Атлантид Atl_ant_ID

Идеальная пара

— Обуви?

— Еще хуже.

Петр Февральский был заметной величиной в культурной жизни страны, да, пожалуй, и всего мира.

Он выступал с лекциями, его приветствовали и провожали овациями. Остроумие — лучшее оружие в покорении толпы, служило ему, великолепно отточенное и постоянно совершенствуемое.

Когда юная модель Аполинария Палома стала его женой, мир даже не удивился. Их карьеры только выиграли от этого союза.

Они были ослепительной парой и, несмотря на разницу в возрасте, казалось, были созданы друг друга. Полина сама проявила к нему интерес — он не стал бы унижать себя приставаниями к девушке, годившейся ему в дочери и настолько красивой, что вряд ли утруждала себя чтением текстов длиннее постов в соцсетях.

Но Полина оказалась незаурядной собеседнийей. Начитанная, острая на язык – причем не только на русский – она почти без акцента говорила на нескольких языках.

Откуда в этой "картинке" такая глубина?

Она не просто удивила его — она его заинтриговала. Окончательно Пётр был сражен запиской, которую ему передали после одной из лекций:

«Если в один из трех дней Вы не будете у собора от 8–10 вечера, Вам угрожает тоска на всю жизнь без оправданий. Последние отклики еще не замерли, последняя мысль о любви еще жива в нетленности памяти — будьте у собора и не смущайтесь, встречаясь с сумраком непрестанной гармонии».

Он, знаток и ценитель русской литературы, безошибочно узнал записку Александра Блока к своей Прекрасной Даме, оценил изысканность шутки и не смог устоять. Пришел и пропал.

Так началась их дружба, стремительно переросшая в любовь. Им было хорошо вместе, их тянуло друг к другу, они чувствовали внутреннюю связь, которая с каждым днем все крепла. Им было не наговориться. Они вместе путешествовали, принимали гостей, ходили в музеи, в театры и просто гуляли по городу – они будто создавали свою собственную вселенную, закрытую для непосвященных.

"В какой момент по идеальному кристаллу пошла трещина?" – думал Стефан, – «Никто так и не смог понять, когда именно в их «непрестанной гармонии» прозвучала первая фальшивая нота. И что же всё-таки произолшло?"

Большинство подозревало, что ревность.

Акварель

— Искусство — лекарство для души или душ для эмоций?

Полина поднялась на гору: ей хотелось рисовать.

Время от времени она устраивалась с альбомом на остатках античных колонн, на теплом песке у самой кромки прибоя или на выбеленной солнцем коряге в степи.

Сегодня была очередь колонн.

«Есть города, в самом сердце которых затаилась гора, — думала Полина. — Эдинбург, Афины с Акрополем... Наш город не исключение. Он раскинулся в бухте, в мягкой излучине моря, в луке морского седла. В Эдинбурге — седло Артура, а у нас здесь — Лукоморье. У лукоморья дуб зеленый...». Мысли текли неспешно, ее кисть выводила легкую акварель: бухту с гобеленом омывающих ее мелких волн. Их узор переплетался в тончайшую сетку, рожденную поверхностью воды. Здесь всё было прозрачно, почти по-японски: простота линий, чистота красок.

Полина вспомнила акварели Волошина — он тоже до самозабвения любил эту степь и это море. В акварели нет права на ошибку, нет места исправлениям. Можно только начать с чистого листа.

"Иногда так бывает и в жизни: лучше начать заново, чем пытаться перекроить старое. Некоторые вещи такие, как любовь, принимают только полное обнуление. Пока не отпустишь прошлое, невозможно сделать шаг в будущее". – подумала она с каким-то новым для себя трепетом и сама испугалась своих мыслей.

«Акварель пишется на одном дыхании, — продолжала Полина свои художественные изыскания. — Вот масло — совсем другое дело. С ним можно медлить, долго мечтать, созерцать, медитировать. Бывает, что одна картина пишется прямо поверх другой, и от этого новая становится еще глубже, содержательней. Под финальным слоем могут скрываться целые миры предыдущих сюжетов».

Она замерла, глядя на горизонт. Так и люди: кто-то ясен и прост, а кто-то прячется под тысячью наслоений. Попробуй доберись до самой сути, погребенной под временем, имиджем и навязанными образами.

«Если бы этот человек был живописной техникой, то какой?» — вспомнился вопрос из детской игры. "Кем бы была я?" - задумалась она на мгновеник.

Сама она, пожалуй, была бы акварелью.

А какой эпохой?

Со всей этой любовью к свету, колоннам и ясным линиям — наверняка античностью. А каким стилем был бы её брат? Или, например, Профессор? Профессор — это, безусловно, модерн. Четкая, строгая графика. А брат... брат как минимум постмодерн.

Он был несомненным «маслом» — со слишком большим количеством слоев, нанесенных друг на друга, где истинный смысл проступал лишь иногда и в самых неожиданных местах.

А её новые друзья? Где в этой классификации место для Дмитрия, Елены или Стефана?

Кошки перестали "драть" душу когтями своих вопросов без ответов. Сила искусства — в исцелении израненных душ.

Акварели М. Волошина

Окна души

— Или Овертона?

Жилище человека — отражение его души.

Оно может быть забито ненужными вещами или быть патологически чистым, может нести отпечатки новейших тенденций или шик старины, отпечаток духовности или равнодушия ко всему.

Говорят: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Покажи мне, свой дом, и я увижу, каков ты. Ничто лучше не расскажет о человеке, чем его крепость, его тихая гавань или его веселый притон.

Глаза — зеркало души. Окна — глаза дома. Как многое можно увидеть, заглянув в них. Тихие семейные вечера за общим столом, влюблённых растворившихся в объятиях друг друга, людей растворившихся в алкоголе, забывших в бытовой тоске радость жизни матерей, ревнивцев...

Окна квартиры, где когда-то жили Пётр Февральский и Полина были абсолютно пусты.

Но они снова засветились мягким светом, когда трое друзей зажгли торшер в прихожей. Троица снова вернулась в квартиру, так как больше не было зацепок, и так как именно там, им казалось, может таиться ключ к разгадке уже захватившей их истории. Они вошли, и окна дома засветились.

— Послушайте, — сказал Стефан, оглянувшись на стену, — Где-то я этот пейзаж уже видел. — Он указал на картину, висевшую на стене. "На память о незабываемом лете. М." - прочитал он короткую подпись каллиграфическим подчерком.

Эти очертания берегов смутно ему что-то напоминали, но он не понимал что. Напряжение памяти так ничего и не дало. Его собеседники уже болтали о чем-то смешном, и он поспешил к ним присоединиться.

Они обсуждали биографию Петра Февральского и юноши-самоубийцы. О нем было известно не очень много — усыновленный за границу, он вернулся на Родину, учился, молниеносно втянулся в жизнь города и крепко держал руку на ее невидимом пульсе.

Юноша был дьявольски красив, красноречив и умен — идеальное сочетание для публики, которая давно решила вопрос с хлебом и теперь требовала зрелищ. Ими он и обеспечивал скучающих горожан. Эпатажа у него хватило бы на десятерых.

Внезапная догадка озарила Стефана.— Послушайте! — воскликнул он. — Вы помните, что у Полины, ну той, морской девушки, тоже был брат? Не один ли и тот же это человек?

— Довольно у многих есть братья.

— Да, но оба самоубийцы.

— А вот это уже интересней, — поддержал друга Дмитрий.

— И что это нам дает, господа мыслители?

Вопрос Елены повис в воздухе, так как раздался звонок телефона.

Стефану сообщили, что он может еще раз посетить Петра Февральского уже завтра.

Ключ в виде грифона, от кабинета профессора остался в кармане у Елены.

Загадка сфинкса

— Есть две сестры,

одна рождает другую,

а та в свою очередь

рождает первую.

Кто эти сестры?*

*Вторая загадка Сфинкса

Ответ: день и ночь

Кто-то ищет славы, кто-то богатства, а кто-то мира и любви.

«Чего искал Петр Февральский?» — думал Стефан, направляясь к нему в больницу.

"В его годы, с его авторитетом и самообладанием... Еще понятно, что любовь могла прийти к нему внезапно в виде молодой настойчиво любящей, умной девушки. У него просто не было шансов не полюбить в ответ." – На секунду в воображении Стефана нарисовалась картина Шагала с летящей по небу парой. Наверное, Петр Февральский так же витал в облаках, летел над городом над церквями и народом, "через леса, через поля", пока не врезался в стену какой-то безжалостной реальности. Стефан тряхнул кудрявой головой, отгоняя навязчивые образы и неуместный сарказм, который, видимо, был заразный. «Ну действительно, как иначе можно было не понимать, что отношения с девушкой вдвое младше тебя не вечны. Да, это новая жизнь, да, это невероятные ощущения, но как можно настолько потерять голову?» — И тут же его воображению представился всадник без головы и в прериях.

«Что за день-то такой?» — Снова тряхнул головой Стефан, выгоняя из нее всадника. – «Нет, ну действительно, как можно потерять голову настолько, чтобы убить ее и оказаться в психбольнице?»

Стефан вошел в палату, там сидел маленький сморщенный старичок.

О Боже! Как он постарел, кто бы мог подумать, что еще относительно недавно это был холеный светский лев, что он волновал чьи-то умы, зажигал мысли...

Старичок поднял свой безумный взгляд и произнес:

— Несчастные вы дети! Знаю, знаю, что надо вам. Я вижу ясно: все страдаете.

– ...?

– Но ни один из вас все ж не страдает так, как я страдаю. У вас печаль лишь о самих себе, не более, — а я душой болею за город мой, за вас и за себя.

Стефан подумал и сказал, что он тоже страдает душой за город и за его обитателей. И молится за них, так как он священник, вот недавно они совершили отпевание убиенной Аполлинарии.

— Союзника во мне вы обретете, — доверительно сообщил ему Петр Февральский.

— Спасибо, — скромно ответствовал Стефан.

— Я буду мстить за родину и бога.

— Вы уверены, что Богу нужна месть?

— Я не о ком-нибудь другом забочусь. Пятно снимаю с самого себя. Кто б ни был тот убийца, он и мне рукою той же мстить, пожалуй, станет.

Стефан опешил.

— То есть вы хотите сказать, что не вы убили Полину, что ее убил кто-то другой? — спросил он, почему-то чувствуя себя полным идиотом.

— Я проклинаю тайного убийцу, — процедил сквозь зубы возмущенный профессор.

— Тайного?! То есть вы не знаете, кто это был?

— Один ли скрылся, много ль было их, — презренной жизнью пусть живет презренный.

— То есть не знаете? Или знаете, но боитесь сказать?

— Клянусь, что если с моего согласья как гость он принят в доме у меня, пусть первый я подвергнусь наказанью.

— Ясно. А можно я спрошу другое?

— Хотя б и третье — только говори.

— Никто ничего толком не знает о прошлом вашей жены.

— Увы! Как страшно знать, когда от знанья нет пользы нам! О том я крепко помнил. Да вот — забыл — сокрушился Петр.

— Ладно, — не сдавался Стефан, — меня интересует больше всего лишь одна вещь. Была ли Аполлинария крещена? Ходила ли в храм?

В зеленых глазах Петра Февральского отразилась работа мысли. Стефан понял, что ученый действительно мог быть очень красив, когда думал. Он раскрыл рот и произвел ответ, поразивший Стефана в самое темечко.

— Во храм Дельфийский — И добавил, чуть помолчав: — путь держал и, говорят, с тех пор уж никогда домой не возвращался! — закончил он торжественно.

Это было фиаско. Тут терпение Стефана лопнуло. Он попрощался и направился к двери, еле удержавшись, чтоб не хлопнуть ею. А ему вслед неслось:

— О деньги! Власть! О мощное орудье, — гремел Петр Февральский своим академическим голосом. — Сильней всех прочих в жизненной борьбе! О, сколько же заманчивости в вас!

Стефан направился прямиком к Дмитрию на кухню. Снимать стресс.

—Тебе как всегда?

— Ага.

— Без сахара?

— На этот раз с ним.

— Видно, дело серьезное.

— Да, здоровье надо поправить после такого...

— Опять интригуешь... Плохой знак, — попробовал пошутить он, но понял, что друг не реагирует, и перешел на серьезный тон:

— Получилось что-нибудь?

— Получалась какая-то полная галиматья.

— Что он тебе сказал?

— Он говорил много, очень образно, немного странно. Я же не знаю, как должны изъясняться великие умы с чуть помраченным рассудком. Поэтому слушал и немного спрашивал, он отвечал довольно-таки в тему. А потом, когда я спросил про крещение и храм, он ответил мне про храм Аполлона в Дельфах! Так и поговорили...

— А что храм Аполлона, нормально. Он же царь Лаий. Кстати, Полина — это ж Аполлинария. Аполлон — бог, а она богиня. Все логично. Что ты расстроился? — издевательски-сочувственно похлопал он по плечу Стефана.

— Дожили.

— Еще не до того доживем! — подбодрил его Дмитрий.

— Только в момент, когда он упомянул Дельфийский храм, до меня дошло, что он говорил не сам, а стихами, — сокрушался Стефан.

— Что за стихи? — оживился Дмитрий.

Ты издеваешься? Я что ходячая энциклопедия? Или Елена? — возмутился Стефан. — Это даже не святые отцы. Я не знаю! Не узнаю античную классику или не классику на слух! Или вообще, может, не античные. Может, и не стихи вовсе. Может, стихи собственного сочинения мне декламировал... Вдохновение у него было. Импровизировал, возможно

— А зря — может, в этом ключ.

— Да-да, ключ бы нам не помешал. А то у него, чувствуется, ума палата, а ключ потерян, — в тон другу съязвил Стефан. И мечтательно добавил: — Вот бы отпереть снова этот ум. Ведь гениальный был! Как его так выбило из колеи?

— Почему люди лишаются рассудка? — подхватил тему Дмитрий, любивший пофилософствовать.

— Хороший вопрос. Все по-разному.

— Вот так живешь с человеком, а он в один прекрасный момент четвертует тебя или на кол посадит, — заметил Дмитрий.

— Вообще, среди творческих людей много сумасшедших. Взять хотя бы Ван-Гога с его отрезанным ухом.

— Или родного нашего Гоголя, — добавил Стефан.

— Тут вообще можно долго перечислять великие умы.

— А сколько алкоголиков и наркоманов среди певцов и актеров!

— Это все люди сверхчувствительные. — И в нашем обществе они иначе не могут — У них как будто оголенные нервы. Им надо защищаться любым способом.

— И уйти от реальности — неплохая защита, — подытожил Дмитрий.

— Я вообще удивлен, что ты еще не окончательно «защитился» за все эти годы. С твоей-то профессией.

— Бог миловал, — перекрестился Дмитрий с улыбкой.

Стефан удивился.

— А может, способность чувствовать и творить — это дар? — высказался он. — И, как любой дар, он требует служения?

— Каким образом?

— Может, наоборот, надо развивать волю, оберегая свой дар, чувствовать жизнь, а не спускать его во все тяжкие, пока он не иссякнет. Сколько у нас уродливых, "упавших" во всех отношениях звезд. Сколько «уставших» от жизни актеров, художников, музыкантов. Они должны вдохновляться и вдохновлять. Отражать реальность, как не замутненные зеркала.

— Отражать реальность или отражаться в ней? — перебил Дмитрий, осененный внезапной мыслью.

— В смысле?

— Ведь, может, реальность — это зеркало? — пояснил он.

— Не мы отражаем ее, а она отражает нас, каждого в силу его испорченности. Вот и получается бред сумасшедшего.

— Слышал где-то, — медленно, как бы взвешивая каждое слово, добавил Стефан, — что когда надо было свести общество с ума в эпоху революций, то специально отбирали заведомо сумасшедших художников, артистов как агентов влияния на массы. Чтобы они служили как ретрансляторы или усилители сигнала сумасшествия.

— Вообще, хороший вопрос. Творец — он действительно творец или просто передатчик?

— Ретранслятор, настроенный на определенную частоту?

— Ну конечно, мы же на кучу процентов состоим из воды. А вода — лучший проводник! — засмеялся Дмитрий, и было непонятно, какая тут доля шутки.

— Знаешь, — ответил задумчиво Стефан, — древние иконописцы верили, что их рукой водил Ангел, поэтому они не ставили подписей под своими работами. И поэтому они постились, чтобы перегородка в виде плоти между нашим миром и миром духовным максимально истончилась.

— Может, у Петра Февральского тоже истончилась какая-то перегородка? — мрачно вопросил Дмитрий.

— Однозначно. Врачи говорят о сильном потрясении. Ведь наш-то Петр, как камень, был тверже и нормальней всех нормальных, и вдруг...

— Может, держал себя, а потом соскочил? — Может, но скорее — сильнейшее потрясение. Настолько сильное, что поколебало твердыню его разума

— И зациклило его на античности

— Да, в мире без тревог и забот. Такое вечное покрывало Пенелопы — плети и распускай себе, чтобы не делать выбор никогда...

— Интересно, перед каким выбором он стоял? — Может, измена. Прощать или не прощать?

— Так банально?

— ...

Мой Телемак,

Троянская война окончена.

Кто победил — не помню.

Должно быть, греки:

столько мертвецов вне дома бросить

могут только греки**

**Иосиф Бродский «Одиссей Телемаку»

Айвазовский

Картина, которая не была согрета сердцем, останется лишь сухим изображением*.

*Иван Айвазовский

Елена стремительно ворвалась в кафе.

Она привыкла, что, где бы она ни появлялась, все взгляды моментально приковывались к ней. Ее неукротимая энергия в сочетании с безупречной внешностью производили гипнотическое действие на окружающих.

Всеобщее внимание — это была часть ее жизни, и она воспринимала его как должное. Поэтому сейчас она устремилась прямо к столику друзей, не обратив внимания на сеть восхищенных взглядов, брошенных ей вслед. Она была настолько хороша, насколько возможно, — в белом брючном костюме, безупречно подчеркивавшем ее стройную фигуру, с идеальной укладкой, идеальным макияжем и сверкающими глазами.

— Я только что с выставки, — выпалила она друзьям. Глаза ее победоносно блестели.

— Рады за тебя, — красивые губы Дмитрия чуть тронула саркатическая улыбка.

— Сегодня было открытие, Елена явно не обращала внимания на его тон, — выставка Айвазовского. И у меня открытие! Знаете, что я там увидела?

Друзья дружно покрутили головами в разные стороны.

— Картину из гостиной Петра Февральского! Ту, которую показывал Степа.

— Ты же не смотрела?!

— Но все видела. У меня широкий кругозор, — она сделала паузу, — Я бы прошла мимо, они невзрачные, но у меня перед глазами вдруг пронеслась наша прогулка на яхте в городе Полины. Картинуи обьединились. Я готова поклясться, это тот же самый город! Вид с моря. После прочтения названия, сомнений не осталось.

— Я же говорил, что мне это смутно что-то напоминает! Еще тогда, сразу после посещения его квартиры, — почти что вскричал обычно такой уравновешенный Стефан. — Было какое-то чувство ранее виденного или хорошо замаскированного, — продолжил он уже спокойней, входя в привычно-степенную роль.

— Там, конечно, все поменялось со временем... , — делилась Елена.

— Да, маскировка временем — самая лучшая, — философски заметил Стефан. — Иногда сложно поверить, что именно по нашим улицам ходили те люди, о которых мы читаем книги и смотрим фильмы.

— Да, мне вообще кажется иногда, что это как представители других цивилизаций, — выпалил Дмитрий, — А мы — не их наследники, а совершенно "инородный народ", просто занявший их место. Ну, как арабы с пирамидами. Мы живем в мире, созданном великими «Атлантами» прошлого, но совершенно не понимаем, как им пользоваться. Так и я, например, с Эрмитажем — ничего общего. Могу понять величие, но использовать по назначению — никак. Слишком масштабен. Прямое назначение умерло.

— Зато родился музей, — подсказал современное назначение Стефан.

— И в этот музей поместить бы моих друзей — процедила сквозь зубы Елена.

— Я им ключ к победе принесла, а они болтают, как всегда, о какой-то чуши! — вскипела она.

— По-твоему, музеи рождаются, когда умирает прямое назначение? — продолжал Дмитрий ей назло, заговорщически подмигнув Стефану. Ему хотелось позлить надменную и вечно безупречную Елену.

— Ну да. Культура — это некая оболочка вокруг сути, — поддержал игру Стефан. — Когда ядро умирает, культура отправляется в музей.

— По-твоему, музей — это не культура? – продолжал уходить от темы Дмитрий.

— По-моему, музей — это консервы, – неожиданно отрезал Стефан, краем глаза наблюдая за Еленой.

— Изначально музей — это дом муз. Обитель вдохновения. – Намеренно философствовал Дмитрий. Ему доставляло удовольствие видеть, как "вскипала" всегла совершенная Елена. – Если бы музеи предоставляли площадки для творчества людей или организовывали дискуссии о культуре или искусстве для всех, тогда они были бы очагами культуры. А так — консервы для красивых вещей.

— Ладно, хватит болтать, консерваторы. А то опять потеряем нить Ариадны в лабиринтах, которые выстроила для нас ваша Полина с Февральским, — вернула их на землю Елена.

— Согласен, — не удержался Стефан.

— Тут явно есть какая-то связь.

— И какая же?

— А вот это нам и предстоит выяснить. – воодушевилась Елена, – Давайте разбираться. Объявляется мозговой штурм! Свистать все мысли наверх! Все, что мы знаем или предполагаем. Любые догадки, предположения — хороши. Поехали!

— Есть, капитанисса! — Дмитрий был в своем амплуа и отдал ей честь.

— Начинаем.

— Имя редкое — случайность?

— Почему бы и нет.

— Картины в гостиной и город. Совпадение?

— Возможно.

– Самоубийца?

— Не исключено, чтт один и тот же.

— Ваши странные истории со снами, с которых все началось.

— Да, вот эта отправная точка вообще какая-то эфемерная. Как ты с нами вообще в такое ввязалась, Леночка?

— Да пожалела вас, сновидцев болезных, — засмеялась она. И тут их прервали. Елену узнали какие-то знакомые, отвлекли и увели в сторону.

А Стефан сказал Дмитрию:

— Знаешь, я вдруг задумался, что и с людьми бывает, как со зданиями, когда прямое назначение — быть человеком — уничтожают, на этом месте рождается безупречныы экспонаты для витрины - "звезды".

Дружба

— Или френдзона?

Дружба — это любовь.

Это частица Божественной любви, посылаемой нам в чистом виде, но в малой дозе. У дружбы и любви одна природа — божественная, но разный градус и разные плоскости.

Прекрасен мир, в котором есть место для проявлений любви. Любви безусловной, той, которая не клевещет, не ревнует и не боится. Ведь «боящийся не совершенен в любви».

Любовь согревает сердца и души. У любви нет срока годности.

Когда уходит любовь? Когда люди вместо лиц надевают маски и начинают соприкасаться масками, а не сердцами, забывая, что искренность — это солнечный свет для цветка отношений. Отношения — это живой организм, и он нуждается в свете. Цветы нуждаются в свете, чтобы расти. Маска – это шлем, не пропускающий свет искренности.

Дмитрий, Стефан и Елена были друзьями в детстве. Они были неразлучны в своих шалостях и безумствах. Они жили рядом, вместе проводили летние наполненные солнцем дни и теплые бордовые вечера закатов. Иногда встречали рассветы.

Казалось, они были триедины, но вдруг в один день они обнаружили, что Лена неожиданно стала для них дальше, чем Луна, или дальше, чем если бы уехала, например, в Антарктику или Америку, — из самого близкого человека она превратилась для мальчиков в самое далекое существо на планете — она превратилось в молодую, красивую девушку. Дмитрий и Стефан начали ее сторониться, да и она не "лазила больше по заборам" с былым рвением.

"Почему так произошло?" – раздумывая Дмитрий, его красивые брови невольно сошлись на перносице, образуя складку гордеца, в месте их пересечения.

Мальчики остались вдвоем. Но ненадолго. Затем распался и их двойной союз, Стефан стал ходить в храм, а Дмитрий увлекся фотографией.

И сейчас благодаря этой странной истории с Полиной они снова обретали друг друга, как будто по частям восстанавливали из пепла былую дружбу.