Ученик Заступник 1.0.

Самое неприятное открытие ждало его в медицинском заключении. Анфиса Петровна Талызина страдала тяжёлой грудной жабой. Врач писал: «При любом волнении возможен летальный исход. Рекомендуется полный покой и устранение от судебных разбирательств». Но сестра и её муж не только не устранили её от дела - они фактически заставляли её подписывать бумаги, ездить в суд, давать показания. Каждое заседание могло стать для неё последним.

Зарецкий сжал кулаки. Он представил себе эту старую женщину: больную, усталую, одинокую. У неё не было детей. Муж умер. Единственное, что у неё осталось, - усадьба, где они прожили вместе тридцать лет. И теперь чужие люди, прикрываясь её именем, пытались отсудить эту усадьбу, рискуя её жизнью.

Он записал: «Талызины. 1. Опросить вдову лично, без сестры и её мужа. 2. Узнать, чего хочет она сама, а не её окружение. 3. Проверить метрики саратовского племянника - возможно, они поддельные. 4. Поднять вопрос о медицинском заключении - может ли вдова участвовать в процессе. 5. Если нет - требовать переноса дела до её выздоровления или передачи прав законному представителю». Это был рискованный шаг: формально сестра и была законным представителем. Но Зарецкий подозревал, что в случае смерти вдовы сестра с мужем тут же откажутся от иска, получив от племянника отступные. А значит, их интерес - не в победе, а в затягивании дела.

Он закрыл вторую папку и некоторое время сидел неподвижно. Оба дела, такие разные, сходились в одном: за формальными бумагами, за векселями и метриками стояли живые люди. И каждый из них - со своей правдой, своей корыстью или своей болью. Понять это было первым шагом. Вторым - решить, как действовать.

Он вспомнил слова Плевако: «Если вы научитесь видеть человека за векселями - вы станете адвокатом». Кажется, он начинал понимать.

Вечер наступил незаметно. Зарецкий просидел над бумагами до темноты, пока секретарь не заглянул в приёмную и не сказал с лёгким удивлением:

- Господин Зарецкий, вы бы шли домой. Или в свою каморку. Уже девятый час.

- Да-да, сейчас.

Он собрал бумаги, отнёс папки в кабинет Плевако и ушёл в свою каморку. Там, при свете сальной свечи, он раскрыл тетрадь и долго сидел, глядя на чистую страницу. Мысли теснились, перебивая друг друга.

Наконец он обмакнул перо и начал писать - медленно, тщательно, как будто вырезал буквы на камне.

«Три дела - три урока.

Дело Селиванова: банкротство. Урок: за бумагами стоят не просто цифры, а люди, которые рисковали, ошибались, хитрили. Адвокат должен видеть не только статьи закона, но и человеческую мотивацию. Кто стоит за кредитором? Чего он хочет на самом деле? Ливенсон, судя по подложной закладной, - махинатор, который пытается обмануть суд. Гусев - мелкий лавочник, для которого триста рублей - вопрос выживания. Сам Селиванов - возможно, не мошенник, а неудачник, раздавленный конкуренцией. Правда где-то посередине, и найти её можно только через факты.

Дело Талызиных: наследство. Урок: за спором двух сторон часто скрываются интересы третьих. Сестра вдовы, муж сестры - они не фигурируют в иске, но именно они диктуют стратегию. Адвокат должен видеть скрытых игроков. И уметь отличать, чего хочет клиент, от того, чего хотят за его спиной. Анфиса Петровна, возможно, хочет просто умереть в своём доме, в покое. Но её покой приносят в жертву чужой корысти. Это не правовой вопрос - это человеческая трагедия.

Дело Марфы Никитиной: кража. Урок: формальное - часто пустое. Самовар стоил тридцать копеек. Кража есть кража - но дух закона требует учитывать соразмерность. Нельзя судить голодного так же, как сытого вора. Суд мы выиграли. Теперь нужно проследить, чтобы решение не обжаловали, и помочь с возвратом детей в школу. Это не адвокатская работа - это просто человеческая обязанность.

Общий вывод: адвокат - не судья и не исповедник. Он - переводчик. С языка фактов, цифр, статей, параграфов - на язык человеческих судеб. И наоборот: он переводит человеческую боль на язык, понятный суду. Без этого перевода правосудие слепо.

И ещё один урок, не записанный, но самый важный: Плевако дал мне три дела не просто так. Он хотел, чтобы я сам увидел разницу между формальным и настоящим. Между векселем и самоваром. Между процентом и детским кашлем. Между чужой корыстью и чужой бедой. И я увидел.

Теперь осталось не растерять это понимание, когда придёт усталость. А она придёт».

Он перечитал написанное, аккуратно промокнул чернила и закрыл тетрадь. За окном, в морозной ночи, гудела Москва. Где-то далеко, в подвале на Хитровке, спала Марфа с детьми - теперь уже не в страхе перед тюрьмой, а с надеждой на будущее. Где-то в Замоскворечье, в пустом доме с опечатанными дверями, перебирал остатки товаров разорившийся Селиванов. Где-то в усадьбе под Тверью, у камина, сидела старая Талызина, не подозревая, что её жизнь - разменная монета в чужой игре.

Он знал о них теперь. И это знание не давало покоя.

Зарецкий задул свечу, разделся, лёг на жёсткую койку. Но сон не шёл. Он думал о том, что завтра ему предстоит принимать решения: по Селиванову - ходатайствовать о проверке закладной, по Талызиным - искать встречи с вдовой. Это были серьёзные шаги, и каждый из них мог иметь последствия. Ливенсон, узнав о ходатайстве, наверняка попытается надавить - через судью, через приставов, через подставных свидетелей. Сестра Талызиной, если заподозрит неладное, может вовсе изолировать старуху. А у Зарецкого не было ни опыта, ни связей, ни поддержки - только уроки Плевако и собственная тетрадь.

Он усмехнулся в темноте. Когда он шёл к Плевако, он думал, что адвокатура - это речи, пафос, скамья присяжных и благодарные слёзы оправданных. А оказалось, что это - пыльные папки, ночные бдения, таблицы, сверки дат, поиск свидетелей, усталость до рези в глазах. И он не был разочарован. Наоборот - именно эта черновая работа казалась ему настоящей, достойной.

Утром его разбудил стук в дверь. Он поднялся, накинул шинель, открыл. На пороге стоял Плевако со своей неизменной чашкой, от которой поднимался пар.

- Доброе утро, Зарецкий. Разобрались? - спросил он без приветствия.

- Разобрался, Фёдор Никифорович.

- И каков вывод?

Зарецкий на мгновение задумался, а потом ответил словами из своей тетради:

- Адвокат - переводчик с языка фактов на язык человеческих судеб. И наоборот.

Плевако поднял брови. Он явно не ожидал такой формулировки. Потом медленно, едва заметно улыбнулся в бороду.

- Запомните эту фразу, Зарецкий. Она стоит трёх лет университета. Можете записать в свою тетрадь.

- Уже записал, - признался Зарецкий.

- Вот как? Ну что ж, тогда вы готовы к следующему уроку. Собирайтесь.

- Куда, Фёдор Никифорович?

- У нас сегодня игуменья.

- Игуменья? - Зарецкий удивлённо уставился на патрона.

- Настоятельница Иоанно-Предтеченского монастыря, мать Амвросия. Обвиняется в подлоге векселей на сорок тысяч рублей. Дело громкое, публика будет толпиться, газетчики придут. Будет плакать, креститься и говорить о своей святости. Не верьте ни единому слову.

- Почему вы так уверены?

Плевако посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то - то ли печаль, то ли предостережение.

- Потому что я знаю эту породу, Зарецкий. Праведники не попадают на скамью подсудимых по финансовым делам. Они вообще редко попадают на скамью. А если попадают - то либо жертвы, либо лицемеры. Разберёмся, кто она.

Он повернулся и вышел, оставив Зарецкого с ощущением, что предстоящее дело будет куда сложнее и опаснее всего, что он видел до сих пор.

Зарецкий быстро умылся, оделся, сунул тетрадь в саквояж и вышел в приёмную. На сегодня у него были записаны ещё трое посетителей, но мысли уже крутились вокруг таинственной игуменьи. Подлог векселей на сорок тысяч - это не краденый самовар за тридцать копеек. Это серьёзное преступление, за которое грозит каторга. И если Плевако прав, и мать Амвросия - лицемерка, то Зарецкому предстоит увидеть, как его патрон будет срывать маску с человека, прикрывающегося именем Бога. Это будет урок совсем иного рода - не о сострадании, а о разоблачении лжи.

А если Плевако ошибается? Если игуменья действительно невиновна? Тогда защита будет трудной вдвойне: против неё - не только обвинение, но и предубеждение даже собственного адвоката.

Зарецкий встряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Сначала - посетители. Потом - бумаги по Селиванову и Талызиным. А вечером - подготовка к процессу игуменьи. День обещал быть долгим.

Он сел за стол, поправил стопку бумаг и крикнул секретарю:

- Приглашайте первого!

Работа продолжалась.

Глава 4. Дело игуменьи

Судебное заседание по делу настоятельницы Иоанно-Предтеченского монастыря игуменьи Амвросии было назначено на десять часов утра в здании Московского окружного суда на Кремлёвской набережной. Уже к девяти у подъезда толпился народ - дело обещало быть громким. Сорок тысяч рублей подложных векселей, монастырская казна, высокие духовные покровители, имя Плевако в качестве защитника - всё это будоражило московскую публику. Газетчики сновали в толпе с блокнотами, вынюхивая детали. Дамы в шляпках обсуждали скандал в полголоса. Студенты-юристы пришли поучиться у мэтра.

Зарецкий прибыл вместе с Плевако в наёмном экипаже. Всю дорогу патрон молчал, глядя в окно на заснеженную Москву, и только у самого здания суда произнёс, не оборачиваясь:

- Сегодня вы - наблюдатель, Зарецкий. Ни слова без моего разрешения. Смотрите, слушайте, запоминайте. Это не солдатка. Здесь другие ставки. Сорок тысяч - это вам не самовар за тридцать копеек. Здесь пахнет каторгой. А для монахини каторга - это смерть.

Зарецкий кивнул. Сердце билось чаще обычного. Он достал из саквояжа тетрадь - ту самую, с ночными записями, - и приготовился фиксировать всё, что увидит и услышит.

Зал был полон. Высокие окна с матовыми стёклами пропускали тусклый ноябрьский свет. Дубовые скамьи для публики скрипели под тяжестью зрителей. На возвышении - стол судьи, покрытый зелёным сукном, за ним - кресло с высокой спинкой и государственный герб. Слева - скамья присяжных, двенадцать человек: купцы, мещане, один дворянин, два крестьянина. Справа - место прокурора. И в центре, напротив судьи, - скамья подсудимых.

Когда ввели игуменью Амвросию, в зале наступила такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи в люстрах. Зарецкий увидел её и на мгновение забыл обо всём.

Игуменья оказалась совсем не такой, какой он её представлял. Никакой суровости, никакого фанатичного блеска в глазах. Это была женщина лет пятидесяти, невысокая, с мягкими чертами лица и кроткими голубыми глазами. Одета она была не в арестантское платье, а в чёрное монашеское облачение - рясу и клобук, который она сняла, войдя в зал, и теперь держала в руках. Светлые, почти седые волосы были аккуратно убраны под апостольник. Лицо бледное, с лёгким румянцем на скулах - не от косметики, а от волнения. Она шла мелкими шагами, опустив глаза, и только раз подняла их, обведя зал взглядом, полным такой искренней печали, что Зарецкий почувствовал, как у него самого сжимается горло.

- Смотрите на пальцы, - чуть слышно шепнул Плевако, наклонившись к его уху.

Зарецкий посмотрел. Пальцы игуменьи, сжимавшие край апостольника, были тонкие, белые, с аккуратно подстриженными ногтями. Но на подушечках большого и указательного пальцев правой руки он разглядел синеватые пятна - въевшиеся чернила. Монахиня, которая, по её собственным словам, «никогда не прикасалась к мирским бумагам», имела характерные следы писчей работы.

Судья, пожилой статский советник с седыми бакенбардами и усталым лицом, открыл заседание. Секретарь зачитал обвинительное заключение. Суть дела была такова: в Иоанно-Предтеченском монастыре в течение трёх лет происходили финансовые махинации с векселями. Якобы от имени монастыря выписывались долговые обязательства на крупные суммы, которые затем учитывались в банках, а деньги исчезали. Общая сумма ущерба составляла сорок две тысячи рублей. Следствие установило, что подписи на векселях были поддельными, а бланки - крадеными из канцелярии епархиального управления. Главной обвиняемой проходила игуменья Амвросия, в миру - дворянка Анастасия Павловна Верховцева.

Прокурор, молодой товарищ прокурора Московской судебной палаты, был тот самый красавец с университетским значком и перстнем на мизинце, который выступал по делу Марфы. Зарецкий узнал его сразу и внутренне напрягся. Тот говорил теперь ещё увереннее, ещё напористее - видимо, громкое дело давало ему шанс выслужиться.

- Господа присяжные заседатели! - начал он звучным, хорошо поставленным голосом. - Перед вами не просто дело о подлоге. Перед вами - дело о поругании святыни. Женщина, облечённая высоким духовным саном, которой доверены были и души, и средства обители, использовала своё положение для личного обогащения. Под рясой, под клобуком, под личиной благочестия скрывалась хитрая и расчётливая преступница. Мы докажем, что векселя подделывались лично игуменьей Амвросией. Мы докажем, что деньги уходили на её личные нужды. Мы докажем, что она действовала не одна, а в сговоре с лицами, которых следствию ещё предстоит установить. И мы призовём её к ответу - перед законом и перед Богом!

Прокурор говорил ещё долго, минут сорок, зачитывая выдержки из бухгалтерских книг, показания свидетелей, заключения экспертов-почерковедов. Публика слушала затаив дыхание. Игуменья сидела неподвижно, опустив голову, и только пальцы её, те самые, с синими пятнами, мелко дрожали, перебирая край апостольника.

Когда прокурор закончил, судья предоставил слово защите. Плевако поднялся. Он не спешил, поправил жилет, оглядел присяжных - не всех сразу, а каждого по очереди, - и начал говорить. Голос его звучал негромко, почти буднично.

- Господа присяжные, я не буду спорить с господином прокурором. Он блестяще изложил обвинение. Факты, им приведённые, на первый взгляд, неопровержимы. Действительно, векселя подложные. Действительно, бланки украдены из епархиальной канцелярии. Действительно, ущерб составляет более сорока тысяч рублей. Всё это так. Но я прошу вас задать один вопрос: кто именно совершил это преступление? И здесь, господа, я вынужден разойтись с обвинением. Я утверждаю, что мать Амвросия - не преступница. Она - жертва.