Бесконечный сон Эндимиона

II

Ступая по лесенкам за своим путеводителем, я проходил по веренице ничем не отличающихся друг от друга лестничных пролетов, по итогу выйдя в коридор шестого этажа. Заметив, что на главной лестнице отсутствует путь на последний, седьмой этаж, я сделал в своей памяти засечку на будущее, — спросить у Ареса, что располагается под крышей отеля. Держась подле Алектриона, я осматривал немногочисленные двери, расположенные в хаотичном порядке. Два номера могли быть расположены как в нескольких метрах друг от друга, так и поставлены вплотную, а двери, ведущие внутрь гостиничных комнат, отличались по ширине, высоте и цвету.

— Будто оказался в одной из работ Доротеи Таннинг. — пробунил я себе под нос.

Услышав мою реплику, Алектрион остановился и обернулся ко мне. Выронив чемодан из рук на пол, все так же устланный красным ковром, марионетка поднесла указательные пальцы к кончикам ярко обрисованных краской губ, проведя ими до ушей. Затем, сделав кувырок в сетях, словно запутавшаяся в липкой паутине муха, что из разряда насекомого перешла в род ланча, Алектрион схватил чемодан и вернулся в исходную позицию, застыв на месте. Во время кульбита его шапочка снова слетела с головы. Подняв головной убор с ковра, я набросил его на темечко коридорного — мной двигала не забота, а страх, что без элемента униформы Алектрион откажется выполнять свою работу. Простояв несколько секунд на месте, он, к моей радости, отправился прежней дорогой.

Немного отшатнувшись назад из-за резкого торможения резиновых ремней, коридорный, пошатываясь, остановился у одного из номеров, принявшись медленно разворачиваться туловищем к двери. На ней отсутствовали номер или иные опознавательные знаки, — выполненная из дуба, она была выкрашена голубым цветом с нанесенным поверх орнаментом пейсли, исполненным люминесцентной краской. Также на ней не имелось ни ручки, ни замочной скважины.

Алектрион кинул чемодан на пол, вытянув левую ладонь ко мне. Сориентировавшись, что от меня требуется, я достал ключ из кармана брюк, ранее отданный мне Аресом. Цепко ухватив пластинку пальцами, коридорный поднес ее к двери, плотно прижав к полотну. Когда же он убрал ее, на двери появился оттиск отзеркаленной семерки, под которой расположился схематичный символ солнца.

Коридорный сжал ключ, послышался хруст дерева. На пол упали обломки брелока. Затем он просунул руку под пиджак, достав из внутреннего кармана маленькое карманное зеркальце. Раскрыв ракушку, он прислонил ее к месту, где находился оттиск. Закончив сие действие, Алектрион спрятал зеркальце обратно, а перед моими глазами предстало число семь в своем первозданном виде, рядом с которым была все та же неизменившаяся окружность с исходящими от нее в стороны линиями.

Дверь скрипнула и сама по себе медленно открыла перед нашим тандемом номер, поприветствовавший нас запахом табака, пыли и общей затхлости. Люстра была выключена, но ее функции выполнял солнечный тусклый свет, что пробивался полосами сквозь створки жалюзи. Из предметов обихода: односпальная кровать с застеленными простынями, рабочий стол по другую от нее сторону, на котором рядом стояли пепельница и сгоревшая свеча, воск с которой растекся по столешнице, а также небольшое зеркало, что висело напротив окна… Все это богатство находилось под слоем серой пыли. Слева от изголовья постели находилась настежь открытая дверь, за которой на меня величаво выглядывал унитаз, скрытый полумраком. Взяв с пола свой чемодан, лежащий у свисающих с высоты ног Алектриона, я зашел внутрь, бросил его на кровать, а сам уселся на пол, разглядывая свои новообретенные хоромы. Коридорный продолжал стоять в проеме, молча смотря в одну точку. Забыв о его присутствии, я подошел к зеркалу и, протерев его рукавом, осмотрел свое лицо. Синяки под глазами выдавали долгую бессонницу, рука об руку с которой шли бесконечные бутылки виски и изнуряющие своей беспеременностью сводки с фронта, которыми пестрили газеты, бросаемые каждому жителю города под дверь его дома. Решив умыть лицо, я отправился в уборную, по пути дернув выключатель, находящийся как раз у зеркала. Ослепленный от яркого света люстры, свисающей с потолка, который, как оказалось, тоже украшен орнаментом, я прошел в клозет. Отыскав там раковину, мне, приложив немалые усилия, таки удалось повернуть вентиль. Пока я умывал лицо, из комнаты послышался свист чайника. Удивившись, я вышел из уборной и увидел Алектриона, все так же находящегося у порога в мой номер.

Из штанин его брюк и рукавов распахнутого пиджака валил пар, а грудь раскрылась двумя створами, оголив монетоприемник. На внутренней стороне левой створки расположился прайс-лист. Вспомнив, что портье и вовсе не потребовал с меня платы, я изучил список предложений, после чего отправился к своему чемодану. Пятьдесят монет — семь дней, вполне выгодно. Нарыв в наружном кармане наличные, я вернулся к коридорному и просунул в него необходимое количество монет. Поколебавшись, я все же забросил еще две сверх необходимой суммы, после чего закрыл грудные створы работника отеля и застегнул на нем пиджак.

Алектрион вмиг перестал походить на миниатюрный паровоз — свист стих, равно как и клубы пара прекратили вырываться из-под его одежд. Вновь поднеся кончики указательных пальцев к губам и изобразив неровную улыбку, он отсалютовал мне, на этот раз уже с настоящей шапочкой, которую ему удалось со второго раза стянуть со своей головы. Из коридора послышался скрежет зубчатых колес, коридорного дернуло, после чего, потеряв свою прежнюю гордую осанку и свесившись подобно коровьей туше на мясном крюке, он спиной вперед отправился обратно к лестнице. Дверь номера медленно затворилась.

«Прекрасное дитя капитализма» — промелькнуло в моей голове. Решив не нарушать традиций при заселении в номер, я отправился к своему чемодану и принялся доставать из него пожитки, вечно сопровождающие меня в нескончаемых поездках, из которых и состояла вся моя жизнь в последние годы. Внутри имущественного каземата с ручкой меня ожидал классический неаккуратно сваленный набор необходимых мне вещей: кипы бумаг, перевязанных атласной лентой, несколько брюк, футболок, рубашек, пиджаков и блейзеров, а также мелочи-расходники, такие как одноразовые станки и пачки сигарет.

Расчищая утрамбованный завал, я скидывал его составные на пол, и спустя пару минут возле меня образовалась горка барахла, с которой было бы не стыдно пойти торговать на ближайший базар, затмив своей выручкой давних старожил гермесовского дела.

На дне чемодана осталось три свертка в упаковочной бумаге. Я с бережностью вынул их и положил на простыни постели. Два свертка были небольшими, третий же выдавал своей угловатостью скрытую за бумагой габаритную коробку. Прижав обеими руками к груди немногочисленные ценные для меня вещи, я отправился к письменному столу. Сев за него, я занялся распаковкой, варварски разрывая приятно шуршащую бумагу в клочья.

Передо мной предстала бархатная черная коробка, через закрытую крышку которой тут же прорвался запах чернил, за доли секунд наполнивший собою пространство комнаты. Я снял с нее крышку. Моим глазам показался во всем своем великолепии первый изумруд моей коллекции — пишущая машинка Underwood No. 5, чьи литеры уже давно были стерты напрочь благодаря давней и плодотворной работе, которой мы предавались годами до этого. Пробежав пальцами по клавишам, словно пианист, настраивающий невидимую, но крепчайшую связь с инструментом, я оставил в покое моего давнего соратника, занявшись открытием следующего узника бумаги. За ней скрывался металлический брусок с ремешком, поверх которого находилась четырехугольная выпуклая вставка. С левой стороны бруска был держатель с закрепленным на нем бордовым маркером. Я потянул за четырехугольник, и на свет показался объектив. Это был Polaroid SX-70, купленный мной на базаре в балтийский странах, где я находился по корреспондентскому заданию: написать материал о возникшем на небосводе свечении, очевидцами которого стали местные.

Предыдущий владелец фотоаппарата, решивший расстаться с ним, не был многословен, но хорошо врезался мне в память благодаря своему спутнику — черной кошке, что дремала на его плече, не обращая внимания на базарный гул вокруг. В те времена я любил заводить диалоги с незнакомцами, питаясь их энергетикой и стараясь подчерпнуть для себя новые взгляды на сошедший с ума мир, но большинство моих вопросов мужчина проигнорировал, лишь вскользь упомянув, что он, как и я, в здешних краях на правах заезжего туриста, захотевшего поглядеть на то самое необъяснимое свечение, а распродажей остатков своего — ныне бесполезного — имущества он занимается уже не первый год, но покупателей на столь специфические пожитки найти крайне сложно, в особенности на его родине, поэтому, как только жизнь заносит его на чужбину, он всякий раз пробует удачу на очередном рынке.

Раскрыв камеру, я развернулся к двери, прокрутил колесико фокусировки и нажал спусковую кнопку. Послышался характерный звук, и из аппарата вышел снимок. Взяв его двумя пальцами, я окинул фотографию взглядом. На фотобумаге проявилась комната. Из-за особенностей химический реагентов дверь на снимке казалась еще голубее, узоры пейсли же на ней излучали небольшое свечение. При осмотре мне обнаружилось, что на двери явно считывались цифра семь и рисунок солнца, хотя в мире, не пропущенным через оптическую линзу, они присутствовали только с обратной стороны дверного полотна. Я достал из бокового держателя фотоаппарата маркер и лаконично подписал фотографию «VII».

Отложив снимок и полароид, я занялся последним свертком. В нем находился Walkman WM-D3.

Сбросив клочья разорванной бумаги на пол, я разложил все свое драгоценное мелкое имущество на столе. Пишущая машинка для моего внутреннего «я», фотокамера для моментальных снимков — проекций с моих глаз и Walkman с чистой кассетой; его предназначение для меня оставалось загадкой, хотя и лежал он в моем чемодане уже как несколько лет кряду.

История появления аудиоплеера в моем распоряжении была воистину неординарной. Обзавелся я им на вечере, устроенным дружеским объединением Les Six, куда меня пригласил Жорж Орик, сошедший со страниц альманаха «Европейские композиторы, заляпавшие себя сообщничеством в преступлениях Tinseltown'а» прямиком в офис моей тогдашней редакции, где я бездарно просиживал на одном месте вот уже как несколько месяцев. Уверив, что суаре будет прекрасным, а Сати поубавит с количеством алкоголя и эксцентрики, из-за которых прошлая вечеринка закончилась катастрофой, Орик подхватил меня на руки аки рыцарь, спасающий свою возлюбленную из крепости заточения, и выпрыгнул в окно, оставив в полном замешательстве всех журналистов вокруг, в особенности моего начальника, который как раз нес для меня новый инфоповод: в энном городе произошел наиредчайший инцидент, чиновник снизошел до митингующих в сквере, чьи лозунги звучали как «Сделайте что-нибудь с канализациями, какой год наши туалеты бьют фонтаном нечистот в наши же потолки». Выслушав жалобы, он уверил присутствующих, что проведя мозговой штурм, занявший несколько лет его политической карьеры, ему таки удалось отыскать решение. Позвав толпу за собой на мост, под которым находилась небольшая речка, протекающая в центре города, аппаратчик станцевал джигу, после чего обернулся полутораметровой фекалией и скинулся в быстро несущийся поток под собой, крича ошарашенным митингующим: «Зачем нам туалеты, созданные для отходов жизнедеятельности, если можно всем вокруг стать фекалиями, создав новое общество, в котором больше не будет голода, войн и нищеты, ведь все, что могут фекалии – это плыть по течению. Последние слова, кстати, мой новый предвыборный лозунг». Закончив на этом свою душераздирающую речь, чиновник продолжил дрейфовать от толпы, глазеющей на него с моста, покуда окончательно не скрылся за линией горизонта.

Так, а что же вечер? По итогу хоть времяпрепровождение с композиторами выдалось прекрасным, — вермут лился рекой, а старина Сати упивался Абсентом и к утру таки дошел до состояния бреда, в котором он вообразил себя маленькой девочкой, просящей милостыни у ворот кладбища Монпарнас, у меня ровно в полночь завязалась перепалка с неожиданно появившимся Еврипидом, одетым в гиматию на голое тело. Причина его прибытия на сие мероприятие так и осталась для меня загадкой — на следующий день каждый из «Шестерки» утверждал, что и не подумал бы приглашать его. Суть устроенного нами спора заключалась в разительно различающихся мировоззрениях в целом и отношении к женщинам в частности — все же пара тысячелетий, отделяющих даты наших рождений, а также личный опыт сказывались на взглядах. Упомянув несколько острых цитат комедиографа Аристофана, адресованных полуголому драматургу, что сидел напротив меня, я заметил, что лицо Еврипида приобрело окрас каролинского жнеца. Ворча, он достал из закромов шерстяной ткани Walkman и кассету, произнеся: «Жду вашу версию «Ипполита», мой юный женолюб, созданную после встречи вами кровососущего суккуба. На этот прибор сможете записать приторно-сладкую увертюру личной трагедии».

Оставив своих вечных соратников по странствиям акклиматизироваться в новой, доселе незнакомой местности, я, прихватив пепельницу со стола, отправился к окну. Зажав сигарету между зубов, я раздвинул ламели, впервые оценив вид, открывающийся с высоты моей комнаты. Отель оказался достаточно удален от города — пыльная дорога, по которой переваливалось мое такси по пути в «Пьяный корабль», тянулась на несколько сот метров вдаль, окаймленная редкими дубами. Вдали побитое шоссе впадало в россыпь двух-трехэтажных зданий, чьи окна в закатном солнце слепили частыми бликами, будто общаясь друг с другом посредством морзянки. Округлое же здание, что шло от основания отеля кругом, оказалось в куда более плачевном состоянии, чем мне показалось по прибытию. Крыша, накрытая просвечивающей сеткой, прохудилась настолько, что в некоторых местах зияли дыры. Дом был явно заброшен и одному богу известно, чем это решето являлось в свои лучшие годы. Закурив, я оставил меланхоличный пейзаж.

День подходил к концу, а сон, несмотря на долгий муторный путь, так и не захотел навестить меня. Не зная, чем себя занять, я не нашел лучшей идеи, чем поработать. Найдя перевязанную кипу бумаг, я вновь уселся за письменный стол. Срываю ленту, беру за кончик лист, кладу его на щиток каретки. Прокручиваю вал, прижимаю бумагу планкой. Все эти действия я выполняю механически, не обращая внимания на прибор передо мной, взамен предпочтя остекленело глядеть на матовые жалюзи, одновременно с этим силясь поймать какую-нибудь мысль за хвост. Закончив с приготовлениями, я все же перевожу свой взгляд на лист. Пальцы касаются литер.

«Отель Пьяный корабль.

Номер комнаты — VII.

20XX год»

III

Из пушистых лап забытья меня вырвала приглушенно доносящаяся музыка, смешанная с гулом голосов. Я все так же сидел у печатной машинки, щелки меж ламелями жалюзи перестали подсвечиваться закатными лучами, сменив их непроглядной синевой тьмы. От единственного источника света — люстры, свисающей с потолка, что оставалась включенной с моего первого похода в уборную, исходило легкое переливчатое дребезжание. Подвески из хрусталя, будто также слыша аккордовые прогрессии, плавно ходили из стороны в сторону, временами сталкиваясь и создавая звон, добавляющий музыкальной зарисовке новых красок.

Сколько я проспал? Не имея привычки носить с собой авторские изделия Хроноса, который успел сделать себе имя на их производстве, я давно потерял счет времени. Какая разница, шесть часов дня или утра сейчас, если природой ты создан как антипод систематике и порядку. Вставая со своего писарского трона, я вдоволь прочувствовал наказание за нежданно нагрянувший акт бесчувствия, окончившийся не в положенный ему срок. Бойся своих желаний, как говорится.

С трудом переставляя онемевшие ноги, я добрался до рукомойника и окатил свое лицо прохладной водой. Вконец очнувшись, я, опершись на керамогранитную плитку, немного размял ноги, и, удостоверившись, что они взяты под контроль и готовы к пешему шагу, вышел из ванной комнаты. Ромбовидные подвески продолжали двигаться в такт музыке, что для смотрящего имело завороженно-гипнотическое свойство, от чего я словно в трансе уставился на них. Мое оцепенение прервал стук в дверь. Продолжая смотреть на танец хрустальных плясуний, я на ощупь попытался найти дверную ручку, позабыв о ее отсутствии. Растерявшись, мне не пришло в голову лучшей идеи, чем обратиться к незнакомцу, что снова трижды постучал.

— Кто там?

— Это Арес, мой юный друг. — из-за двери послышался знакомый голос портье. — Хотел проведать вас, узнать, все ли в порядке, и как прошло заселение.

Баритон был действительно узнаваемым, но мои уши явно улавливали небольшие перемены в глубине издаваемых швейцаром звуков. Поубавилось старческой хрипотцы, да и в целом голос стал будто на полтона выше.

— Все было отлично как раз до вашего прихода. — за дверью послышался раскатистый смех. — Я не понимаю, как мне справиться с дверью, здесь отсутствует ручка.

— Просто захотите открытия.

Лучшего варианта для выхода из сложившейся ситуации у меня не было. Закрыв глаза, я визуализировал в своей голове отворение злополучной двери. К моему удивлению, это сработало — скрежеща засовом, полотно медленно распахнулось. На пороге стоял Арес, чей вид претерпел поразительные изменения. Одеяние сменилось с красного замусоленного пиджака и широких брюк на синие облегающие кюлоты и такого же цвета мундир на голое тело с расстегнутыми на мощной волосатой груди бранденбургами. На зарослях лежало жабо, которое — пускай и было стандартных размеров, — на портье больше походило на слюнявчик, отобранный у бедолаги-младенца. Возможно, помимо фартучка он отнял у карапуза и пару десятков лет с отведенного для того счета, ведь портье заметно помолодел.

Глубокие морщины пропали, сделав лицо более считываемым, — теперь передо мной стоял мужчина со взглядом уверенного в себе хищника. Волосы, остатки которых ранее покрывали собой лишь виски, сейчас же являли собой густую шевелюру, уложенную назад бриолином. Проводя пальцами по усикам под носом, он переступил порог.

— У меня к вам вопрос личного характера. — немного растерявшись и осмотревшись по сторонам, словно стены были вдоволь усеяны прослушкой, он настороженно прошептал. — Заметно ли, что усы накладные? Я бы никогда не стал заниматься подобной ересью, но я слышал, что у госпожи Афродиты новое предпочтение — мужчины с растительностью на лице. И сегодня она как раз-таки приехала с визитом на ночной прием…

Я невольно прыснул, но постарался с напускной уверенностью подбодрить портье, ответив, что усы выглядят так, будто присутствовали на Аресе с его первых дней полового созревания. Арес просиял.

— Спасибо, мсье. А чего же вы все в номере? Прием ведь организован, в том числе, и в вашу честь. Все гости уже в сборе, вы не поверите, приехал даже Фантас, оставив весь близлежащий город без сновидений. К слову, — портье указал пальцем на ритмично крутящиеся подвески на люстре, — это его рук дело. Поздоровался с вами первым. И да, по мере сил не затрагивайте в разговорах Икела, у них опять распря, а его желчное нытье нам ни к чему. Хотя, если назовете его братца именно так, то явно заденете тщеславие этого любителя животины, Фантас будет только за. «Запрещенное для простых смертных имя», тоже мне. Ну да ладно, что нам этот дутый гордец, мой юный друг, у нас есть дела поважнее и в стократ приятнее. Всем не терпится познакомиться с вами въявь! Давайте-давайте!

Арес уже было попытался взять меня под руку, но я попросил минуту на подготовительные сборы, на что тот ответил, что я и в заношенном пиджаке выгляжу как внебрачный сын Аполлона, но если мне хочется — то конечно он подождет, пока я наведу необходимый марафет. Пока я рылся в завалах, которые оставил после себя чемодан, портье раскачивался на пятках, внимательно осматривая арендованные мною владения.

— Да, комната давно уже потеряла свой былой лоск. А главное дух предыдущего владельца. — Арес громко вдохнул огромными ноздрями воздух. — Ни единой нотки, даже маломальского душка.

— А кто жил здесь до моего заселения, если не секрет, Арес? — я, выбрав хлопковый голубой пиджак, стоял у зеркала, поправляя лацканы.

— Ох, седьмая комната пустовала… — портье начал загибать пальцы, увешанные кольцами, — три, шесть, восемнадцать… тридцать лет. Последним существом, нашедшим здесь свое убежище, был Айхи. Приехав из далеких краев, он боролся с потерей интереса к жизни и творческим кризисом. Очень красив. Выглядел совсем юно, хотя голос и выдавал давно созревшего мужчину. Помню, на него часто жаловались обитатели с этого же этажа, так как весь день из номера доносились мелодии, сыгранные на никому неизвестных экзотических инструментах.

— И что же, ему удалось справиться с кризисом?

— А на это у меня нет ответа, друг мой. Как-то в знойный день я решил проведать его с дружеским приветом. Дверь отворилась перед моим носом, а все, что предстало моим глазам — отрезанный локон юности, лежащий на заправленной постели. Ни инструментов, ни единого намека на то, что кто-то здесь обитал. Хотя нет, старый дурак снова вам врет — Портье указал пальцем на свечу, стоящую на столе. — это египетская свечка, которую он держал в ладонях, впервые подойдя к административной стойке с просьбой предоставить ему пристанище. Видимо, оставил сувениром. Буду честен, в тот раз я вероломно забрал ее к себе, но так и не смог разжечь — при поднесении горящей спички к фитилю, каждый раз она тухла. Решив, что этот подарок оставлен явно не мне, я вернул его на место. Быть может, этот презент не для хозяина заведения, преподнесённый за любезность и качество обслуживания, а для продолжателя неизвестного мне дела, занявшего пост растворившегося юнца Айхи. Вы весьма похожи. Оба моложавые, но что сразу бросилось мне в глаза — взгляд. Глубокий, ищущий чего-то. Кто знает, может тогда он просто реинкарнировал, обретя новую форму, в которой ему удастся найти то, чего он искал. Если так, то я могу только пожелать ему удачи, глядя в ваши зеницы.