Каменная книга - книга 5

Каменная книга

Лада сидела за столом в квартире бабушки Нины и смотрела на каменную книгу.

Каменная книга лежала на старом дубовом столе, накрытая белой тряпицей, и Лада не решалась тронуть её. Она нашла её вчера — в фундаменте старой крепости на холме, за каменной плитой с восьмиконечной звездой. Алексей Варфоломеев, потомок строителя Старогорска, приехавший из Москвы, поднял плиту золотым ключом, и под ней, в нише, обложенной мхом, лежала книга. Не бумажная, не кожаная — каменная. Тонкие плитки сланца, скреплённые медной скобой, с выпуклыми знаками на каждой странице. Знаки были маленькие, выпуклые, как бисер, и шли строками — слева направо, сверху вниз. Лада провела по ним пальцем и почувствовала: каждый знак — как буква, как буква Брайля, только другая. Древняя. Старославянская. Или ещё древнее.

«Это книга Тихона Варфоломеева, — сказал Алексей, когда они вынули её из ниши. — Я знал, что она существует. Дед рассказывал про каменную книгу — записи строителя Старогорска, высеченные на сланце, чтобы пережить все пожары и все войны. Бумага горит, кожа сохнет, металл ржавеет. Камень — вечен. Тихон высекал её десять лет, по слову в день, каждый вечер, после работы. Это его завещание. Его дневник. Его клятва».

Лада смотрела на каменную книгу и чувствовала — от неё шло тепло. Не от камня — от чего-то внутри, как от медного значка, который гудел в ладони. Книга была тяжёлая — килограмма три, не меньше. Тонкие плитки сланца, отполированные пальцами Тихона, тёмно-серые, с серебристыми прожилками слюды. Медная скоба, скрепляющая их, потемнела от времени, но держала крепко. Лада осторожно перевернула первую страницу — сланец скользнул, как лёд по льду, и под ним оказалась вторая — с новыми знаками, новыми строками, новой тайной.

Бабушка Нина придвинула стул и села рядом. Она надела очки — не свои обычные, а другие, с лупой в одной линзе, которые назывались «чувствительные» и которые она доставала только для самых тонких работ. Лупа увеличивала знаки в три раза, и под ней каждый выпуклый знак становился чётким, как чеканка на монете. «Старославянская вязь, — сказала бабушка Нина, водя лупой по первой странице. — Но не обычная. Тихон использовал особый шрифт — выпуклый, для чтения пальцами. Как Брайль, только за сто лет до Брайля. Тихон был слеп к концу жизни — может, поэтому высекал знаки, которые можно читать на ощупь. Или он делал это специально — чтобы книгу мог прочитать любой, даже тот, кто не видит. Даже тот, кто не умеет читать обычные книги. Даже ребёнок».

Лада посмотрела на свои пальцы — тонкие, маленькие, с обкусанными ногтями и царапиной на указательном, от вчерашнего лазания по подземелью. «Я могу попробовать? — спросила она. — Прочитать пальцами?» Бабушка Нина кивнула. «Попробуй. Медленно. Положи палец на первый знак и веди — слева направо, как читаешь обычную книгу. Не торопись. Каждый знак — как буква. Почувствуй его».

Лада положила указательный палец на первый знак. Он был выпуклый — маленький, круглый, как пуговица, с лучами, расходящимися от центра. «Звезда, — сказала Лада. — Восьмиконечная звезда. Как на медном значке». Второй знак — два круга, один внутри другого. «Круг в круге». Третий — волнистая линия. «Вода». Четвёртый — вертикальная черта с двумя косыми. «Дерево? Или человек?» Бабушка Нина следила, записывая каждый знак в тетрадь. Алексей Варфоломеев наклонился и смотрел, не дыша. Степан Варфоломеич сидел у стены, слушал и молчал — он был ещё слаб после двадцати лет под землёй, но не хотел пропустить ни слова. Барсик лежал на подоконнике и смотрел в окно, но уши его были повёрнуты — он слушал.

Лада читала каменную книгу весь день. Она вела пальцем по знакам — медленно, осторожно, как слепая, и бабушка Нина записывала каждый знак в тетрадь, рисуя его форму и рядом — предположение, что он мог означать. К вечеру первая страница была прочитана — двадцать семь знаков, семь строк, и каждый знак — как иероглиф, как пиктограмма, как буква из забытого алфавита. Лада устала — пальцы ныли, глаза болели от напряжения, спина затекла. Но она не хотела останавливаться. «Ещё страницу, — просила она. — Ну пожалуйста, ещё одну». Бабушка Нина качала головой. «Хватит на сегодня. Каменная книга не убежит. Она ждала триста лет — подождёт до завтра. А тебе нужно отдохнуть. Пальцы должны отдохнуть — иначе завтра они не будут чувствовать знаки. Как музыканту нужно давать рукам отдых».

Лада откинулась на спинку стула и посмотрела на свои записи. Знаки были странные — не буквы, не картинки, что-то среднее. Восьмиконечная звезда — может, «город» или «крепость». Круг в круге — может, «внутри» или «тайна». Волнистая линия — «вода» или «река». Вертикальная черта с косыми — «человек» или «строитель». Две точки рядом — «два» или «пара». Треугольник с точкой — «гора» или «верх». Косая черта — «нет» или «убрать». Лада нарисовала их в своём блокноте и попробовала сложить в слова. «Звезда — круг — вода» — «город — внутри — вода»? «Город внутри воды»? Или «город за водой»? Или «город, где вода внутри»?

«Подземный город, — сказал Алексей Варфоломеич, который слушал, сидя у окна. — Тихон строил подземный город под Старогорском. Мастерские, хранилища, библиотеки — всё под землёй. Каменная книга — может, описание того, что он построил. Карта. Указатель. Инструкция для тех, кто придёт после». Лада посмотрела на него. «Вы думаете — это карта?» Алексей пожал плечами. «Может, карта. Может, письмо. Может, клятва. Мы не узнаем, пока не прочитаем. А читать нужно медленно — как Тихон писал. По слову в день».

Утром Лада проснулась рано — раньше будильника, раньше мамы, раньше солнца. За окном было серое предрассветное небо, и Барсик спал на её ногах, тяжёлый и тёплый, как печка. Лада лежала и думала о каменной книге. Двадцать семь знаков на первой странице. Сколько всего страниц? Вчера она не сосчитала — была слишком занята чтением.

Она вспомнила: тонкие плитки сланца, скреплённые медной скобой. Десять? Пятнадцать? Двадцать? Если на каждой странице — двадцать семь знаков, а страниц двадцать — то всего пятьсот сорок знаков. Пятьсот сорок знаков, высеченных на камне, по одному в день. Полтора года работы. Каждый день, вечером, после работы, Тихон садился и высекал один знак. Один. Маленький, выпуклый, на сером сланце. Зубилом и молотком, или иглой, или гвоздём — чем он высекал?

Лада представила: тёмная мастерская, свеча, старый человек с больными глазами, склонившийся над камнем, и тихий стук — тук, тук, тук — как ночной стук из-под пола, только мягче, тише, как стук сердца.«Барсик, — прошептала Лада, — ты думаешь, Тихон знал, что кто-то прочитает его книгу?» Барсик не ответил — он спал, и только кончик хвоста дрогнул, как будто ему снилось что-то интересное. Лада встала, оделась — синий свитер с дыркой на левом локте, коричневые ботинки, рюкзак — и пошла к бабушке Нине. Бабушка уже не спала — она сидела на кухне, пила чай и читала тетрадь со вчерашними записями. «Доброе утро, — сказала она, не поднимая глаз. — Я разбирала знаки до трёх ночи. У меня есть гипотеза. Садись, чай будешь?» Лада села и налила себе чай — горячий, сладкий, с лимоном. Бабушка Нина отложила тетрадь и посмотрела на неё. «Я думаю, знаки — не просто буквы. Это пиктограммы — картинки-слова. Каждый знак означает слово, а не букву. Как в египетских иероглифах. Восьмиконечная звезда — не город", а Старогорск". Круг в круге — не внутри", а тайна". Волнистая линия — река". Человек с поднятыми руками — строитель".

Тихон придумал свой язык — язык знаков, которые можно прочитать пальцами, не зная алфавита. Любой человек, из любой страны, может прочитать — потому что знаки универсальны. Как картинки. Как смайлики, только древние».

Лада допила чай и попросила бабушку Нину показать ей все знаки, которые она разобрала. Бабушка разложила тетрадь на столе — двадцать семь знаков, аккуратно нарисованных карандашом, с пояснениями рядом. Звезда — Старогорск. Круг в круге — тайна. Волна — река. Человек с поднятыми руками — строитель. Человек с опущенными руками — хранитель. Две точки — два. Три точки — три. Треугольник — гора, или верх.

Перевёрнутый треугольник — подземелье, или низ. Косая черта — нет, или убрать. Крест — дверь, или вход. Круг с точкой — источник, или ключ. Ладонь — отдать, или передать. Кулак — хранить, или защищать. Глаз — знать, или видеть. Ухо — слышать, или слушать. Рука — делать, или строить. Сердце — любить, или клятва. Камень — вечный, или навсегда. Солнце — день, или жизнь. Луна — ночь, или тайна. Дерево — рост, или потомок. Река — путь, или дорога. Мост — соединение, или встреча. Стрела — направление, или указатель. Вопросительный знак — неизвестность, или загадка.

«Двадцать семь знаков, двадцать семь слов, — сказала бабушка Нина. — Этого хватит, чтобы написать простые фразы. Как в азбуке Морзе — точка-тире, точка-тире. Только здесь — не звуки, а слова. Тихон создал язык из двадцати семи слов. Этого мало для романа, но достаточно для послания». Лада смотрела на знаки и пробовала складывать. «Звезда — круг — волна — человек с поднятыми руками» — «Старогорск — тайна — река — строитель». «Старогорск — тайна реки — строитель»? Или «Старогорск — тайна, реку построил строитель»? Или «Строитель — тайна Старогорска — река»?

«Нужно читать по порядку, — сказала бабушка Нина. — Тихон писал слева направо, сверху вниз. Первая строка — главное. Вторая — пояснение. Третья — продолжение. Давай попробуем первую страницу целиком». Лада положила палец на каменную страницу и начала читать — медленно, знак за знаком, строка за строкой. Бабушка Нина записывала. Алексей переводил. Степан Варфоломеич слушал. Барсик спал, но уши его были повёрнуты. И постепенно, по знаку, по слову, по строке, каменная книга начала говорить.

Пальцы читают

Первая страница каменной книги говорила о реке.

Лада читала медленно, знак за знаком, и бабушка Нина записывала, и Алексей переводил, и постепенно слова складывались в послание — простое, ясное, как инструкция на коробке с лекарством. «Старогорск — тайна — река — строитель — строитель — строитель». Три строителя. Лада перечитала — да, три знака «человек с поднятыми руками», подряд. «Три строителя, — повторила она. — Тихон пишет про трёх строителей?» Алексей кивнул. «Три строителя — это Тихон и двое его братьев. Дед рассказывал: у Тихона было два брата — Глеб и Никита. Все трое были каменотёсами, как их отец. Они строили Старогорск вместе — дома, мосты, подземелья. Тихон был старший — он придумывал, братья — выполняли. Каменная книга начинается с них — с троих, как с трёх китов, на которых стоит мир».

Вторая строка: «подземелье — дверь — река — путь — тайна». «Подземелье — дверь — река — путь — тайна, — прочитала Лада. — Подземная дверь к реке — тайный путь?» Бабушка Нина записала и задумалась. «Или: подземелье, дверь, река — путь тайны. Тайный путь через подземелье и дверь к реке. Это описание того, что мы уже прошли — подземный ход от дома к реке, с каменной дверью-пробкой. Тихон записал маршрут — чтобы тот, кто найдёт книгу, знал, куда идти».

Третья строка: «камень — вечный — клятва — сердце — строитель». «Камень — вечный — клятва — сердце — строитель, — прочитала Лада. — Каменная клятва строителя? Клятва, высеченная на камне, вечная, от сердца?» Алексей снял очки и протёр их. «Клятва, — сказал он тихо. — Тихон клянётся. В чём — нужно читать дальше. Но первая страница — вступление. Три строителя, тайный путь, клятва. Он клянётся, что что-то сохранит. Что-то, что важно настолько, что он высек клятву на камне и спрятал её под землёй на триста лет».

Лада перевернула страницу — сланец скользнул, тихо и мягко, и под ним оказалась вторая страница, с новыми знаками, новыми строками, новыми словами. Каменная книга начиналась. И Лада — худенькая девочка восьми лет, с русыми косичками и красными резинками, в синем свитере с дыркой на левом локте — была её первым читателем за триста лет.

Вторая страница была сложнее. Знаки шли плотнее, строки — длиннее, и Лада читала медленнее, потому что пальцы уставали — каждый знак нужно было «прочитать» на ощупь, как монету, нащупать выпуклость, распознать форму. Первая строка: «хранитель — хранитель — хранитель — глаз — знать — видеть». Три хранителя. Глаз — знать — видеть. «Три хранителя знают и видят, — перевела Лада. — Тихон пишет про трёх хранителей? Как три строителя, только хранители?» Бабушка Нина кивнула. «Три строителя построили, три хранителя сохранят. Тихон назначает хранителей — тех, кто будет охранять подземелья после него. Кто эти хранители — нужно читать дальше».

Вторая строка: «камень — вечный — клятва — сердце — хранитель». «Каменная клятва хранителя, — прочитала Лада. — Как на первой странице — клятва строителя. Только теперь — клятва хранителя. Хранитель клянётся хранить. Клятва на камне, вечная, от сердца». Алексей Варфоломеев слушал, и глаза его — голубые, яркие, как у всех Варфоломеевых — блестели. «Дед рассказывал, — сказал он. — Тихон назначил трёх хранителей — трёх своих учеников, трёх подмастерьев, которым доверял. Они должны были охранять подземелья, следить, чтобы ходы не обрушились, чтобы двери не зарастали, чтобы тайна не пропала. Но что случилось с хранителями — дед не знал. Может, они передавали свою обязанность детям, а дети — своим детям, и так триста лет. Может, линия прервалась, и хранители исчезли, и тайна осталась без охраны».

Третья строка: «рука — передать — рука — передать — дерево — рост — потомок». «Рука передаёт руку, передаёт — дерево растёт — потомок, — прочитала Лада. — Передача из руки в руку, дерево растёт, потомок. Хранители передают обязанность из рук в руки, от поколения к поколению, как дерево растёт — от семени к дереву. Потомок. Хранитель-потомок. Каждый хранитель передаёт следующему — своему ребёнку, своему ученику. И так — триста лет».

Лада откинулась от книги и посмотрела на Алексея. «Вы — потомок Тихона. Значит, вы — хранитель?» Алексей покачал головой. «Я — потомок, но не хранитель. Хранителями были не Варфоломеевы — Варфоломеевы были строители. А хранители — другие люди. Тихон назначил их, и они служили. Кто они были — дед не говорил. Может, каменная книга скажет».

Третья страница принесла первый сюрприз. Лада читала, и пальцы её вдруг остановились — на знаке, которого не было в списке бабушки Нины. Новый знак. Не звезда, не круг, не волна — что-то другое. Лада провела по нему пальцем несколько раз, пытаясь понять форму. Круг, а внутри — не точка, а крест. Круг с крестом внутри. «Бабушка Нина, — сказала Лада, — тут новый знак. Круг с крестом. Его нет в списке». Бабушка Нина взяла лупу и наклонилась. «Действительно, — сказала она. — Круг с крестом. Не встречалось. Что бы это значило? Круг — тайна, крест — дверь. Тайная дверь? Или круг — источник, крест — дверь. Дверь источника? Или круг — замкнутое, крест — пересечение. Пересечение замкнутого?»

Алексей подошёл и посмотрел через лупу. «Круг с крестом, — повторил он. — В старых картах так обозначали монастырь. Или часовню. Или место силы — где люди молились. Тихон был верующим — он строил церковь в центре Старогорска, ту, что стоит до сих пор. Может, этот знак — церковь? Или место, где строители молились перед работой?»

Степан Варфоломеич, молчавший до сих пор, вдруг подал голос — тихий, хриплый, но твёрдый: «Круг с крестом — печать. Печать хранителя. У каждого хранителя была печать — медная, с личным знаком. Круг с крестом — печать первого хранителя. Я видел такие печати в архиве, когда ещё работал. Три печати, три хранителя, три знака. Одна из них — круг с крестом».

Все повернулись к Степану Варфоломеичу. Он сидел в кресле, прямой, как свеча, и глаза его — голубые, яркие — смотрели в одну точку, как будто он видел что-то, чего не видели другие. «Я архивариус, — сказал он. — Я работал с документами Старогорска двадцать лет. Я видел печати на старых документах — на актах, на договорах, на завещаниях. Три печати, три знака. Круг с крестом — первый хранитель. Треугольник с точкой — второй. Ладонь с тремя пальцами — третий. Три печати, три хранителя, три семьи. Они подписывали документы вместе — три печати рядом, как три подписи. Я помню, потому что искал эти печати. И не находил — печати исчезли лет сто назад. Но я помню их формы. И круг с крестом — вот он, на каменной странице. Тихон высек его на камне. Первая печать. Первый хранитель».

Лада записала новый знак в блокнот и продолжила читать. Третья страница, после круга с крестом, говорила о трёх печатях. «Печать — печать — печать — рука — передать — потомок — потомок — потомок». Три печати, передаваемые из рук в руки, потомкам. Три семьи хранителей, три династии, триста лет. Лада нарисовала в блокноте три печати — круг с крестом, треугольник с точкой, ладонь с тремя пальцами — и рядом три фамилии, с вопросительными знаками. Кто эти семьи? Где их потомки? Живы ли они? Или они тоже исчезли, как печати?

Алексей Варфоломеев достал из кармана пальто маленький блокнот — потёртый, кожаный, с пожелтевшими страницами. «Дедов блокнот, — сказал он. — Он записывал всё, что знал о семье, о Старогорске, о Тихоне. Здесь есть список хранителей — неполный, со пробелами, но есть». Он перелистнул страницы и нашёл запись — написанную от руки, синими чернилами, мелким почерком. «Первый хранитель — Никита Поляков, каменотёс. Второй — Глеб Северов, плотник. Третий — Михаил Ласточкин, кузнец. Три фамилии — Поляковы, Северовы, Ласточкины. Все из Старогорска. Все — мастера, как и строители. Тихон назначил хранителями не князей и не купцов, а мастеров — тех, кто работал руками, кто знал камень и дерево, кто мог починить ход и поднять завал».

Лада повторила: «Поляковы, Северовы, Ласточкины. Три семьи. Три печати. Триста лет». И вдруг замерла. «Бабушка Нина, — сказала она медленно. — Ваша девичья фамилия — Полякова? Вы же говорили?» Бабушка Нина сняла очки и протёрла их. Руки её дрожали — чуть-чуть, как листья. «Полякова, — повторила она тихо. — Мой отец был Поляков. И его отец. И его отец. Мы живём в Старогорске уже давно. Очень давно. Но я никогда не знала, что мы — хранители. Никто в семье не говорил про печати, про подземелья, про клятвы. Если мы и были хранителями — то забыли об этом поколения назад. Тайна потерялась».

Лада посмотрела на бабушку Нину — маленькую, седую, в серо-розовом платочке, с морщинками-лучиками и круглыми очками на кончике носа. Бабушка Нина — потомок первого хранителя. Никиты Полякова, каменотёса. Триста лет её семьи хранили тайну, а потом забыли. Но кровь — не забывает. И бабушка Нина, сама не зная, стала архивариусом — хранителем памяти. Как будто внутри неё, в генах, в крови, жила память хранителя, и привела её — к каменной книге.

Комната замолчала. Все переваривали новость — бабушка Нина, потомок первого хранителя. Никита Поляков, каменотёс, назначенный Тихоном триста лет назад. Бабушка Нина молчала, держа очки в руках, и смотрела в одну точку — как человек, который увидел своё отражение в очень старом зеркале и узнал себя, но не узнал. «Три семьи, — сказала наконец Лада. — Поляковы, Северовы, Ласточкины. Бабушка Нина — Полякова. А Северовы и Ласточкины — где они?»

Алексей полистал дедов блокнот. «Северовы... Последняя запись — 1917 год. Сергей Северов, четвёртое поколение хранителей. После революции — ничего. Может, уехали. Может, погибли. А Ласточкины... Последняя запись — 1943 год. Анна Ласточкина, шестое поколение. Во время войны — ничего. Старогорск был оккупирован, многие погибли, многие уехали. Ласточкины могли исчезнуть».

«Две семьи из трёх, — сказала Лада. — Одна — бабушка Нина. А две — пропали. Их печати — пропали. Их знание — пропало. Они не хранили тайну, потому что их не стало». Степан Варфоломеич поднял руку — медленно, как флаг. «Не торопись, — сказал он. — Я искал эти семьи двадцать лет. Как архивариус. Северовы — я нашёл след. Последний Северова — Мария Сергеевна, 1941 год. Уехала в Куйбышев, эвакуация. После войны — не вернулась. Но в Куйбышеве — может, потомки. А Ласточкины — Анна Ласточкина, 1943 год. Она не уехала. Она осталась в Старогорске. Её дом был на улице Мастеров — той самой, что мы нашли под землёй. Она жила над подземельем. Может, она знала. Может, она была последней, кто знал».

Лада достала блокнот и записала: «Хранители: 1) Поляковы — бабушка Нина (нашлась). 2) Северовы — пропали после 1917, может, потомки в Куйбышеве (Самаре). 3) Ласточкины — пропали после 1943. Анна Ласточкина осталась в Старогорске, жила на улице Мастеров. Нужно искать». Барсик спрыгнул с подоконника, подошёл к Ладе и муркнул — тихо, настойчиво, как будто говорил: «Ищите. Я помогу». Лада погладила его по голове — рыжей, пушистой, тёплой — и сказала: «Мы найдём. Всех трёх. Каменная книга не будет прочитана, пока мы не найдём всех хранителей. Три печати, три семьи, три хранителя. Так?» Бабушка Нина надела очки, выпрямилась и сказала — тихо, но твёрдо: «Так. Я — Полякова. Я — первый хранитель. И я принимаю свою печать». Она взяла со стола карандаш, нарисовала круг с крестом в блокноте и поставила рядом своё имя: «Нина Полякова. Хранитель первая».

Первые слова

Лада провела вечер, изучая записи. Она разложила на кровати блокнот, тетрадь бабушки Нины и дедов блокнот Алексея, и сравнивала. Три печати, три семьи, три хранителя. Поляковы — бабушка Нина. Северовы — пропали после 1917 года. Ласточкины — пропали после 1943 года. Две семьи из трёх — исчезли. Но люди не исчезают бесследно. У людей бывают дети, у детей — внуки, у внуков — правнуки. Где-то, в каком-то городе, живут потомки Северова и Ласточкиной. Может, они не знают, кто они. Может, они забыли, как забыла бабушка Нина. Но кровь помнит, и рано или поздно потомок хранителя оказывается там, где нужно, — как бабушка Нина, которая стала архивариусом, сама не зная почему.

«Барсик, — сказала Лада, поглаживая кота, который лежал рядом, тёплый и тяжёлый, как булыжник, — нам нужно найти двух хранителей. Северовых и Ласточкиных. Но как? Мы не сыщики, мы не милиция, мы не можем искать людей по всей стране». Барсик мурлыкнул — тихо, как моторчик, и перевернулся на спину, выставив белое пятно на груди. Лада почесала ему живот. «Хотя... — сказала она задумчиво. — Бабушка Нина — архивариус. У неё есть доступ к архивам. Метрические книги, записи о рождении, о браке, о смерти. Если Северовы и Ласточкины жили в Старогорске — их записи есть в архиве. И если они уехали — их записи о выезде тоже есть. Можно проследить — куда уехали, где жили, кто их дети. Это как нить, которую тянут из клубка — тяни, тяни, и найдёшь конец».

Утром Лада побежала к бабушке Нине и рассказала свой план. Бабушка слушала молча, кивая, и когда Лада закончила, сказала: «Архив — это я могу. Я работала в городском архиве тридцать лет. Метрические книги, переписи, домовые книги — всё у нас. Приходи после обеда, я позвоню Наталье Петровне, она заведующая, она пустит. Но, Лада, — бабушка Нина сняла очки и посмотрела на неё серьёзно, — архив — это не магия. Это медленно, это трудно, это сотни страниц рукописного текста. Мы можем искать неделю и не найти. А можем найти за час. Как повезёт».

После обеда Лада и бабушка Нина пошли в архив. Архив располагался в старом двухэтажном здании на углу улицы Ленина и переулка Садового — кирпичном, с толстыми стенами и маленькими окнами, как крепость. На двери — табличка: «Городской архив. Основан в 1903 году». Бабушка Нина открыла дверь своим ключом — старым, тяжёлым, латунным. «Привилегия бывшего сотрудника, — сказала она с улыбкой. — Наталья Петровна даёт мне ключ на время. Она знает, что я не чужая».

Внутри было прохладно и пахло старой бумагой — тот запах, который Лада уже знала по квартире бабушки Нины и по подземелью. Полки от пола до потолка, коробки с папками, связки с лентами. Бабушка Нина прошла мимо них, как хозяйка, и привела Ладу в маленькую комнату — читальный зал, с одним столом, одной лампой и одним окном, за которым был двор с клёнами. «Садись, — сказала она. — Я принесу метрические книги. Северовы и Ласточкины — фамилии нечастые, но не редкие. Будем искать».