Велес Балтийский кот

Посвящается

Любе, хозяйке со сметаной

Ты приходила, когда он уезжал. Ты пахла пирожками, и ты никогда не наступала мне на хвост. Ты называла меня «принц». Я вылизывал блюдце до блеска, а ты сидела рядом и вязала.

Теперь я живу у моря. Здесь другая жизнь, другой дом, и есть сыр. Но я помню твою сметану. Я помню тебя.

Твой Велес.

От автора, который не человек

Эту книгу написал я, Велес.

Британский голубой кот, потомственный аристократ, охотник на воробьёв, покоритель умных домов, главный специалист по мороженому в этой квартире и единственный, кто знает, где Иван прячет сыр. Человек, которого вы называете «Иван», всего лишь записывал. Плохо записывал, кстати. Вечно путал, где я сидел, как орал и сколько кусочков сыра мне дали. Пришлось переписывать половину глав и кусать его за палец. После третьего укуса он стал внимательнее.

Вы, наверное, думаете, что эта книга о коте. Ошибаетесь. Эта книга о вас. О людях, которые уходят и возвращаются. Которые оставляют сметану в холодильнике и забывают закрыть дверь. Которые показывают кулак, но никогда не бьют. Которые называют тебя «боец», когда ты врезался в окно, пытаясь поймать воробья. Которые везут тебя за тридевять земель, потому что так надо, а потом стоят под душем, пока ты орёшь на весь дом, и улыбаются.

Я рассказал свою историю не потому, что она особенная. Таких котов, как я, тысячи. Мы живём в ваших домах, спим на ваших подушках, ждём вас у двери. Мы видим, как вы плачете по ночам, когда думаете, что мы спим. Как смеётесь, когда никто не видит. Как возвращаетесь уставшие и всё равно находите силы надеть перчатку и дать нам бой. Мы знаем вас лучше, чем вы сами. Потому что мы смотрим на вас снизу вверх, а вы на нас – сверху вниз. И только так можно увидеть всё, что скрыто.

Если вы прочитали эту книгу до конца – значит, вам не чужда кошачья мудрость. А она проста. Жди. Терпи. Верь. И иногда – вылизывай лапу, даже если всё вокруг рушится. Это помогает. Не спрашивайте почему. Просто попробуйте.

Я хотел бы поблагодарить всех, кто сделал эту книгу возможной. Любу – за сметану и за то, что называла меня «принц». Ирину – за сыр и за то, что она ждала, когда я приму её. Друзей Ивана – за то, что терпели мой контроль территории. Робби – за то, что всегда выезжал покататься, даже когда был занят. Умный дом – за то, что запомнил моё имя для робота-пылесоса. И, конечно, Ивана. Моего человека. Который пришёл в питомник, взял меня на руки и сказал: «Будет Велес». Который кормил меня не сухомяткой, а настоящей едой. Который показывал кулак, но никогда не бил. Который вёз меня через всю страну, прятал под курткой и давал мороженое даже в самые трудные дни. Который научил меня ждать.

Теперь я живу у моря. Здесь пахнет солью, а не пирожками. Здесь другой дом, другой сыр, другой ритуал. Но я помню. Помню нашу старую квартиру, балкон на семнадцатом этаже, воробьёв, которые дразнили меня. Помню, как мы ели мороженое на диване, как играли в перчатку, как я орал, а он смеялся. Помню Любу. Я помню всё. Потому что я – кот. А коты помнят.

Если когда-нибудь вам встретится кот, который смотрит на вас жёлтыми глазами и медленно моргает – знайте, он говорит вам «я тебя люблю». Если кот трётся об ваши ноги – он оставляет свой запах, чтобы другие знали: вы его. Если кот орёт, когда вы едите мороженое – он не просит, он требует. Потому что это его ритуал, и вы не смеете его нарушать.

А теперь я пойду. Иван уже открыл холодильник, пахнет мороженым. Ритуал ждёт. Ирина достаёт сыр. Скоро они сядут на диван, я лягу между ними, и умный дом включит тихую музыку. За окном будет шуметь море. И это будет правильно. Потому что дом – это не стены. Дом – это люди, которые рядом. Даже если один из них – кот.

С уважением и лёгким шипением,

Велес, принц, лев, хвостик и просто кот.

P.S. Если вы думаете, что это конец, – вы ошибаетесь. История вечна. Берегите своих котов. И не закрывайте дверь. Мы всё контролируем.

Глава 1. Коробка, машина и место с чужими запахами

То утро началось неоднозначно.

Я проснулся от того, что Иван ходил по квартире быстрее обычного. Не той медленной, тяжёлой походкой, которая была у него после того, как Люба ушла, а новой, собранной, деловой. Он открывал шкафы, закрывал, что-то доставал, перекладывал. Я лежал на кровати, щурился на свет, который пробивался сквозь жалюзи, и пытался понять, что происходит.

Пахло по-другому. Не так, как в обычные дни, когда он собирался на работу. В воздухе было что-то новое, тревожное, но в этой тревоге чувствовалось ожидание. Как перед дорогой. Только эта дорога была не похожа на те, когда он уезжал в командировки на месяц. Она была другой. Окончательной, что ли.

Я спрыгнул с кровати, потянулся, зевнул и пошёл на кухню. Иван стоял у холодильника, доставал продукты. На столе уже стояла моя миска, но еды в ней не было. Я сел рядом, посмотрел на него снизу вверх. Он не обращал внимания, продолжал что-то искать на полках.

– Сегодня едем, Велес, – сказал он наконец, оборачиваясь. – В Калининград. Насовсем.

Я не понял слова «насовсем». Я знал, что он иногда уезжает и возвращается. Но в его голосе не было обещания вернуться. Он говорил так, будто мы уходим из этой квартиры навсегда. Я забеспокоился, подошёл к нему, ткнулся носом в ногу. Он наклонился, погладил меня.

– Не бойся, – сказал он. – Я с тобой. Мы вместе.

Я хотел верить. Но в его глазах я видел ту же тревогу, что чувствовал в воздухе.

Потом я увидел переноску.

Она стояла в коридоре, открытая, как огромная пасть зверя. Я замер. Переноска. Моя старая врагиня. Та, в которой меня трясло в машине, когда он вёз меня из питомника. Та, в которой я ездил к ветеринару, где меня кололи иголками. Я зашипел, отступил на два шага, прижал уши.

– Велес, – сказал Иван, заметив мою реакцию. – Не надо. Это ненадолго. Посидишь в переноске, потом сядем в машину, потом в самолёт, и всё.

Я не слушал. Я смотрел на переноску, и вся моя шерсть вставала дыбом. Нет. Ни за что. Я развернулся и побежал в спальню. Запрыгнул на шкаф – туда, где он не мог меня достать. Сел, выгнул спину, зашипел на всякий случай. Пусть знает.

Иван пришёл, посмотрел на меня снизу вверх.

– Слезай, – сказал он.

Я не слез. Я сидел на шкафу, смотрел на него, и всё моё тело говорило: нет. Не пойду. Не полезу. Не заставляй.

Он вздохнул, ушёл. Я думал, что он оставит меня в покое. Я думал, что, может быть, он передумает. Я ошибался.

Через десять минут он вернулся. В руке у него было что-то маленькое, белое, завёрнутое в бумагу. Я насторожился. Он развернул бумагу, и в воздухе поплыл знакомый, родной, предательский запах.

Мороженое.

Я дёрнул ухом. Он откусил вафлю. Я смотрел, как он жуёт, как облизывает мороженое, как белая масса тает у него на губах. Потом он отломил маленький кусочек вафли, провёл им по белому столбику, набирая мороженое, и протянул в мою сторону.

– Ну, иди, – сказал он. – Последнее мороженое в этой квартире.

Я смотрел на кусочек вафли с мороженым. Я смотрел на переноску, которая ждала в коридоре. Я боролся сам с собой. Мороженое пахло так, что у меня потекли слюнки. Но переноска… переноска была переноской. Она пахла страхом и предательством.

– Я не буду тебя обманывать, – сказал Иван. – Переноска нужна. Мы едем далеко. Сначала на машине, потом в аэропорт, потом на самолёте. Без переноски нельзя. Но после всего этого будет новый дом. И мороженое. Много мороженого. Обещаю.

Я смотрел на него. Он держал кусочек вафли, и его рука не двигалась. Он ждал. Я не выдержал. Голод и любовь к мороженому оказались сильнее страха. Я спрыгнул со шкафа, подбежал, слизал белую массу. Вафлю вернул. Он отломил ещё кусочек, опять набрал мороженого, протянул. Я слизал. Потом ещё. Потом ещё.

А потом он быстро схватил меня за шкирку.

Я зашипел, дёрнулся, выпустил когти, но было поздно. Он уже нёс меня в коридор, прижимая к груди, чтобы я не царапался. Я вырывался, извивался, но он держал крепко. Переноска была открыта. Он засунул меня внутрь, и дверца закрылась с тихим щелчком.

Я заорал. Я бил лапами по пластику, царапал, кусал, тряс прутья. Переноска качалась, но не открывалась. Он поставил её на пол и сел рядом.

– Тихо, – сказал он. – Всё будет хорошо.

Я не верил. Я сидел в переноске, злой, обиженный, преданный. Он выманил меня мороженым! Он использовал наш священный ритуал против меня! Это было подло. Это было нечестно. Я зашипел на него сквозь пластик, выпустил все когти.

– Я знаю, ты злишься, – сказал он, глядя на меня через прозрачную стенку. – Но по-другому было нельзя. Ты бы сам не залез. А нам нужно ехать.

Он был прав. Я бы не залез. Но это не делало его поступок правильным.

Я отвернулся, забился в угол переноски и решил больше никогда не смотреть на него. Пусть знает. Пусть мучается. Я – аристократ, меня нельзя так обманывать.

Он вздохнул, поднял переноску. Я почувствовал, как она качнулась, и мы поехали. Сначала лифт – я ненавидел лифт, эту металлическую коробку, которая двигается сама по себе, – потом подъезд, потом дверь, потом улица.

Я сидел в углу, смотрел в пол, но краем глаза видел мелькающие тени. Машины, дома, деревья. Всё, как в тот первый раз, когда он вёз меня из питомника. Только теперь я был не маленьким испуганным котёнком. Я был взрослым котом, потомственным аристократом, львом. Я не должен бояться. Я не должен пищать.

Но мне было страшно.

Переноску поставили на что-то твёрдое. Я услышал, как открылась дверца машины, как Иван сел на водительское место. Потом двигатель заурчал, и мы поехали.

Дорога была долгой. Я потерял счёт времени. Переноска стояла на заднем сиденье, и меня бросало из стороны в сторону на каждом повороте. Я пытался удержаться, цепляясь когтями за пластик, но всё равно скатывался в угол. Я закрыл глаза и постарался не думать о том, что будет дальше.

Иногда Иван останавливался. Я слышал, как он выходит, как открывает дверь, как говорит с кем-то. Потом машина ехала дальше. Один раз он открыл переноску, сунул руку внутрь, погладил меня. Я не отозвался. Я был зол. Он вздохнул, закрыл переноску.

– Долго ещё, – сказал он. – Потерпи.

Я терпел. Я терпел, как умел. Я вспоминал нашу квартиру, балкон, воробьёв, Робби, который ездил по коридору. Я вспоминал, как мы ели мороженое на диване, как играли в перчатку. Я вспоминал Любу, которая приносила сметану. Мне стало грустно. Я вдруг понял, что, может быть, больше никогда не увижу эту квартиру. Не увижу балкон, где прилетала ласточка. Не увижу дверь, за которой она выходила.

Я замер. Это было странное чувство – прощание с местом, которое было моим домом. Я вдыхал запах переноски, который смешивался с запахами машины, и понимал, что запах нашей квартиры исчезает. Остаётся только в памяти.

Машина остановилась в последний раз. Я услышал, как заглох двигатель, как открылась дверца. Потом переноску вытащили, и я увидел, что мы стоим около большого здания. Огромного. Стеклянного, прозрачного, внутри которого ходили люди. Много людей. Они двигались быстро, тащили за собой сумки на колёсиках, говорили громко, смеялись. Запахи были чужими – бензин, еда, духи, пластик, металл.

– Аэропорт, – сказал Иван, поднимая переноску. – Здесь сядем в самолёт.

Аэропорт. Я не знал, что это, но чувствовал, что это место, где люди прощаются. Я видел, как одни обнимались, другие махали руками, третьи уходили в стеклянные трубы и исчезали. Это место пахло дорогой и разлукой.

Иван нёс меня через огромный зал. Люди смотрели на переноску, некоторые улыбались, дети показывали пальцами. Я шипел на всех, кто подходил близко. Иван что-то говорил, показывал бумажки, которые он называл «билеты». Потом мы прошли через какие-то ворота, где мигали красные огни, и женщина в форме попросила поставить переноску на ленту.

– Не бойся, – сказал Иван, ставя меня на движущуюся дорожку. – Это просто проверка.

Я не понимал, что происходит. Лента двигалась, переноска ехала, и я вместе с ней. Я заорал. Я бил лапами по пластику, требовал, чтобы меня сняли. Иван шёл рядом, успокаивал, но не забирал. Потом переноска заехала в какую-то тёмную коробку, и я зажмурился от страха. Через секунду она выехала с другой стороны, и Иван снова взял её.

– Всё, – сказал он. – Молодец.

Я не был молодцом. Я был перепуганным котом, которого таскают по чужому страшному месту, и я не понимал, зачем всё это.

Мы сели в зал, где было много кресел и огромные окна. За окнами я увидел самолёты – большие, белые, с крыльями. Они стояли на бетонной площадке, и некоторые из них двигались, гудели, выезжали на дорожку. Я смотрел на них и не понимал, как эта железяка может летать. Это было выше моего понимания.

– Скоро наш рейс, – сказал Иван, садясь в кресло и ставя переноску на колени. – Потерпи ещё немного.

Я сидел в переноске, смотрел на самолёты, и внутри меня всё сжималось. Я вспомнил, как в первый раз ехал в машине, как тряслось, как я пищал, и он вытащил меня, сунул под куртку. Сейчас он не мог меня вытащить – вокруг были чужие люди, чужие запахи, чужое место. Я был один в своей пластиковой тюрьме.

– Хочешь, открою? – спросил он.

Я замер. Откроет? Здесь?

Он открыл дверцу переноски. Я не выходил. Я сидел внутри, смотрел на него, на чужие кресла вокруг, на людей, которые сидели рядом и читали книги или смотрели в телефоны. Страх держал меня внутри.

– Иди сюда, – сказал Иван, протягивая руку.

Я не двинулся.

Он вздохнул, засунул руку в переноску, взял меня и вытащил. Я вцепился в него, как в перчатку, выпустил все когти. Он охнул, но не отстранил. Прижал меня к груди, и я почувствовал его сердце. Оно билось быстрее, чем обычно.

– Тихо, – сказал он. – Я здесь. Я с тобой.

Я зарылся мордой в его куртку. В ней пахло домом. Нашим домом. Теми стенами, которые мы покинули. Теми днями, которые остались в прошлом. Я вдыхал этот запах и старался не думать о том, что будет дальше.

Мы сидели так долго. Я не смотрел по сторонам. Я чувствовал его тепло, его дыхание, его руки, которые гладили меня по спине. Иногда мимо проходили люди, некоторые смотрели, улыбались, но я не обращал внимания. Я был с ним. Это было главное.

Потом объявили что-то по громкой связи. Иван встал, посадил меня обратно в переноску. Я не сопротивлялся. Я был слишком уставшим, чтобы сопротивляться. Он закрыл дверцу, поднял переноску и понёс меня куда-то.

– На посадку, – сказал он. – Сейчас сядем в самолёт.

Я не знал, что значит «посадка». Я знал только, что мы идём к одному из тех белых гигантов, которые стояли за стеклом. Мы прошли через длинный коридор, потом оказались внутри. Я почувствовал, как запахи изменились – стало тесно, душно, пахло металлом и чужими людьми. Переноску поставили рядом с креслом, и Иван сел рядом.

– Всё, – сказал он. – Мы в самолёте. Скоро полетим.

Я смотрел на него сквозь пластик. Он выглядел уставшим, но спокойным. Он посмотрел на меня, улыбнулся.

– Ты молодец, Велес. Выдержал.

Я не выдержал. Я просто вцепился в него, когда он меня вытащил, и не отпускал. Но он, кажется, считал это подвигом.

Самолёт начал двигаться. Я почувствовал лёгкий толчок, потом вибрацию, которая стала сильнее. Я вцепился когтями в дно переноски. Иван открыл дверцу, засунул руку внутрь, положил её на меня. Я прижался к его ладони, чувствуя тепло, и мне стало чуть легче.

Гул нарастал. Самолёт разгонялся, трясся, и я думал, что это никогда не кончится. А потом тряска прекратилась. Гул стал тише, ровнее. Мы оторвались от земли.

Я открыл глаза. Иван смотрел на меня.

– Мы летим, – сказал он. – Всё позади. Я не знал, что значит «всё позади». Что мы летим куда-то, где всё будет по-другому.

Я зажмурился и постарался заснуть.

Глава 2. Как я летел самолётом

Самолёт оторвался от земли, и я понял, что назад дороги нет.

Я сидел в переноске, прижавшись к её стенке, и чувствовал, как подо мной что-то гудит, вибрирует, живёт своей огромной железной жизнью. Иван открыл дверцу, засунул руку внутрь, и я вцепился в неё, как в последнюю надежду. Его пальцы гладили мою спину, но это не помогало. Ничего не помогало.

Сначала был этот момент – когда самолёт отрывается от земли. Я не знал, что так бывает. Я думал, что машины ездят по земле, а поезда – по рельсам, а самолёты… я не знал, что они делают. Теперь я знал. Они взлетают. Они поднимаются в воздух, и земля уходит из-под лап, и ты висишь в пустоте, и только гул мотора говорит тебе, что ты ещё не упал.

Я зажмурился. Я не хотел видеть, как мир уходит вниз. Я не хотел знать, что там, за тонкой стенкой переноски, нет ничего, кроме неба. Я вцепился в руку Ивана и постарался не думать.

– Всё хорошо, – сказал он. – Мы уже летим.

Я открыл глаза. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то успокаивающее. Или он просто старался, чтобы я не видел его страха. Я чувствовал, что ему тоже страшно. Его сердце билось быстрее, чем обычно, и дыхание было неровным. Но он держался. Ради меня. Или ради себя. Я не знал.

Самолёт набрал высоту. Гул стал ровным, монотонным, как у Робби, когда он ездил по коридору, только в сто раз громче. В салоне зажёгся свет, и стюардессы начали ходить между креслами. Они улыбались, что-то спрашивали, раздавали еду. Запахи поплыли по салону – кофе, булочки, горячее мясо, какой-то сладкий десерт. Мой желудок предательски заурчал.

– Хочешь есть? – спросил Иван, заметив мой взгляд.

Я хотел. Но я не мог. В переноске было тесно, вокруг было страшно, и я не понимал, как можно есть в таком месте. Я отвернулся.

Он вздохнул, достал из сумки маленький контейнер, открыл. Пахнуло курицей. Моей курицей, которую он нарезал дома, ещё в той, нашей квартире. Запах был родным, знакомым, и я не выдержал. Я потянулся к его руке, взял кусочек, съел. Потом ещё. Потом ещё.

– Молодец, – сказал он. – Ешь. Силы нужны.

Я съел всё, что он дал. Потом напился воды из маленькой бутылочки, которую он держал у моей морды. Мне стало чуть легче. Не намного, но чуть.

А потом началось самое страшное.

Я почувствовал, как уши закладывает. Сначала я не понял, что происходит. Просто звуки стали глухими, приглушёнными, как будто я оказался под водой. Я потряс головой, но ничего не изменилось. Потом появилось давление. Оно нарастало медленно, но уверенно, давило на уши, на голову, на всё тело. Я забеспокоился, начал вертеть головой, тереться о стенки переноски.

– Что, закладывает? – спросил Иван.

Я не ответил. Я не мог. Давление становилось сильнее. Я открыл рот, попытался зевнуть, как делал иногда, когда уши чесались. Не помогло. Я начал сглатывать – тоже не помогло. Давление росло, и я чувствовал, как оно сжимает мою голову, как будто кто-то надел на меня тесный шлем и затягивает.

Я заорал. Я орал от боли, от страха, от того, что не понимал, что со мной происходит. Иван открыл переноску, вытащил меня, прижал к груди.

– Тише, тише, – сказал он. – Это давление. Самолёт набирает высоту. Сейчас пройдёт.

Я не верил. Я вцепился в него, зарылся мордой в его куртку, зажмурился. Давление давило, уши болели, и я думал, что это никогда не кончится.

А потом оно кончилось. Внезапно, как будто кто-то щёлкнул пальцами. Давление отпустило, уши прочистились, и я снова услышал ровный гул самолёта. Я облегчённо вздохнул, открыл глаза.

– Видишь? – сказал Иван, гладя меня. – Прошло.

Я посмотрел на него. Его лицо было бледным, и я понял, что ему тоже было больно. Но он не орал. Он терпел. Ради меня. Или потому, что люди умеют терпеть лучше, чем коты. Я не знал.

– Посиди у меня, – сказал он. – В переноске тесно. А здесь лучше.

Я не возражал. Я сидел у него на коленях, прижавшись к животу, и смотрел в маленькое окно рядом с нами. Там, за стеклом, было небо. Синее, бесконечное, без единого облака. А внизу, далеко-далеко, я видел землю. Она была маленькой, как игрушечная. Дороги были тонкими ниточками, дома – крошечными кубиками, реки – блестящими ленточками. Я смотрел на этот незнакомый мир и не узнавал его.

– Это облака, – сказал Иван, показывая на белые пушистые массы, которые проплывали под нами. – Мы летим выше них.

Выше облаков. Я не знал, что так бывает. Я думал, облака – это потолок мира. Оказывается, нет. За ними есть ещё что-то. Ещё больше неба. Ещё больше пустоты.

Я вдруг почувствовал себя очень маленьким. Маленьким и беспомощным, как в тот первый раз, когда меня везли из питомника. Тогда я был котёнком, и мир был огромен. Теперь я был взрослым котом, но мир оказался ещё больше. Гораздо больше.

Иван гладил меня, и я мурлыкал. Не потому, что мне было хорошо, а потому, что хотел успокоить себя. Мурлыканье помогало. Оно напоминало мне о доме, о диване, о мороженом, о тех вечерах, когда мы сидели на балконе и смотрели на закат. Всё это осталось там, внизу. А здесь, наверху, был только страх и гул мотора.

Самолёт летел дальше. Я начал привыкать к гулу, к вибрации, к тому, что вокруг чужие люди, чужие запахи. Я даже начал различать эти запахи. Рядом с нами сидела женщина с резкими духами – я чихнул, когда она проходила мимо. Сзади кто-то ел бутерброд с колбасой – запах был сильным, но неаппетитным. Где-то впереди плакал ребёнок, и этот плач напоминал мне моих братьев и сестёр, которые пищали, когда их забирали из питомника.

Я прижался к Ивану, закрыл глаза. Он накинул на меня край своей куртки, и я оказался в темноте, в тепле, в его запахе. Здесь было почти как дома. Почти.

– Поспи, – сказал он. – Три с половиной часа ещё лететь. Успеешь выспаться.

Три с половиной часа. Я не знал, сколько это. Но чувствовал, что много. Очень много.

Я попробовал уснуть. Не получалось. Гул самолёта мешал, чужие запахи мешали, давление в ушах возвращалось каждый раз, когда самолёт менял высоту. Я зевал, сглатывал, тряс головой, но боль приходила снова и снова. Иван давал мне воду, гладил, говорил что-то успокаивающее. Но это не помогало.

Я начал считать время по тому, как менялось освещение в салоне. Сначала было светло – дневной свет пробивался сквозь облака. Потом стюардессы выключили верхний свет, оставив только маленькие лампочки над креслами. Стало темно, и люди вокруг начали засыпать. Я слышал их дыхание – ровное, спокойное. Они спали. А я не мог.

Я лежал на коленях у Ивана, смотрел в окно и видел, как небо меняет цвет. Из синего стало розовым, потом оранжевым, потом тёмно-синим, почти чёрным. А внизу, где-то далеко, загорались огни. Маленькие, жёлтые, они светились в темноте, как светлячки. Я смотрел на них и думал, что, может быть, где-то там, внизу, наша новая квартира. Или та, что осталась. Или ничья.

– Скоро будем, – сказал Иван, заметив, что я смотрю. – Уже снижаемся.

Снижаемся. Я почувствовал, как самолёт наклонился, и внутри меня что-то перевернулось. Давление снова навалилось на уши, на голову, на всё тело. Я зажмурился, вцепился в Ивана. Боль была сильнее, чем при взлёте. Я заорал. Я не мог сдержаться. Мой крик, наверное, разбудил полсамолёта, но мне было всё равно.

– Терпи, терпи, – говорил Иван, гладя меня. – Уже скоро.

Я терпел. Я терпел, как умел. Я вспоминал, как терпел, когда он уезжал на месяц. Как терпел, когда ушла Люба. Как терпел, когда Юра кормил меня, а я не хотел есть. Я умею терпеть. Я – лев.

Самолёт снижался. Я чувствовал, как земля приближается, как гул мотора меняется, становится тише. За окном замелькали огни – много огней, целое море жёлтых, белых, красных точек. Я не понимал, что это, но это было красиво. Даже страшно было красиво.

Потом колёса коснулись земли.

Я почувствовал удар, потом ещё один, потом самолёт затрясся, загудел, и я испугался, что мы разобьёмся. Но Иван гладил меня и говорил: «Всё, прилетели. Мы на месте». Тряска стала тише, гул стих. Самолёт остановился.

Я открыл глаза. За окном был город. Не наш. Чужой. С другими домами, другими огнями, другим небом. Я смотрел на него и не узнавал.

– Калининград, – сказал Иван. – Наш новый дом.

Он посадил меня в переноску, закрыл дверцу. Я не сопротивлялся. Я был слишком измотан, чтобы сопротивляться. Он поднял переноску, и мы пошли к выходу.

Я сидел в своей пластиковой коробке, смотрел на чужой город, и думал о том, что где-то там, далеко, осталась наша квартира. Балкон, где прилетала ласточка. Диван, который я драл когтями. Кухня, где мы ели мороженое. Люба, которая приносила сметану.

Всё это осталось там. А здесь – ничего. Пока ничего.

Но Иван был рядом. Я слышал его шаги, его дыхание, его голос, когда он говорил с кем-то. Я чувствовал его запах – усталый, но живой. И этого было достаточно. Этого было достаточно, чтобы не бояться.