Нелегал из Кенигсберга

От автора

Я не особый поклонник детективного жанра, но был восхищен воистину детективной судьбой героического человека, с которым мне однажды посчастливилось подружиться, – Александра Михайловича Агафонова. Тогда он жил в Севастополе, потом наше знакомство продолжилось под Питером, в Колпино, куда ему пришлось переехать, и, наконец, в Париже, куда он был вынужден перебраться после 1991 года, и где погребен в 2010 году на историческом кладбище Сент-Женевьев де Буа. Он прожил 90 лет, несмотря на то что четырежды его приговаривали к смертной казни. То, что выпало этому человеку, не сочинит ни один разработчик крутых сюжетов. Но о своих невероятных приключениях Александр Михайлович рассказал сам в своих книгах «Записки бойца “Армии теней”», «Схватка над пропастью» и других. Горжусь, что мой друг стал известным писателем русского зарубежья. Его книги были изданы сначала в Германии, потом во Франции и, наконец, в России.

По судьбе Агафонова, со всеми ее непредсказуемыми поворотами, как по лекалу, я прочертил и жизненный путь героя этого романа – военного разведчика-нелегала Николая Северьянова (агентурная кличка Лунь). И если кому-то покажется, что автор с перебором наделил его лихими приключениями, я всегда сошлюсь на Александра Михайловича Агафонова – мол, в реальной жизни бывает еще и не такое! И Агафонов, теперь уже, увы, молча, подтвердит это со страниц своих документальных книг.

А еще этот роман о первых днях войны Западного фронта, его 4-й армии, перекрывшей вермахту в Бресте и других городах Западной Белоруссии прямой и кратчайший путь на Москву, о судьбах ее оболганных военачальников и забытых рядовых. В ткань произведения вкраплены некоторые реальные малоизвестные события и реальные исторические персонажи. Некоторые фамилии невымышленных героев изменены.

Автор выражает сердечную благодарность всем, кто помогал собирать и готовить материал к этой книге. Прежде всего, семьям генералов А.П. Коробкова и Л.М. Сандалова, сыну моего друга – Виктору Александровичу Агафонову, заместителю директора Музея героической обороны Брестской крепости Л.Г. Бибик, заведующему филиалом музея «6-й форт» А. Каркотадзе, историку Е.В. Юриной, брестскому краеведу и фортификатору Д. Шакирову, сотруднику Дома русского зарубежья Н. Кузнецову, автору замечательной книги «1941 год. Разгром Западного фронта» Д. Егорову (Калининград), фортификатору и знатоку Восточной Пруссии С. Лаурушонису (Калининград), военным историкам Р. Алиеву и И. Рыжову (Москва), А. Овсянову (Калининград), Е. Соколову (Валуйки), историку-архивисту М. Черкашиной (Москва), Кшиштофу и Эве Пилявским (Варшава), О. Шелевенько (Клайпеда).

Лунь – род хищных птиц из семейства соколиных, стройные птицы средней величины.

Воинское дело есть трудное, скорбное и трагическое. Но необходимое и служащее благой цели. Средства его жесткие и неправедные. Но именно поэтому дух, коему вручают эти средства, должен быть крепок и непоколебим.

Глава первая

Лунь

Как и триста лет тому назад, в этот февральский день 1939 года кёнигсбергские колбасники вынесли на площадь перед Королевскими воротами самую длинную в Пруссии, а может быть, и во всем мире, колбасу. Двухсотметровую «змею», начиненную вкуснейшим фаршем, они вынесли на шестах под звуки озорной «Розамунды» в исполнении духового оркестра пожарных, а потом кольцами уложили на огромную жаровню. Жители города уже выстраивались в очередь за праздничным угощением. Неподалеку на тумбе из мореного дуба возвышалась большая голова правителя Пруссии рейхсмаршала Германа Геринга, сотворенная рыбаками из центнера селедочного масла. Ряженые «бременские музыканты» играли на тромбонах, аккордеонах, гармониках, флейтах и цимбалах народные танцы – мазовки, польки и ландлеры, а танцоры – мужчины в красных жилетах и черных шляпах, лихо кружили своих подруг в длинных зеленых юбках с белыми кружевными передничками, увлекая их то в «воротца», то в «ручейки», то в сквозные проходы.

И королевские шуты в красных колпаках с бубенчиками проказничали в толпе, нагло обнимая пышногрудых женщин или приподнимая юбки зазевавшихся дам.

Но самый громкий смех слышался там, где исполняли танец немецких лесорубов: семеро увальней в кожаных шортах и тирольских шляпах – вразвалочку, как гномы – вынесли на площадь большое бревно и принялись его рубить, ловко попадая топорами в такт веселой музыки. А потом попарно сцепились руками и ногами стоячим «валетом» – одна голова вниз, другая вверх – отбивая при этом такты, громкими шлепками по задницам друг друга.

Мало кто знал в этом безмятежном богатом и красивом городе со столичными замашками, что Кёнигсберг был еще и столицей международного шпионажа. Ни в одном другом городе мира не работали так плотно и напряженно разведки едва ли не всех европейских стран. Тут плели свои тайные нити и британская МИ-6, и Второе бюро французского Генштаба, и польская «двуйка», и резидентура иностранного отдела НКВД СССР, и представители литовской «Коллегии», агенты Разведывательного управления советского Генерального штаба. Не оставляли Кёнигсберг без внимания и финны, и шведы, не говоря уже о сотрудниках головного органа германской разведки на Востоке – Абверштелле «Кёнигсберг». Под черепичными крышами многочисленных консульств и торговых представительств, конспиративных квартир и домов нелегалов, салонов и ресторанов, пивных погребков и магазинов шла секретно-скрытная и опасная работа. По сути дела, вызревала новая мировая война, и стрелы ее будущих ударов прорисовывались именно здесь, в потоках стратегической информации, которые расходились из Кёнигсберга по скрытым каналам в генеральные штабы ведущих европейских держав.

Невысокий широкоплечий человек, одетый, как и большинство здешних бюргеров – в серый плащ-реглан и такую же серую шляпу с узкими полями, в хорошо начищенных штиблетах, – был одним из тех, кто вершил эту тайную и опасную работу во благо своего государства – СССР. В нем не было ничего от классического шпиона. Ни острого проницательного взора – скорее слегка рассеянный взгляд серо-голубых глаз, ни хищной собранности, готовой к любой неожиданности, к мгновенному отпору – скорее некая расслабленность преуспевающего малого, у которого все в порядке; не было у него ни поднятого воротника и надвинутой на глаза шляпы, ни висящего под мышкой пистолета… И тем не менее это был один из лучших вербовщиков кенигсбергской резидентуры, известный Центру под кличкой Лунь. Он же – в узком мирке посвященных – капитан зафронтовой, то есть внешней военной разведки, Николай Северьянов. В Кёнигсберге только один человек знал это его подлинное имя – резидент-нелегал, руководивший его работой, майор Петр Гурташов, он же Орлан. Вот к нему сейчас и направлялся Лунь, отыскивая назначенный для встречи пивной погребок «Рюдеит» близ Королевских ворот. И вся эта праздничная веселая суета прекрасно прикрывала его от слежки, если она только велась. Лунь на 90 процентов был убежден, что слежка за ним никогда еще здесь не велась и пока не ведется, но ведь береженого Бог бережет… А посему он пристроился в очередь за колбасой-анакондой, оглядывая площадь и всех, кто толпился рядом.

От классического разведчика у Луня было разве что ни чем особым не запоминающееся лицо. Никаких броских примет. Ну, еще обаятельная улыбка, которая так помогала ему в вербовочных беседах или при знакомстве с нужными женщинами.

Вербовать «нужных женщин» через постель Резидент полагал весьма надежным и эффективным способом добычи информации. Но Лунь за все десять лет своей службы в военной разведке так ни разу и не применил этот способ, хотя слыл в своих кругах толковым вербовщиком. Обольщение будущих поставщиц информации полагал он делом бесчестным и не достойным настоящего мужика. Об этом они с Орланом не раз спорили под настроение и если располагала обстановка. Они хорошо знали друг друга еще по учебе в Ропшинской спецшколе и были откровенны между собой настолько, насколько позволяла весьма относительная в их случае субординация «начальник – подчиненный».

– Да, да, ты сейчас скажешь, что разведку, как и революцию, в белых перчатках не делают, – упреждал Лунь оппонента, – и для добычи материала все средства хороши. Ведь скажешь же?!

– Скажу! – усмехался Орлан.

– Да, не делают, соглашусь и я. Но перчатки перчаткам рознь! Можно работать не в белых, а в черных драных перчатках монтера, а можно в вонючих рукавицах говночиста.

– Ну, ты хватил! Жизнь заставит – и рукавицы говночиста натянешь, а может быть, и голыми руками в дерьме будешь рыться.

– И опять я с тобой не спорю! – коварно соглашался Лунь. – Но зачем же без крайней нужды это делать? Вот ты, допустим, затащил бабу в постель, а потом она тебе начинает информацию поставлять. Но это та же проституция, только наоборот! Получается, не ты с женщиной расплачиваешься, а она с тобой – за доставленное удовольствие. Хорошо, если только удовольствие, а то ведь за страх и шантаж. Это вообще хуже всякого сутенерства!

– Да что ты из себя Исусика строишь?! – начинал выходить из себя Орлан. – Тоже мне – святой Ибукентий! Просто ты ни разу баб не фаловал!

– Как это «ни разу»?! А кто тебе мадам Бовари вербанул? А Маркитанку? И заметь – никаких постельных отношений. За идею пошли!

– Э… На одной идее далеко не уедешь, – усмехался Орлан, поседевший раньше своих сорока пяти. – Идеалист ты, братец. А марксизм на корню не признает идеализма. Переходи лучше в наш лагерь – к материалистам. Оно надежнее… Давай лучше пивка повторим, пока мы еще на свободе… Хе-хе!

В последнюю встречу Орлан сказал Луню то, о чем сам не раз размышлял:

– Если библейские заповеди изложить на современном юридическом языке, они обросли бы таким множеством оговорок, толкований, исключений, комментариев, что составили бы целый том. А нашему брату, нелегалу, вообще дано особое право нарушать все Христовы заповеди: убий ради пользы Великого дела, укради секреты врага, прелюбодействуй и пожелай для пользы Великого дела жену своего ближнего, если она поможет принести эту пользу. И, конечно же, никогда не подставляй ударившему тебя вторую щеку! Сам бей! И лучше всего – первым. Можно и из-за угла.

Лунь нахмурил брови:

– Выходит, мы и есть антихристы. Все делаем против Христа. Ведь он в своем Завете не сделал никаких оговорок насчет пользы Великого дела…

– Он не сделал. Сделал их Великий Вождь, который сказал: все, что идет во благо мировой революции, – нравственно.

Это разговор надолго засел в памяти Луня. Он вспоминал его всякий раз, когда приходилось переступать черту, которая отделала его от мира порядочных людей, скопом отнесенных Орланом к обывателям, бюргерам, мещанам… Они – мирские, а мы – избранные… Мы – разведчики. Да еще военные.

В Кёнигсберге Лунь работал вот уже третий год. У него было неплохое для нелегала прикрытие – хозяин антикварного магазинчика. Магазин находился в Обертайхе – на Верхних прудах – в тихом зеленом районе, рядом с Ботаническим садом. От центра города всего семь трамвайных остановок, да и северная окраина недалече. Старинный двухэтажный особнячок с антикварно-букинистической лавкой на первом этаже и жильем в антресолях Луню подарил родной Разведупр, который после прихода Гитлера к власти денег на нелегальную агентуру не жалел. Дом перекупили за полцены у хозяина-еврея – тот вовремя успел уехать в Швецию. Особнячок был хорош всем: и встроенным в цокольный этаж гаражом, рядом же два просторных чулана – один для продовольствия, другой для склада книг и антиквариата. На втором этаже – две спаленки, кухня и ванная. На мансарде – кабинет с книжными шкафами и гостевая комнатка. Отсюда, из гостевой комнаты, можно было удобно выходить на крышу – прямо на трап, ведущий на мостик, перекинутый для трубочиста между двумя трубами: своей и на крыше соседа. Так что в случае экстренного и незаметного покидания дома можно было в считанные минуты оказаться на соседской крыше, а оттуда спуститься по пожарной лестнице в его сад. Лунь сразу же обследовал этот маршрут и пришел к выводу, что он вполне безопасен. Правда, если бы незваные гости стояли бы и в его собственном дворике, тогда бы незаметно сбежать не удалось. Второй потайной выход был из книжного чулана. Его фрамуга открывалась в бетонированный приямок, и позволяла пролезать в проход между торцом дома и каменной стеной палисадника. Лунь испытал и этот крысиный лаз.

Если нагрянет гестапо, хозяин дома знал что делать. Главное, чтобы они не взяли особняк в плотное кольцо. Тогда конец. Но если приедут в расчете застать владельца врасплох, то есть будут ломиться только через парадное, тогда шансы ускользнуть из дома есть. Лунь определял их как фюнфциг-фюнфциг – пятьдесят на пятьдесят. Это был хороший процент.

Об этих тайных выходах Лунь, конечно же, рассказал и своей служебной жене Кларе. Клара (она же Сабина, в миру же – Клара Теодоровна Ленц, радистка-шифровальщица) была дочерью коммуниста из немцев Азербайджана и питерской латышки, работавшей в Смольном. В свои 35 она сохраняла хорошую спортивную фигуру, но была не очень красива: маленькие, близко посаженые серые глаза, широкий рот.

Луню стоило больших усилий над собой, чтобы выполнять свои супружеские обязанности. Благо Клара не была наделена горячим темпераментом, хотя ее детство и прошло под знойным солнцем Баку.

Вдвоем с шефом они разработали подробнейшую легенду прикрытия.

Итак, он Уго Шведер, родился в немецкой колонии под Царицыным, в Сарепте, в 1898 году. Мать – полька, отец – немец. Именно этим материнским влиянием объясняется его славянский выговор. В 1916-м, окончив ускоренные курсы прапорщиков, командовал взводом под Сморгонью, «русским Верденом». Солдаты говорили: «Кто под Сморгонью не воевал, тот войны не знал». Он войну знал…

В 1917 году в сентябре получил чин подпоручика и роту под начало… Ранен, госпиталь. Революция. Мобилизован в Красную Армию. Бежал из нее в Польшу… Там торговал военным антиквариатом, но из-за малого спроса, а также великопольского национализма вынужден был переехать в Вену…

И все-то в этой легенде было почти правдой, кроме того, что никаких немцев и поляков в его роду не было. Мать, Ольга Карповна Егорова, купеческая дочь, получила в Петербурге хорошее образование и преподавала в царицынской женской гимназии немецкий язык. Отец, Иван Митрофанович Северьянов, был капитаном волжского парохода «Илья Муромец» и погиб еще до революции… Неправдой было и то, что из Красной Армии ни в какую Польшу он не бежал, а был направлен в московскую разведшколу… А уж потом была Польша…

Долгим и кружным путем добирался Лунь до своего главного «рабочего места» – второй, по сути дела, столицы Третьего рейха – Кёнигсберга. Надо было сделать так, чтобы он попал туда через третью страну. Первой была Польша как начальный этап глубокой легализации. В Польшу он приехал через Литву с хорошо сделанным паспортом Речи Посполитой на имя Уго Шведера и всевозможными лицензиями коммерсанта. Обосновался, как было рекомендовано, в бывшем Брест-Литовске, а тогда в Бресте-над-Бугом снял три комнаты на первом этаже на улице Мицкевича. В одной открыл антикварную лавку, в двух других устроил кабинет и спальню. Неплохо для 38-летнего холостяка. Однако торговые дела особо не задались, что и не удивительно. Владелец лавки наполнил ее полки первой попавшейся рухлядью, картинами сельских художников, посудой прошлого века, кайзеровскими касками и российскими монетами. Больше всего его волновали дела сердечные. Так, очень скоро у него завязался роман с домашней учительницей из семьи главного землемера Полесского воеводства и главы небольшого немецкого землячества – барона фон Рааб-Тиллена. Тридцатилетняя дева Клара Ройтман, наставница двух баронских недорослей, похоже, без ума влюбилась в антиквара Шведера. Эту парочку часто видели и в старинном парке 3 мая, и в трактире «У озера», в кавярнях на проспекте Маршала Пилсудского, и в городском театре. Как и не трудно предположить, этот скоротечный роман закончился свадьбой, в которой самое деятельное участие приняли все дамы семейства Рааб-Тиллен. На торжество были приглашены едва ли не все члены немецкой общины. Невеста в белом атласном шелке и ажурной шляпке очаровала всех гостей. Если бы им сказали, что милая дама – выпускница спецшколы советского Разведупра, радистка, ворошиловский стрелок, разведчица-нелегалка, все приняли бы это сообщение за веселую шутку. Для всех она была замечательной домашней учительницей, которая успешно преподавала подрастающим братьям физику, математику и английский язык. Так или иначе, но фрейляйн Клара, а теперь фрау Клара, переехала с респектабельной улицы Пулавского на улицу Мицкевича и поселилась в доме своего мужа и своего коллеги, напарника по опасному ремеслу разведчика. Из-за расходов на свадьбу, а может, и по другим причинам, дела владельца антикварной лавки пришли в полный упадок. Надо было искать новый город, более крупный, чем Брест-над-Бугом. Возможно, Варшаву… Но друзья Рааб-Тиллена предложили Вену, где у них были свои друзья и связи. Предложение было с восторгом принято, и вскоре молодая чета отправилась в Вену на поиски коммерческой удачи и счастья в целом. В портфеле из настоящей крокодиловой кожи, с которым господин Шведер не расставался ни на минуту, лежали рекомендательные письма влиятельным в венских торговых кругах людям. Так, для Луня с Кларой начался второй этап легализации – в Австрии.

В Вене дела пошли еще хуже, чем это было в Польше. Антикварный магазинчик Шведера едва сводил концы с концами. Именно по этой причине супруги не могли нанять себе ни кухарки, ни продавца. Шведеры все делали сами, как самые настоящие экономные бюргеры: Клара вела домашнее хозяйство, готовила – не очень вкусно и разнообразно, но зато какая экономия на кухарке (да и лишние уши-глаза в доме совсем не к чему).

В поисках лучшей жизни Шведеры перебрались в Кёнигсберг – туда, куда и планировало забросить их московское начальство. Здесь торговые дела пошли несколько успешнее. Они обзавелись собственным авто – весьма подержанным «рено». Супруги по очереди сидели за прилавком магазинчика. Но все же господина Шведера видели в лавке чаще, нежели его жену. Правда, и ему довольно часто приходилось отлучаться, чтобы посмотреть-прикупить товар в маленьких прусских городках вроде Фридлянда, Тильзита или Пиллау. Поискам антикварного товара он посвящал большую часть своего времени. Но от этого доходность магазинчика вовсе не страдала. Ведь главный источник финансов находился в Москве.

Профессия коммерсанта-антиквара – одно из лучших прикрытий для разведчика-нелегала и для тех, порой немалых, сумм, которые нужны для его работы. Не вызывая ни у кого особых подозрений, Лунь в этом качестве мог в любой момент покинуть свой магазин и двигаться в любом нужном ему направлении – даже выезжать за границу, встречаться с любыми людьми, ибо каждый из них мог бы быть коллекционером, любителем старины или комитентом, лицом, отдающим в торг свои семейные ли, благоприобретенные ли раритеты. Лунь и сам был по складу души коллекционером, ценителем немецко-швейцарских художников-символистов конца прошлого да и нынешнего века: Арнольда Бёклина, Фреда Келлера, Германа Рюдисюли… С последним – живым классиком германского символизма – Лунь был знаком лично и дважды приезжал к нему в Мюнхен, чтобы прикупить у него этюды и кое-что из не самых дорогих полотен. Помимо коммерческих и разведывательных интересов у Луня был и свой личный резон. Он давно уже собирал материал для искусствоведческой работы «Мир Арнольда Бёклина» – о влиянии немецких художников-символистов на их российских коллег-«мирискусников», и в частности на Чюрлениса, Бакста, Сомова… Он даже собирался в отдаленном будущем, когда распрощается со своей службой, защитить диссертацию в ленинградской Академии живописи. Разведка разведкой, но ars longa, vita brevis…

Однажды в антикварную лавку Луня зашел некий кенигсбергский коллекционер и попросил найти эксперта для подтверждения подлинности рукописи «Рубоко Шо». Это были эротические танку, написанные неким загадочным японским вельможей в раннем Средневековье. Они оказались очень удобными для тренировки памяти, и Лунь выучивал каждый день по одному трехстишию.

Господин Шведер не раз наведывался в университет, но, к сожалению, подобного эксперта найти не удалось…

Даже самая бдительная «наружка» не смогла бы найти в образе жизни супругов Шведер что-либо подозрительное.

Каждое утро глава семьи уходил в Ботанический сад делать пробежки, а заодно подкармливать белок и птиц. Потом возвращался в лавку, завтракал, а кофе пил в подвальной подсобке, бывшем книжном чулане, где у него стоял рабочий стол. Именно за ним он и писал свои донесения. Именно там принимал своих постоянных клиентов-«покупателей», в число которых входили только самые доверенные лица, поставщики информации о военных объектах Кёнигсберга и жизни вермахта.

Нижний кабинет господина антиквара – так называл Лунь книжный чулан, (наверху был еще один) – украшала большая копия картины Арнольда Бёклина «Остров мертвых». Она висела у него прямо перед глазами и он, строя планы, созерцал этот красивый, несмотря на мрачный сюжет, горный островок, где среди кипарисов белели саркофаги и гробницы. Харон перевозил через Стикс лодку с новопреставленным грешником, закутанным в белый саван. Но в целом картина оставляла отрадное чувство: не так страшен тот свет, как его малюют. Лунь был бы рад, если бы его душа или бренные останки попали на такой красивый прокаленный средиземноморским солнцем остров… Пусть это не рай, но ведь и не чистилище!

Именно эта мысль и пришла ему сейчас в голову. Он хотел ее развить, продолжить, но тут засвистел амбюшур переговорной трубы – трубу эту проложил между торговым залом и подвальчиком прежний хозяин дома – он был любителем морской старины и принес эту трубу с какого-то старого немецкого крейсера. Лунь сдвинул защелку на амбюшуре и услышал голос Клары:

– Уго! Завтрак готов!

– Да-да! Поднимаюсь.

Он задвинул защелку и выгнал из подсобки бабочку, дуриком залетевшую в подвал. У бабочки был красивый тигровый раскрас крыльев, и ему не хотелось, чтобы она погибла в этой тюремной для нее камере. Бабочка села вдруг на «Остров мертвых» – и «Остров» ожил.

«Хорошая примета!» – решил Лунь, выпустил на свободу свою пленницу и поднялся наверх в превосходном настроении.

На завтрак были кабачковые оладьи со сметаной, присыпанной корицей и кофе с финиками.

– Когда ты наведешь порядок в своем нижнем кабинете? – сварливо допытывалась Клара. – У тебя там скоро мыши заведутся.

– Завтра! – оптимистично пообещал Лунь. Убираться в своем кабинете он не позволял даже Кларе.

Одна из массивных тумб письменного стола стояла на крышке небольшого погребка-тайника. В тайнике хранился ящик старого кенигсбергского вина «Блютгерихт» («Кровавый суд»). Под ящиком стоял патефон, а в его корпус был встроен 30-ваттный передатчик немецкого производства. Его добыли во время войны в Испании и обучили Клару работе на нем. Возможно, это была своего рода радиомаскировка – в немецком эфире звучали сигналы немецкого передатчика. Передатчик извлекался крайне редко – на особые случаи, когда по каким-либо причинам прерывалась связь с резидентом. Для выхода в эфир они уезжали с Кларой на пленер – в окрестности того или иного прусского городка, ни разу не повторяясь. Накрывали на поляне скатерть-самобранку и заводили «патефон». Но подобные выезды случались редко – связь через «тайники» (один в Ботаническом саду, другой на старом военном кладбище) действовала пока что весьма успешно.

Впрочем, если бы наружное наблюдение за Лунем и в самом деле велось, оно бы установило, что почтенный бюргер вел двойную жизнь, примерно такую же, как и некоторые его кенигсбергские сограждане: в тайне от жены он снимал квартирку на Литовском валу, где принимал визиты одной дамы. И даже не одной, а по очереди – двух. Но такой любовный темперамент господина Шведера, надо было полагать, не наносил никакого ущерба могуществу фатерланда. И тем не менее наносил! Раз в неделю сюда наведывались Грета Майер (она же «мадам Бовари»), работавшая кладовщицей в Кёнигсбергском порту, и Рита Ланге (она же «Маркитантка»), официантка из офицерского казино. Грета, дочь коммуниста, угодившего в лагерь после прихода Гитлера к власти, согласилась сотрудничать с советской разведкой ради пролетарской солидарности и в отместку за отца. Она приносила важные сведения о всех известных ей военных грузах, которые прибывали в порт или уходили из него. У Риты Ланге были другие – отнюдь не идейные – причины поставлять Луню информацию. Ей нужны были деньги, чтобы поддерживать семью из трех человек: больной матери и трехлетних двойняшек – мальчика и девочки. Она не видела ничего криминального в том, что пересказывала своему доброму знакомому разговоры офицеров, посещавших казино. С таким же успехом она могла пересказывать их и своим подругам-сплетницам, но Лунь исправно платил ей по пятьдесят марок за каждый визит. И Рита, даже не подозревала, сколько ценного выуживал ее покровитель из ее «сплетен». Именно от Риты он узнал о строительстве аэродрома под Растенбургом. Много лет спустя стало известно, что этот аэродром обслуживал полевую ставку Гитлера «Вольфшанце». Из веселых разговоров подвыпивших офицеров можно было понять, какой полк и куда перемещается в ближайшее время, фамилии вновь назначенных командиров, особенности их характеров и многое другое.