Заступник 2.0.

Предисловие ко второй книге

Когда я заканчивал первую книгу, я думал, что написал историю о становлении. О том, как молодой человек с дипломом и горячим сердцем превращается в профессионала, который умеет отличать факты от эмоций, чернила от слёз, а гордыню - от истинного сострадания. Мне казалось, что в этом и есть главная драма. Что «вырасти» - значит научиться побеждать в суде, находить нужные слова, не ломаться под давлением обстоятельств.

Я ошибался.

Первая книга закончилась тем, что Зарецкий покинул Москву. Он уехал в Грандалинск - маленький, глухой, забытый Богом и людьми уездный город, - потому что понял: помогать по одному недостаточно. Пока он спасал одного клиента, система, которую он не видел целиком, уничтожала десятки. Пока он учился быть адвокатом, кто-то строил империю на страхе и бесправии. И он решил: хватит лечить раны. Пора убирать заразу.

Эта книга - о том, что происходит с человеком, который принимает такое решение.

Вторая книга писалась тяжелее первой. Не потому, что закончились сюжеты или ослабел интерес к герою. А потому, что я сам, как автор, столкнулся с вопросом, который мучает Зарецкого на каждой странице: а что, если правда не побеждает? Что, если самый честный, самый талантливый, самый преданный делу человек проигрывает - не потому, что он слаб, а потому, что мир устроен несправедливо? Что, если сила и деньги перевешивают любые аргументы?

Эти вопросы преследовали меня всё время, пока я писал. Иногда я останавливался посреди главы, откладывал перо и смотрел в окно. За окном был обычный, современный город, но он был так похож на Грандалинск из книги. Те же чиновники, которые принимают решения, не глядя на людей. Те же судьи, которые знают исход заседания до его начала. Те же приставы, которые «теряют» протоколы. Те же нотариусы, которые заверяют подложные купчие, а потом переезжают в более престижные районы. Те же люди, которые боятся говорить правду, потому что стены имеют уши, а уши эти принадлежат тем, кто может всё отнять.

Я понял, что пишу не исторический роман. Я пишу книгу о сегодняшнем дне - просто действие перенесено в 1880-е годы, потому что так проще увидеть суть, не отвлекаясь на сиюминутные политические страсти. Коррупция, бесправие, кумовство, страх - всё это было тогда. Всё это есть сейчас. И ничего не меняется до тех пор, пока находятся люди, которые готовы молчать и терпеть.

Зарецкий - человек, который отказывается молчать. И в этом его сила. И в этом его обречённость.

Когда я дал читать черновик второй книги одному своему знакомому адвокату, он сказал: «Слишком оптимистично. В жизни всё гораздо хуже. Тетерин не проиграет. И Зарецкий не выиграет. Он либо сломается, либо погибнет, либо сам станет таким же». Я спорил. Доказывал, что в моей книге - другой сценарий. Что Зарецкий не один, что за ним идут люди, что правда рано или поздно побеждает. Адвокат смотрел на меня с жалостью: «Вы верите в сказки».

Я не знаю, верит ли Зарецкий в сказки. Думаю, нет. Он слишком много видел, слишком многих потерял, слишком часто сталкивался с предательством и равнодушием. Но он верит в то, что должен идти дальше. Что нельзя остановиться. Что если остановиться сейчас - всё, что было до этого, потеряет смысл. И эта вера, лишённая иллюзий, наверное, сильнее любой сказки.

В этой книге много поражений. Зарецкий проигрывает дело за делом - не потому, что плохо готовится, а потому, что судьи уже куплены, свидетели запуганы, документы исчезли. Он проигрывает, но встаёт. И каждый раз, когда он встаёт, к нему присоединяются новые люди. Мельник, у которого отнимают ручей. Вдова, которую выселяют из дома, где она прожила сорок лет. Солдатка, муж которой погиб на Кавказе, а пенсию «потеряли» в канцелярии. Они не герои. Они обычные люди, которые просто устали бояться.

Я думаю, это и есть главная тема второй книги. Не победа. Не поражение. А само движение. Способность не сдаваться, даже когда всё против тебя. Способность вставать после удара. Способность вести за собой других, даже когда сам не уверен, что выживешь.

Тетерин в этой книге - не просто злодей. Он - функция. Он - воплощение системы, которая перемалывает людей, не делая различий между виновными и невиновными. Он может быть добрым к своим детям, заботливым мужем, щедрым благотворителем. Это не важно. Важно то, что он делает с чужими жизнями: отнимает дома, лавки, земли, свободу, иногда - жизнь. И делает это не потому, что он монстр, а потому, что может. Потому что закон на его стороне. Потому что страх работает на него. Потому что никто не говорит «нет».

Зарецкий говорит «нет». И в этом его трагедия и его величие.

Когда я писал сцены обыска в конторе Зарецкого, я думал о том, как часто в нашей реальной жизни люди сталкиваются с тем, что «закон» оказывается дубиной в руках сильного. Как часто «проверки», «санкции», «мероприятия» - это просто способ надавить, запугать, заставить замолчать. Я не хотел делать из этого политический манифест. Я хотел показать, что чувствует человек, когда в его дом врываются люди в форме и переворачивают всё вверх дном, не объясняя причин. Когда они уходят, оставляя после себя разгром и чувство полной беспомощности. И когда оказывается, что жаловаться некуда, потому что те, кто должен защищать, - те же самые люди.

Но в книге есть и свет. Свет - это люди, которые приходят к Зарецкому, несмотря на угрозы. Это те, кто верит ему, даже когда сплетни поливают его грязью. Это те, кто идёт за ним к зданию думы, не зная, чем это кончится. Свет - это не надежда на победу. Свет - это само существование такого человека, как Зарецкий. Потому что пока есть кто-то, кто не боится, - у всех остальных есть шанс тоже перестать бояться.

Одна из самых сложных сцен для меня - разговор Зарецкого с Пелагеей Васильевной, у которой отнимают дом. Он должен сказать ей: «Я не могу вам помочь». И она принимает это. Не плачет, не кричит, не обвиняет. Она говорит: «Вы пытались. Больше, чем кто-либо другой. Этого мне достаточно». И в этот момент я понял, что Зарецкий не просто адвокат. Он - заступник. Человек, который не обещает чудес, но готов сражаться до конца. И для Пелагеи Васильевны сам факт того, что кто-то за неё сражался, уже ценность.

В первой книге Зарецкий учился быть адвокатом. Во второй он учится быть человеком, за которым идут другие. Это не так героично, как кажется. Это страшно. Тяжело. Иногда - невыносимо. Ты отвечаешь не только за себя, но и за них. За каждого, кто поверил. За каждую семью, которая поставила на тебя. И если ты проиграешь - проиграют они все.

Я не знаю, победит ли Зарецкий в третьей книге. Я ещё сам не решил. Я пишу эти строки в тот момент, когда работа над финалом только начинается. Мой герой подал документы в думу, за ним идёт толпа, враг готовит ответный удар. Что будет дальше - вопрос не только сюжета, но и моей собственной веры в то, что правда может победить силу. Может ли? Должна ли? Или это только красивые слова для тех, кто не видел, как умирают хорошие люди, а плохие продолжают править?

Я не знаю ответа. Но я знаю, что пока я пишу - Зарецкий жив. Он борется. Он не сдаётся. И это, наверное, самое главное.

Читатель, который взял в руки эту книгу, наверное, ждёт от неё того же, что и от первой: захватывающих судебных драм, остроумных речей, неожиданных поворотов. Я должен предупредить: вторая книга - другая. Здесь меньше судов и больше улиц. Здесь меньше побед и больше поражений. Здесь герой не всегда знает, что делать. Иногда он просто сидит в своей конторе, смотрит на огонь свечи и чувствует, что мир рушится. И в эти моменты он не герой. Он просто человек, который взял на себя слишком много. И это, наверное, самое честное, что я могу о нём сказать.

Но если вы дочитали первую книгу до конца - вы, наверное, уже полюбили Зарецкого. Полюбили его упрямство, его веру в справедливость, его способность ошибаться и вставать. Во второй книге он ошибается чаще. Он проигрывает чаще. Но он всё так же встаёт. И если это не вызывает уважения - я не знаю, что может его вызвать.

Приятного (хотя слово «приятного» здесь, наверное, не совсем уместно) чтения.

Анатолий Шигапов

Глава 1. Чужой

Грандалинск был городом двух половин. Центр - Соборная площадь, каменные дома, фонари, чисто выметенные тротуары, городовые на каждом углу. Там стояло здание городской думы с колоннами и лепниной, там же - окружной суд, губернское правление, нотариальные конторы, лучшие адвокаты города. Там жил тот, кого здесь не называли по имени.

Окраины - Восточная, Западная, Южная слободы - были другим миром. Деревянные дома в три окна, покосившиеся заборы, грязь на улицах даже в сухую погоду, редкие фонари, которые не зажигали по ночам, потому что не на что было покупать керосин. Здесь жили рабочие суконной фабрики, мелкие лавочники, вдовы, солдатки, отставные солдаты, нищие. Здесь никто не держал вывесок, потому что вывеска - это налог. Здесь люди боялись говорить громко, потому что стены имели уши. Уши, которые принадлежали одному человеку.

Зарецкий выбрал Восточную слободу.

В центре ему было не место. В центре адвокаты были на жалованье у тех, кто правил городом, - и он не собирался становиться одним из них. А на окраинах не было ни одного адвоката. Ни одного человека с дипломом, который мог бы написать жалобу, разобрать бумаги, объяснить, что такое срок исковой давности и чем отличается доверенность от поручительства. Люди здесь судились редко - не потому, что не было поводов, а потому, что не к кому было идти. И если судились - проигрывали. Потому что у другой стороны были деньги, связи и адвокаты из центра.

Он снял комнату в доме вдовы Травиной - той самой, у которой квартировал с первого дня. Дом стоял на отшибе, у самого леса, окружённый чахлым садом. Вдова Травина, пожилая женщина с усталым, но добрым лицом и аккуратно уложенными седыми волосами, смотрела на него с тревогой.

- Александр Александрович, вы тут контору открываете? - спросила она, подавая чай.

- Открываю, Аграфена Ивановна.

- А кто к вам ходить-то будет? У нас народ бедный. Денег нет.

- Я буду бесплатно брать. За тех, у кого нет денег - бесплатно.

- Бесплатно... - она покачала головой. - А на что жить-то?

- На что-нибудь да найдётся. - Он улыбнулся. - Не пропаду.

Она вздохнула, но спорить не стала. Чужой человек, приезжий, - что с него взять? Сделает по-своему, обожжётся и уедет обратно в Москву, к своему знаменитому Плевако. Так думали многие. Так говорили соседи, когда узнали, что на Восточном околотке открывается адвокатская контора. «Приезжий». «Московский выскочка». «Проживёт месяц-другой и уедет». «Нечего ему у нас делать».

Комнату, которую он отвёл под контору, вдове Травиной пришлось освободить от хлама: старый сундук, сломанный стул, груда тряпья, которую покойный муж собирал, но так и не использовал. Зарецкий сам вынес всё на помойку, вымел пол, вымыл окна. Печку протопил, чтобы высушить стены. Стол поставил - простой, деревянный, крытый клеёнкой, купленный за полтинник на толкучке. Два стула - один для него, второй для клиента. На стене - диплом в рамке и удостоверение помощника присяжного поверенного. Всё.

Вывески он делать не стал. Во-первых, денег не было - вывеска стоила три рубля, а у него после переезда оставалось восемнадцать с полтиной на всё про всё. Во-вторых, в Восточной слободе вывеска всё равно не привлекла бы клиентов. Люди здесь читали плохо, а грамотных среди них было немного. Сарафанное радио работало лучше любой вывески: кто кому помог, кто кому посоветовал, кого куда направили. Только нужно было, чтобы появился первый клиент. Первая победа. Первая история, которую будут пересказывать соседям.

Первые две недели в контору никто не пришёл.

Зарецкий сидел за столом, перебирал бумаги, которые привёз из Москвы: копии дел, выписки из законов, старые номера «Судебного вестника», несколько книг - Уложение о наказаниях, Судебные уставы, комментарии Таганцева. Иногда он выходил на крыльцо, стоял, курил (хотя бросил ещё в Москве, но здесь, от безделья, начал снова), смотрел на пустынную улицу.

Улица была грязной. Снег, выпавший в феврале, уже подтаял, превратившись в жидкую кашу. По краям дороги чернели ледяные корки, в которые вмерзли окурки, прошлогодние листья и собачий помёт. Дома стояли вплотную друг к другу, подпирая плечами, - деревянные, серые, с облупившейся краской. Кое-где окна были забиты фанерой - значит, жильцы съехали, не выдержав налогов или выселения. Кое-где - наоборот, горел свет, слышались голоса, детский плач, лай собак. Жизнь теплилась, но теплилась как-то уныло, без надежды.

Соседи косились на него. Дворник Игнат, мужик с окладистой бородой и вечно красным носом, проходя мимо, отворачивался. Лавочник с угла, Григорий Ефимович, мелкий торговец бакалеей, здоровался, но сухо - так здороваются с человеком, которого не хотят знать, но боятся обидеть. Женщины, выходившие на крыльцо с вёдрами или коромыслами, кидали быстрые взгляды и тут же отводили глаза. Чужой. Приезжий. Адвокат - тоже чужой, потому что в Грандалинске адвокаты служили не людям, а деньгам. А у кого здесь есть деньги?

Он не унывал. Он помнил, как начинал у Плевако - тоже без жалованья, тоже в тесной каморке, тоже в неизвестности. Разница была только в том, что тогда над ним был учитель, который в любой момент мог подсказать, предостеречь, а иногда и прикрикнуть, чтобы не зарывался. Теперь он был сам по себе. И это было страшно. И это было правильно.

Однажды, в конце второй недели, он сидел в конторе при свече, разбирая бумаги по делу, которого ещё не было, - просто чтобы занять руки и голову. Вдруг дверь скрипнула. Он поднял голову.

На пороге стояла женщина.

О нём говорили.

Не вслух - шёпотом. На кухнях, в чайных, в очередях за керосином, на базаре, где старухи торговали солёными огурцами и вяленой рыбой. Языки работали быстрее, чем ноги - и через три дня после того, как Зарецкий повесил на стену диплом, весь Восточный околоток знал, что в доме вдовы Травиной поселился адвокат. Московский. Ученик того самого Плевако. Берёт бесплатно, говорят. А с чего бы это? Наверное, нечисто. А может, от наших? От того, кого не называют? Подослали?

- Я вам говорю, Марья Ивановна, - шептала толстая мещанка в платке своей соседке у колодца, - он из Москвы приехал. Из самой Москвы! Такие просто так не приезжают. Им там, в Москве, и без нас есть чем заняться.

- А может, он и правда помогать хочет? - робко возражала соседка.

- Помогать? Ха! - мещанка сплюнула. - Кто ж нынче бескорыстно помогает? Все за рубль. А этот - бесплатно. Вот я и говорю: нечисто.

- Оставьте вы её, - вмешалась третья, постарше. - Человек не хуже нас с вами. Приехал, работать хочет. Нашёл бы в центре место, если б корысть имел. А он вон к нам пошёл, на окраину. Значит, для нас старается.

- Для нас! - мещанка всплеснула руками. - А кто мы? Голь перекатная. Что с нас взять? Он не для нас старается - он против наших старается. Глаз свой московский привёз, чтобы высматривать, кому что не так.

Споры тянулись часами. Сходились и расходились, как волны. Кто-то уже готов был идти к нему с бедой, кто-то - пустить слух, что он вор. Истина была где-то посередине, но истина в Грандалинске никого не интересовала. Здесь интересовались страхом.

В чайной на углу Восточной и Сенной собирались по вечерам. Пили чай из блюдец, с прикуской - кто с сахаром, кто с баранками, кто просто так. Курили махорку. И говорили. О новом адвокате говорили чаще всего.

- А я слышал, - начал тощий мужчина в картузе, - что он у самого Плевако учился. Тот, говорят, любого мог оправдать. И убийцу, и вора. Даже раскольников оправдывал, хотя те веры не нашей.

- Ну и что? - хмыкнул другой, потолще. - Плевако - в Москве. А мы где? В Грандалинске. У нас свои законы.

- Законы одни для всех, - тихо заметил кто-то из угла.

- Одни для всех, да не для всех одинаково. Ты вот попробуй с нашим... - он не договорил, оглянулся и понизил голос до шёпота. - С нашим хозяином потягаться. Чем тебе Плевако поможет? Ничем. Потому что здесь не Москва. Здесь всё схвачено.

В чайной стало тихо. Каждый думал о своём. Каждый вспоминал - кого выселили, у кого лавку отняли, кого на фабрике расчётными обманули. И каждый знал, кто за этим стоит. Но вслух не произносили.

Зарецкий знал об этих разговорах. Ему передавали - кто из соседей, кто из лавочников, кто просто останавливал на улице и шептал: «Барин, вы осторожнее. У нас тут не любят чужих». Он кивал, благодарил и шёл дальше. Чужой. Да, он был чужим. Но он не собирался оставаться чужим навсегда.

Однажды, возвращаясь из центра, где он подавал очередное прошение о лицензии (ему всё ещё отказывали, находя всё новые формальные причины), он столкнулся на улице с молодым человеком. Тот стоял у забора, курил и смотрел на него в упор.

- Вы Зарецкий? - спросил молодой человек.

- Да.

- Адвокат?

- Адвокат.

Молодой человек выбросил папиросу, растоптал сапогом и протянул руку:

- Степан Петрович Комаров. Помощник присяжного поверенного, - он усмехнулся. - Местный.

Зарецкий пожал руку. Ладонь была холодная, сухая, пальцы длинные, как у пианиста. Комаров был молод - лет двадцати пяти, не больше, - но выглядел старше. В его лице, бледном, с мелкими морщинами у глаз, с опущенными уголками губ, читалась усталость. Та самая усталость, которая появляется у людей, давно сдавшихся, но продолжающих делать вид, что они всё ещё борются.

- Я слышал о вас, - сказал Комаров, оглядываясь. - Вы тот самый, из Москвы. Ученик Плевако.

- Был учеником, - поправил Зарецкий. - Теперь сам по себе.

- Сам по себе здесь не выживают, - усмехнулся Комаров. - Вы, наверное, ещё не поняли, куда попали. В Грандалинске всё решает один человек. Не называю имени - вы и так знаете. Если он захочет, ваша контора закроется завтра. Если захочет - вы уедете отсюда на своём горбу. Если захочет - вы исчезнете, как исчезали другие.

- Зачем вы мне это говорите?

- Потому что я пытался. Тоже. Пять лет назад. Открыл контору в Западной слободе, думал помогать людям. Проиграл три дела подряд. Не потому, что плохо готовился - потому что судьи уже знали решение. Потому что свидетели боялись говорить. Потому что тот, кого не называют, сильнее закона. Я сдался. Теперь работаю на него. Веду его мелкие дела, получаю жалованье и молчу.

- И много у него дел?

- У него? - Комаров усмехнулся. - У него все дела. Весь город - его дело. Вы думаете, я не знаю, каково это - хотеть помогать и не мочь? Я знаю. Я каждую ночь не спал, когда начинал. Думал: вот завтра выиграю - и всё изменится. Не выиграл. Ни одного дела. Три проигрыша подряд - и меня вышвырнули из конторы, потому что платить за аренду было нечем. Я пошёл к нему. Поклонился. Сказал: возьмите, буду работать. Он взял. С тех пор я - его человек. И вы, если будете умны, тоже придёте. Рано или поздно. Потому что иначе - никак.

Зарецкий смотрел на него и думал. Комаров не был плохим человеком. Он был сломленным. Система, которая правила Грандалинском, перемалывала людей, и он был одним из тех, кого перемололо. Не убило, нет - оставило жить, но без воли, без надежды, без веры в то, что можно изменить хоть что-то.

- Спасибо за предупреждение, - сказал Зарецкий. - Но я не собираюсь сдаваться.

- Зря, - Комаров покачал головой. - Совсем зря.

Он развернулся и пошёл. Быстро, почти бегом, словно боялся, что их разговор кто-то увидит. Зарецкий смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом. Потом достал тетрадь - ту самую, московскую, с записями уроков, - и записал:

«Грандалинск. Месяц первый. Встретил местного адвоката Комарова. Пытался, проиграл, сдался. Теперь работает на Тетерина. Предупреждает меня. В его глазах - усталость и пустота. Страх здесь - главная валюта. Он делает людей рабами».

Он закрыл тетрадь, спрятал в карман и пошёл домой. В контору. Ждать. Потому что другого выхода не было.

Он появился на третьей неделе.

Это был вечер, начало марта. Снег почти стаял, улицы превратились в реки жидкой грязи, и ходить по ним было мукой - сапоги вязли по щиколотку, а отмывать их приходилось каждый раз по возвращении домой. Зарецкий сидел в конторе при свече, перечитывал «Судебные уставы» - уже в сотый раз, наверное, - когда в дверь постучали.

Стук был не громким, но настойчивым. Короткая серия - три удара, пауза, ещё три. Так стучат люди, которые боятся, что им не откроют. Зарецкий встал, подошёл к двери, отодвинул засов.

На пороге стоял старик.

Он был невысоким, сутулым, в драном тулупе, подпоясанном верёвкой, и заячьем треухе, сдвинутом на затылок. Лицо его было покрыто сетью мелких морщин, нос - красным, распухшим, как у всех, кто много лет работает на улице в любую погоду. Глаза - маленькие, блёклые, но живые. В них читалась тревога, но не та тревога, которая бывает у человека, попавшего в беду в первый раз, а та, которая бывает у человека, привыкшего к беде, но всё ещё способного бояться.

Зарецкий узнал его не сразу. Только через несколько секунд, когда старик шагнул в полосу света, он понял: это же Фома. Тот самый Фома, старьёвщик с Восточного околотка, который помогал ему в Москве. Который знал всех и вся. Который одолжил ему сто рублей, когда у Зарецкого не было денег на свидетеля Герасима. Который пришёл проводить его на вокзал, сунул в карман сухари и рубль.

- Фома? - Зарецкий шагнул навстречу. - Ты как здесь?

- Здравствуйте, барин, - старьёвщик переступил порог, оглянулся на улицу, словно боялся погони. - Я, барин, теперь здесь живу. Перебрался. В Москве оставаться не мог.

- Что случилось?

- Долго рассказывать. - Фома снял треух, провёл пятернёй по редким седым волосам. - Вы, барин, не знали, а после вашего отъезда... после того, как я вам деньги дал... Тетерин - тот самый, что в Москве? - узнал, что я вам помогал. На меня донесли. Полиция стала ходить, проверять. Сказали: или сворачивай лавку, или посадим за скупку краденого. Я и свернул. Продал, что мог, остальное бросил. И сюда, в Грандалинск. Думал, здесь отдохну, тишина...

- И что?

- А здесь, барин, то же самое. - Фома горько усмехнулся. - Только хуже. Здесь этот, как его... - он понизил голос до шёпота. - Тетерин. Тот самый. Из Москвы. Я не знал, что он отсюда родом. Только приехал, устроился - и вдруг полиция снова. Говорят: ты, Фома, известный человек, в Москве нехорошие дела имел. Мы за тобой присматриваем. И вчера...

- Что вчера?

- Вчера меня обвинили в краже, барин. - Фома полез за пазуху и вытащил сложенный вчетверо лист бумаги. - Вот, повестка в суд. Нашли у меня в лавке вещь - серебряную табакерку. Говорят, краденая. А я её честно купил. У одного парня, он часто ко мне ходил, приносил что придётся. Я ему - рубль, он мне - табакерку. И всё. А теперь - кража. Суд через три дня.

Зарецкий взял повестку, развернул. Всё было оформлено по форме - гербовая бумага, печать, подпись судебного пристава. Основание обвинения: «хранение заведомо краденого имущества».

- А парень тот где?

- Исчез, барин. Как сквозь землю провалился. Я его искал, по всему околотку - нигде нет. Говорят, его в полицию забрали. А может, и того хуже.

- Документы у тебя есть? Расписка, что купил?

- Есть, барин. - Фома снова полез за пазуху и вытащил смятый, засаленный клочок бумаги. - Вот. Только полиция говорит, что расписка ничего не стоит. Что я сам мог написать.

Зарецкий взял бумагу, развернул. Корявым, малограмотным почерком было написано: «Я, Петров Семён, продал Фоме Сидорову табакерку серебряную за один рубль. Деньги получил сполна. Обязуюсь, что вещь не краденая». Подпись - неразборчивая, как и всё остальное.

- Почерк не твой, - сказал Зарецкий.

- Не мой, барин. Я писать едва умею. Это парень писал, тот самый. При мне. А потом расписался.

- А свидетели?

- Никого не было. Один я.

Зарецкий сел на стул, положил обе бумаги на стол. Дело было плохое. Расписка без свидетелей в суде почти ничего не стоила. А продавец исчез - значит, не подтвердит. Полиция, скорее всего, даже не пыталась его искать - зачем, если есть готовый обвиняемый?

Но было в этой истории что-то, что заставляло его сомневаться в обвинении. Фома не был вором. Он был старьёвщиком, каких много на окраинах - берут всё, не спрашивая, потому что спрашивать некогда. И если он говорит, что купил честно, - скорее всего, так и есть. Зарецкий знал Фому два года. За это время старьёвщик ни разу не дал ему повода усомниться в своей честности. Даже когда одолжил деньги - не потребовал расписки, не напоминал, не жаловался.

- Кто тебя обвиняет? - спросил Зарецкий. - Конкретно?

Фома оглянулся на дверь - она была закрыта, но привычка оглядываться, видимо, осталась с Москвы.