Сердце непогоды

– Городового попросим и дворника, – легко нашлась Анна. – Вам бы я всё одно не позволила тяжести таскать, поберегите спину! Забыли уже, как третьего дня разогнуться не могли? Да и с ногой вашей по подворотням скакать…

– Ты уж меня совсем стариком выставляешь, – проворчал тот.

– Да при чём тут возраст? Вы ровно как мой брат, одним миром мазаны. Он тоже набегается в обострении, а потом на ногу не может ступить. Кому лучше станет, если вы мучиться будете, – не понимаю.

– Ну полно, полно. Застыдила. – Ряжнов явно и сам не горел желанием выбираться на мороз, противился из одного упрямства. – Фимка, где тебя носит? – гаркнул он за спину.

Словно только этого и дожидался, в комнату шагнул встрёпанный Ефим Ложкарёв, толковый студент Военно-медицинской академии, который прибился к их учреждению ещё летом и с тех пор поселился в бюро.

– Платон Платоныч, я готов! – бодро сообщил он.

– Поступаешь в распоряжение Анны Ильиничны. Шапку надень да кожушок запахни потуже, мороз лютый.

Возражать Ефим не посмел, хотя на подвижном лице аршинными буквами отпечаталось нежелание тратить время на этакую ерунду. А ещё среди веснушек отчётливо проступил розовый румянец: Ефим отчаянно смущался Титовой, и весь небольшой штат служащих Бюро гадал, когда же Ложкарёв признается барышне в своих нежных чувствах. Самой Анне этакий ухажёр был без надобности, и она искренне надеялась, что всё его беспокойство связано вовсе не с любовным томлением.

Собрались, взяли инструментарий и погрузились в холодный фургон, уже стоявший на дворе «под парами».

Бюро судебно-медицинской экспертизы сформировали в столице не так давно, незадолго до начала войны, и благоразумная очевидность этого решения до сих пор восхищала причастных. Прежде «неестественные» трупы развозились по разным больницам, и была та ещё морока для полиции. То ли дело отдельный флигель со своим моргом! И бумажки все тут, и архивчик рядом, и нужные специалисты.

Штат был невелик, зато оснащение – на радость. Ряжнов, отставной военврач, возглавлял их «богадельню», при нём было на подхвате трое экспертов, включая Анну, несколько санитаров посменно, лаборант и делопроизводитель. Титова была единственной представительницей слабого пола, но с коллегами ей повезло почти неприлично. Да, протекцию увлечённой талантливой студентке составила прославленная тёзка, сама Смыслова Анна Михайловна[1], но Ряжнов мало верил авторитетам, и нынешнее тёплое отношение к подчинённой было её собственной заслугой.

Поначалу Титовой не доверяли, потом подтрунивали, потом – старательно проявляли всю галантность, на какую только были способны. И сложно с ходу сказать, что тяготило больше. Приятно было, когда коллеги не позволяли таскать тяжёлое, а вот попытки «оградить от потрясений» выводили из себя. Спору нет, вскрывать полежавший труп – то ещё удовольствие, но, если бегать от работы и проявлять переборчивость, никогда не станешь настоящим специалистом.

На счастье Анны, Ряжнов за такое страшно ругался на подчинённых, отделяя посильную помощь от неуместной вежливости. Старик постоянно приговаривал, чтобы поберегли куртуазность для салонов и ресторанов, а как в секционную зашёл – будь добр о насущном думать, а не о прекрасном.

За такое отношение, как Титова быстро узнала, стоило благодарить богатый опыт Платон Платоныча, которому довелось работать с очень разными людьми. Часто с печалью и нежностью вспоминал он свою ассистентку, которую в шестнадцатом году убило той же бомбой, которая лишила Ряжнова ноги. Говорил, что война сделала для равноправия больше всех просветителей, вместе взятых. Анне не нравились эти слова, но грустная правда в них была.

Титова, кажется, напоминала ему ту «Катеньку», выпускницу «Пижмы» – так называли свой Петроградский женский медицинский институт его воспитанницы, хотя впрямую Платон Платоныч об этом ни разу не говорил. Было немного неловко, но отношение такое шло на пользу и ей, и делу, и Анна не протестовала.

Титова давно знала, что станет заниматься судебной медициной, ещё до поступления в институт, даром что жiвнице прямая дорога в лекари. Их таких, кого окружающие упрямо пытались наставлять на путь истинный, в лечебники, за всё время учёбы было две: она да Тоня Бересклет. Антонине ещё и труднее приходилось, с её-то силой дара. Но за все годы Анна ни разу не пожалела о своём выборе.

Чиновник по особым поручениям петроградской сыскной полиции Константин Антонович Хмарин благодаря звучной фамилии носил в разных кругах несколько вариантов прозвища, менявшихся по ситуации. Сегодняшним морозным утром они с равным правом могли применяться все и сразу, а Константин с удовольствием добавил бы пару крепких выражений.

Ночь не задалась. Выпала его очередь дежурить по городу, и любимый Петроград не позволил сыщику заскучать: всю ночь громили один паршивый шантан на набережной Обводного канала близ Измайловского проспекта. Сначала раздухарилась изрядно выпившая компания, потом к веселью присоединилась полиция, а там и его позвали, потому как битой посудой и носами дело не обошлось, порезали городового, да и один из гуляк чуть богу душу не отдал, напоровшись брюхом на шальное перо.

Как будто не зря съездил, потому что и злодея нашёл, и орудие преступления, и мотив, и даже, не сходя с места, доказал, что счёты были давние. Времени, конечно, на расспросы и сопоставления ушла прорва, нервы местные завсегдатаи потрепали, а сивушно-потливый дух накрепко набился в нос.

В управление сыскной полиции на Офицерскую Константин возвращался уже к утру, вконец охрипший, голодный, как бродячая псина, с ноющей головой и от всего этого особенно злой.

Александр Александрович Шуховской, вот уже десять лет возглавлявший это славное учреждение, замордованного сыщика с докладом о ночных приключениях встретил благодушно, напоил дегтярно-крепким кофе, угостил сушками да пряниками, и только после начал расспрашивать. Он начинал службу с низов и состояние Хмарина понимал прекрасно.

«Своего» полицмейстера сыскари любили и уважали, называли Сан Санычем, иной раз – «наш» или «сам» со значительной, особенной интонацией, а то, в порыве чувств, и вовсе – «батькой». За человеческое отношение, за большой опыт и принципиальность, за справедливую строгость, наконец.

Скупой доклад Шуховской выслушал без лишних вопросов и одобрил ответственное решение Хмарина не ограничиваться собственными наблюдениями и допросами шантанной публики. Он велел городовым поискать знакомых и родных несостоявшегося душегуба и его жертвы, чтобы подкрепить версию для следствия.

Обсудили шайку дерзких грабителей, вот уже третий месяц орудующих в городе во всех околотках: от Обводного и до Мойки. Тогда к этим душегубам так или иначе приходил любой разговор. Резали ночами подгулявших хорошо одетых горожан и обирали до нитки. Уже восемь трупов – и ни зацепочки. Ни единый агент слуха не принёс, ни у одного скупщика и ювелира ни вещички не мелькнуло. То ли свой кто-то скупал, кого ещё перехватить не успели, то ли прибирали до лучших времён. До сих пор толком даже не поняли, двое их или трое: несколько свидетелей видели тёмные фигуры, но показания расходились.

Пустой уже по большей части разговор – поди придумай или сообрази что-нибудь полезное с утра пораньше да без новых зацепок – прервал дребезг телефонного аппарата. Константин жестом спросил разрешения уйти, но Сан Саныч также жестом велел задержаться. Бросил несколько уточняющих вопросов, по содержанию которых у Хмарина возникло дурное предчувствие, черканул что-то карандашом на чистом листке бумаги.

– Костя, ты с ночи, конечно, но в твоей части убийство, – подтвердил мрачные догадки Сан Саныч. – Если совсем тяжко, я Милонова отправлю, но…

– Да уж не рассыплюсь, – махнул рукой Хмарин. – Где?

– Набережная Крюкова канала, у девятого дома на льду.

– Вот же… – ругнулся себе под нос Константин. – Не могли на другую сторону перейти?

Шуховской на это только улыбнулся, продолжил же по делу:

– Говорят, поножовщина, а больше ничего внятного. Ты уж разберись. Всё одно он давно мёрзлый, эксперт сразу ничего не скажет, но глянуть надо. Осмотришься – и домой поезжай, отдыхай. Мне оттуда позвонишь.

Одна радость была: ехать недалеко. В другой день Хмарин вообще бы пешком прошёлся, но сейчас лучше мотор взять, на нём и домой добираться сподручнее. Если, конечно, поножовщина не окажется новым случаем разбоя и никакой подсказки не подвернётся, а то не видать ему сна до вечера.

Место было тихое, даром что не окраина. Мостовая поверху паршивая, ухабистая, давно требовала ремонта, а лучшую петроградскую зимнюю дорогу – лёд канала – в этом году использовать не получалось. На одном конце поставили плавучий ресторан и не увезли, а пока тянулась тяжба с хозяином – уже и река встала. На другой же стороне, на беду, катер неуклюже затонул, аккурат когда ледок начал схватываться, тоже поднять не успели. Его вздыбленная корма торчала из-под снега, радуя окрестных мальчишек.

На набережной возвышался средней руки доходный дом, лавок и рестораций поблизости Хмарин не заметил. Всё это умиротворение ни в коей мере не шло на пользу делу: едва ли найдутся свидетели, зато зевак набежало немало, вытоптали всё подчистую.

Любопытствующие выглядывали из окон ближайших домов, прохожие замедляли шаг и с любопытством косились, только разношёрстный городской транспорт прокатывался мимо без остановок. Перегораживать улицу и гонять людей было уже поздно, так что Хмарин даже ругаться на служилых не стал.

Оглядел зевак – обыкновенный набор петроградских лиц.

Старичок с трубкой, одетый в хорошую шинель, наверняка из жильцов дома, рядом ещё несколько мужчин и низкая широкая баба в цветастом платке, которая бойко лузгала семечки и порой принималась причитать «что деется, православные!». Она же и прикрикивала на вездесущих сорванцов. Те зыркали зло, но, кажется, боялись, хотя то и дело перевешивались через перила в сторонке. Особняком, спрятав нос в толстый серый платок, стояла ещё одна невысокая женщина в перешитой шинели.

Притрушенный снежком и посеребрённый изморозью труп случайно обнаружил дворник, когда подметал мостовую, решил сначала – пьяный. Приволок лестницу, спустился посмотреть – вдруг из жильцов его дома кто-то, и только вблизи сообразил, что уж больно легко господин одет для случайного выпивохи: в один костюмчик, да ещё без обуви. Кликнул городового, тот – околоточного. Каждый считал своим долгом спуститься и посмотреть, последний разглядел две дырки на теле и догадался послать за сыскарём. Теперь все трое перетаптывались с ноги на ногу у перил, над которыми торчала лестница.

– Медика вызвали? – спросил Хмарин, осмотревшись.

– Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородье, – заверил околоточный Веселов. – А вы что же, не посмотрите?

– Труп переворачивали? – проигнорировал он вопрос.

– Ну… Попытались… Вы извините, Константин Антонович, не сообразили мы как-то сразу, – повинился околоточный. – Подумали, что, грешным делом, спьяну повалился. Тут гулянка была, жильцы жаловались часов в одиннадцать, так что вон Тёмкин вечером являлся, разгонял, за полночь только всё утихомирилось. Ну и подумали, что из тех кто-то кувырнулся. Или из саночек выпал. Да только не их это, мы уж выспросили, не было такого, а санки-то, я забыл, по каналу в этом году не бегают. По всему видать – господин приличный, хотя и без пашпорту. Денег при нём не было, а вон часы на цепочке и портсигар серебряный, но тут я уж сообразил, не хватал руками.

– А вы двое? – смерил Хмарин взглядом городового и дворника. Те переглянулись, замялись.

– Сигаретку вытащил, вашвышбродье, – сознался дворник. – Думал, хорошие папиросы будут, у этакого франта-то, а сигаретки самые препаршивые!

– Ясно. Ну держи, что с тобой делать, – вздохнул Константин и достал портсигар. Городовой отказался, а двое других охотно угостились.

– Попытался перевернуть, значит. А что не вышло-то? – продолжил он, когда все закурили.

– Да знамо дело, он же скукоженный весь и ледяной, словно глыба, чуть что не звенит только. Даже одёжка колом стоит, смёрзлась…

– Тебя Петровичем же звать, верно? – обратился Константин к дворнику.

– Точно так, вашвышбродь! – польщённо улыбнулся тот. – Все Петровичем кличут.

– Вот что, Петрович, ты так с ходу не отвечай, а вспомнить попробуй. Когда вниз лез, там были какие-то следы?

– Да рази ж упомнишь…

– Лестницу спускал. С первого раза ладно поставил? Воткнулась она в снег?

– Где там, он же слежавшийся весь! Я ж чего решил, что этот-то, болезный, живой, может, и пьяный, он вот так поверх и лежал лицом в камни – не видать, что морда ужо синяя. Я ж и не сразу внимание обратил, что он не только без шинели, это ладно, так и без сапог ещё!

Воспоминания дворника прервал подкативший чёрный фургон с характерной эмблемой судебных медиков, остановившийся за пару саженей до их компании.

– Постарайся вспомнить, Петрович, это важно, – велел Константин и отправился встречать медика.

Подошёл аккурат к открывшейся двери и на мгновение замер, не подняв взгляда выше ступенек, которые попирал маленький и откровенно женский сапожок с меховой опушкой. Встряхнулся, поднял глаза – как раз на затянутую в перчатку ладошку, протянутую царственным жестом, требовательно и молча.

Стоило бы возмутиться, и уж точно – не стоило помогать, но эта мысль пришла Константину в голову слишком поздно. Нежданное явление уверенно опёрлось на его машинально предложенную руку, снизошло на мостовую, спрятало маленькие ладони в роскошной горностаевой муфте с хвостами.

Барышня была хорошенькой, словно куколка, и, как куколка, маленькая – по плечо Константину. Каракулевая шубка в талию, шапочка меховая, сверху кружевной пуховый платок – хоть сейчас на рождественскую открытку. Лица толком не видать, лишь глаза тёмные и красивые брови вразлёт.

– Вы кто, сударыня? – опомнился наконец Хмарин.

– Вам, сударь, следовало бы назваться первому. – Куколка окинула взглядом – как рублём одарила. – Где труп?

– Внизу, – отозвался Константин, но тут же встряхнулся. – Барышня, сюда нельзя посторонним!

– Если вы посторонний, так и ступайте подальше, – отозвалась она и, обернувшись, бросила в тёмное нутро фургона: – Фима, ну где ты? Довольно копаться уже!

– Простите, Анна Ильинична, рукавица выпала, – вывалился из фургона мальчишка в треухе набекрень и с большим чемоданом в охапке. Ложкарёва Константин знал. – Здравствуйте, Константин Антонович! – Он протянул ладонь, которую Хмарин, всё ещё немало озадаченный, крепко пожал.

– Вы знакомы? – спросила барышня.

– Ну дык… А вы нет? – растерялся он. – Старший лейтенант Хмарин, сыскная полиция, главный по Коломенской части.

– Странно, но нет, хотя и слыхала. – Анна Ильинична смерила полицейского очередным пристальным взглядом. Константин едва успел перехватить себя – рука против воли потянулась поправить шарф и застегнуть небрежно запахнутую шинель. – Идёмте.

Куколка уверенно зашагала к мнущейся у парапета троице, за ней поспешил Ложкарёв, на ходу пытаясь не упустить чемодан и натянуть рукавицы. Хмарин раздавил каблуком потухшую папиросу и замкнул процессию, тщетно пытаясь отыскать вежливые слова, которые все разом куда-то подевались.

– Доброе утро, господа, – бросила барышня, подошла к лестнице, перегнулась через перила. – А Платон Платоныч ещё в бой рвался! – заметила себе под нос. – Вот что, Фима. Ты давай полезай первым, я подам тебе чемодан и следом спущусь, тут невысоко. Удержишь?

– Да что вы, Анна Ильинична! Да я сам…

– Позвольте, барышня, мне? – приосанился бодрым петушком Веселов. – Ну что вы ручки утруждать станете? Мы и этого бедолагу потом подымем, как вы закончите…

Куколка царственно кивнула и отступила в сторону. Огляделась внимательно, снова перегнулась через перила.

Константин за всем этим наблюдал со стороны в некотором оцепенении, до сих пор не веря собственным глазам. Происходило нечто немыслимое – безумное даже, и не сорвался он на эту… Анну Ильиничну, прости Господи, невероятным усилием терпения и благодаря присутствию Ложкарёва. Паренёк уже показывал себя смышлёным и разумным, да и помянутого Платона Платоновича Хмарин прекрасно знал. Но всё же…

– Ты с этой барышней знаком, что ли? – спросил он наконец Веселова, когда нелепая парочка спустилась на лёд.

– Так известное дело, она ж давно у судебных. Краля вон какая, из благородных, но вроде дельная. А вы нешто не знакомы?

– Титова? – наконец вспомнилась где-то мелькавшая фамилия.

– Она.

– Погоди, а ты не в курсе дела, она нашему Титову не родственница? – сообразил Хмарин.

– Точно так, сестра родная!

Константин перемахнул ограждение и проворно спустился на снег вместе с рабочим чемоданчиком. Чужие уверения помогли смолчать и не устраивать свару, но оставлять барышню без присмотра не стоило, не ровён час наворотит чего.

Перила и лестницу в своей тяжёлой шубке она, однако, одолела весьма проворно.

– Труп двигали? – с ходу начала Титова.

– Говорят, пытались, но не смогли, – сдержал Хмарин рвущуюся с языка колкость.

Куколка бросила непонятный взгляд наверх, на перегнувшихся через перила любопытствующих, и едва заметно поджала губы.

– А место осмотрели? – придирчиво уточнила она. – Я могу заняться трупом?

– Занимайтесь трупом, – поморщился Константин и нехотя достал планшет с подколотым печатным бланком. – Тёмкин, найдите там второго понятого. Петрович, читать умеешь?

– А то, вашвышбродь, а как же! – бодро отозвался дворник.

– Вы не станете фиксировать следы? – Титова строго уставилась на сыщика.

– Барышня, я вас учу с трупом работать? – всё-таки огрызнулся Хмарин.

Он и так видел, что следы тут искать – гиблое дело. Мороз ударил недавно, до того была оттепель, и канал покрывали дубовые мелкие заструги с коркой наста, на которых хоть лезгинку пляши – не поцарапаешь. А всё, что могло быть вблизи тела и наверху, три человека смахнули уже не раз. В стороне, это он отметил, следов не было – то ли не отходил никто от трупа, то ли снежный покров виноват. Одна надежда на кровь, раз поножовщина, но и той вокруг трупа не видать. Перила осмотреть, так это не к спеху.

– Как знаете. Протокол вы составите? – ещё холоднее проговорила она.

– Диктуйте, – коротко глянув на компанию наверху, разрешил Константин. По уму бы кого другого припрячь к этому делу, но лучше держать барышню под присмотром.

– Тело расположено в аршине от стенки канала, к ней лицом, на левом боку. Ноги согнуты, левая рука подогнута под тело, правая свободно согнута…

По мере диктовки Константин нехотя признал, что хотя барышня имеет весьма несерьёзный вид и больше к месту смотрелась бы в парке с кавалером под ручку, но приехала она не случайно, опыт чувствовался. Постараешься – не подкопаешься, а Хмарин отчего-то с каждой минутой всё сильнее хотел на чём-то эту девицу поймать. Но пока не выходило, и он молча записывал, порой дыша теплом на зябнущие пальцы. Холод Константин переносил куда лучше, чем жару, но всё имеет пределы.

Когда дело дошло до измерения температуры трупа, миловидная барышня, помянув Бурмана и его метод (Хмарин аккуратно записал), с прежней невозмутимостью прокомментировала произведённый надрез на брюках и кальсонах для постановки градусника ректально. Хмарин и такое видывал, и куда худшее, но всё-таки гримасы недовольства не сдержал и в мыслях поддержал ахнувшего что-то про срам дворника.

Кой чёрт понёс эту барышню в медицину, хотел бы он знать, да ещё в судебную? Детей бы нянчила, щи варила да картины вышивала, её ручкам оно куда больше в масть.

Титова и бровью не повела на недовольство окружающих, словно не заметила, продолжила уверенно описывать картину происшествия, которая вызывала вопросы.

Мужчина средних лет в вечернем костюме. Убитый сжался в позу зародыша, значит, вниз попал ещё живым, но был уже не в состоянии бороться. Верно, скинули сверху.

Скинули, а следом спрыгнул убийца и снял шапку, верхнюю одежду, стащил сапоги, да ещё так аккуратно, почти не потревожив трупа. Или с него живого всё это стащили, а убили после? Не похоже, на стопах следов снега нет… Как злодей выбрался потом обратно – тоже неясно, но мог и по каналу уйти. Его бы и не увидел никто, с перекрытым-то движением. А по ледовым застругам не понять толком, следов на них не оставалось.

Из вещей в карманах покойного – полупустая коробка спичек, портсигар с несколькими дешёвыми сигаретами и неплохие карманные часы в серебряном корпусе. Несвежий платок без монограммы, хотя и прекрасного качества, в деле установления личности ничем помочь не мог, никаких обрывков бумаг в карманах тоже не имелось – кажется, костюм недавно вычистили.

Из повреждений на теле Титова отметила только две большие колото-резаные раны чуть ниже области солнечного сплетения, никаких оборонительных порезов на руках. Пальцы у покойного были ухоженные, но что там под ногтями – это можно было прояснить, только когда труп оттает, равно как и точное наличие других ран и повреждений.

Причина смерти сомнений почти не вызывала. На белоснежной рубашке мало крови, но зато она нашлась на губах и во рту, откуда натекла на снег. Не ударила фонтаном, но вполне могла попасть на убийцу – или когда нанёс удар, или позже, когда избавлялся от тела.

Немного крови было на парапете, и даже пара потёков на стенке набережной, кажется, тоже изо рта – если судить по положению тела, что подтвердило падение на лёд уже после удара. На мостовой наверху высмотреть её следы не удалось никому – и рядом, и в отдалении. Константин постарался прогнать недостойное и неуместное злорадство по этому поводу: с таким недовольным видом куколка выбиралась осматривать окрестности и такое явственное разочарование проступило на её лице. Наверняка вообразила уже, как утрёт нос полицейским.

По первой прикидке температуры трупа выходило, что умер неизвестный вчера вечером, с восьми до часу ночи. Константин занёс цифры в протокол, но без особого воодушевления: он и так предполагал, что прирезали мужчину в тот отрезок времени, а появление городового на гулянке заставило преступников скинуть тело вниз и не дало до конца обчистить.

Впрочем, могло статься, прикончили его и после ухода городового. Едва ли убийца поджидал в подворотне случайного гуляку, вероятнее, пришёл следом до тихого места.

– Надо достать труп, – наконец заявила Титова, сдавшись. – Может быть, в морге скажу больше.

– Погодите, – вмешался Хмарин и, в свою очередь, принялся потрошить рабочий саквояж. – Умбру надо снять.

– Вы вѣщевик? – не поверила Титова.

– Порой бывает, – Константин ухмыльнулся на одну сторону – не из общей паршивости натуры: на две не получалось.

Ничего больше не спрашивая, Анна отошла в сторону и освободила ему место. На мужчину она смотрела с недоверием, но любопытством. Вѣщевиков даже в полиции Петрограда было немного, и приглашали их не всегда, а тут – интересная новость! Кажется, Хмарин был единственным одарённым в сыскной полиции, во всяком случае, прежде Титова с ними не сталкивалась.

Жiвники работали исключительно с людьми, их умения выросли из опыта деревенских знахарей и врачевателей, напрямую пользовавших пациентов, воздействуя на них собственной силой. А вѣщевая наука началась с обережных узоров и касалась рукотворных предметов. С помощью особых схем ими высвобождалась внутренняя сила, дремлющая в каждом неживом объекте.

Конечно, они уже давно перестали быть обыкновенными ремесленниками, давно вывели нужные закономерности, научились делать вѣщи куда более сложные, чем вышитая рубашка или резная доска прялки. Чаще всего вѣщевики трудились на заводах или в мастерских, вместе с инженерами подкидывая угля в топку несущегося на всех парах локомотива прогресса. Да, полиция также не обходилась без них – как и без экспертов в других областях. Но чтобы полицейский чиновник сам снимал показания?

Умброй, тенью иначе, назывались незримые следы, оставленные вѣщами на всём, с чем они соприкасались. Запечатлеть их помогали особые сложные регистраторы, управлять которыми могли только специалисты с помощью наборов звуков.

Воздействие на вѣщи звуков, позволявшее настраивать их куда точнее, использовалось нынче очень широко, однако привыкали к этому разве что сами вѣщевики, остальные молча страдали, ведь музыкой таковые рабочие сигналы не могли считаться ни при каких обстоятельствах и были, по совести, весьма мерзкими.

Присутствующие заранее кривились, а когда Хмарин разложил на трупе кругляшки чувствительных элементов, похожие на монетки, выставил прибор и достал губную гармошку, дворник с городовым даже перекрестились.

От заунывного протяжного воя Ложкарёв пробормотал себе под нос что-то недовольное и попытался заткнуть уши. У Анны заныли зубы, но она и бровью не двинула: сознавала, что остаётся только терпеть.

Этим своим талантом и весьма уверенными действиями Хмарин несколько выправил первое неприятное впечатление, составленное о нём Анной. Обычно вѣщевики использовали разного рода флейты и дудочки, но Хмарин весьма ловко и умело управлялся с губной гармошкой, держа её притом чудно, набок. Делал он это без всякой шпаргалки.