то заплакал, и его слёзы, горячие и солёные, падали на грязный пол вагона, оставляя тёмные пятна. Кто-то просто стоял молча, глядя в окно, и его глаза, пустые и неподвижные, смотрели на этот пейзаж, который уже не был мирным, который уже был разрушен и искалечен войной, и в этих глазах была та пустота, которая бывает у людей, когда они видят то, что не должны видеть, когда они понимают, что их мир рухнул, и что они уже никогда не будут теми, кем были раньше.

Александр подошёл к открытой двери вагона и выглянул наружу. Воздух был горячим, сухим, пахло гарью, пылью и чем-то ещё, что он не мог определить, но что делало каждый вдох похожим на глоток воды из грязной, стоячей лужи - необходимо, но противно, как тот глоток, который ты делаешь, когда больше нет сил, когда ты понимаешь, что это - единственное, что может спасти тебя, даже если это отвратительно, даже если это приносит боль, даже если это напоминает тебе о том, что ты уже не там, где был раньше, что ты уже не тот, кем был вчера. Вдалеке, за горизонтом, слышался тот глухой, непрерывный гул, который нельзя было спутать ни с чем - ни с грозой, ни с трамваем, ни с заводским гудком. Это был гул артиллерийской канонады, той канонады, которая уже гремела на фронте, которая уже уносила жизни, которая уже меняла судьбы, которая уже переписывала историю кровью и страданиями.

- Мы на месте, - сказал он, и его голос был тих, но в нём слышалась та решимость, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью, - мы приехали. Здесь начинается война. Здесь начинается наша судьба. Здесь начинается наша история. Здесь начинается наша вечность.

Степан подошёл к нему и встал рядом. Его лицо было бледным, с той болезненной бледностью, которая бывает у людей, когда они видят то, что меняет их жизнь навсегда, когда они понимают, что их мир рухнул, и что они уже никогда не будут теми, кем были минуту назад, но в глазах его была та решимость, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью:

- Я готов, дядя, - сказал он, и его голос был твёрд, хотя в нём слышалась та дрожь, которую он не мог скрыть, - я готов идти до конца, как ты учил меня, как учили нас наши предки, как велит нам наша вера, как велит нам наш долг перед Богом и перед Россией. Я готов, дядя, я готов.