Сириус. Легенда

— У каждого для этого есть три минуты. Те из вас, кто чувствует себя готовым, могут выходить в центр по одному. Остальных, если понадобится, мы призовем сами. Да начнется Испытание!

И гонг, словно огромная волна, ударил по воздуху, отразился от аркад, завибрировал в груди и растворился в напряженной тишине.

Так началось второе Испытание.

***

Ученик, для которого три минуты уже остались в прошлом, сделал несколько неуверенных шагов, покачнулся и рухнул на колени в песок. Один из наставников, дежуривший у подножия возвышения, мгновенно оказался рядом, поднял мальчика на руки и отнес в помещение для участников, где его уже поджидал врач. Несмотря на неудачу, зрители дружно наградили участника аплодисментами за мужество.

Когда овации стихли, он с досадой заметил, что никто не спешит занять свободное пространство в центре: участники, будто сговорившись, замерли на месте — лишь глаза их беспокойно скользили из стороны в сторону в поисках того, кто отважится блеснуть на большой сцене.

Он встретился взглядом с Риксом — тот поспешно отвел глаза, уставившись в песок. Он попробовал поймать взоры других, но те тоже избегали встречи. Когда же один из них все-таки посмотрел прямо на него, он сам мгновенно поднял взгляд к небу, делая вид, что рассматривает облака.

«Ну вот, снова началось», — мысленно вздохнул он. — «Испытание скромных на выдержку. Но меня вам все равно не переиграть…»

С того же самого и началось Испытание. Однако в тот раз паузу прервал Максимус, уверенно шагнувший к центру.

«Если кто и должен начать первым, то это, конечно, Макс...» — подумал он тогда. — «Вот уж в кого природа вложила все лучшее».

Максимус действительно выглядел так, словно сама Сила выбрала его своим сосудом: невысокий, но плечистый, с крепкой спиной и решительным взглядом. Но дело было не только в дарованиях: за этой природной мощью стоял тяжелый, ежедневный труд, который Максимус выполнял с терпением и упорством. И пусть за прошедший год и ему не раз пришлось сталкиваться с неудачами в попытках пробудить Энергию, в этот раз все знали: у него все получится как надо.

С минуту Максимус стоял неподвижно, лицом к Совету, сосредоточенно напрягая челюсть. Три минуты кажутся вечностью, особенно когда смотришь на неподвижного человека, и все же никто не смел отвести глаз, боясь пропустить желанное мгновение.

И вот, когда ожидание стало почти невыносимым, воздух вокруг Максимуса задрожал.

— Ах!.. — пронеслось над ареной, когда тонкая янтарная оболочка, словно рассветное сияние, начала медленно струиться по его телу. Сначала это был едва заметный отблеск на коже, но затем свет стал гуще, плотнее — он охватил плечи, руки, грудь, добрался до кончиков пальцев, превращая его фигуру в живую статую из теплого янтаря. От его тела расходились тонкие волны тепла, песчинки у ног подрагивали, и даже воздух вокруг слегка дрожал, как от костра.

Ровно двадцать секунд спустя удар гонга возвестил о том, что первому участнику сопутствовал успех. Толпа взорвалась аплодисментами, и янтарный свет, отражаясь в тысячах глаз, будто вернулся обратно к источнику.

— Великолепно! — едва слышно промолвил Старейшина, слегка повернувшись к Луксору. Тот кивнул, но взгляд его скользнул к другому мальчику — к тому самому, с распахнутым ртом, в который мог влететь жук размером с яблоко.

Однако он не замечал этого взгляда. Все его существо было приковано к центру арены: для него это был не просто успех — это был образец силы и совершенства, к которому он так стремился.

«Я бы все отдал, лишь бы оказаться на его месте…» — с завистью подумал он, продолжая игру в переглядки. — «Счастливчик… Ему больше не нужно испытывать этого волнения… Если бы я только решился выйти сразу за ним — может, тогда и у меня был бы шанс. Но теперь… теперь мой настрой уже совсем не тот».

Вдохновленный успехом Максимуса, второй участник выдвинулся к центру быстрее других. Но его сияние вспыхнуло и тут же погасло, как костер, которому не хватило дыхания. Толпа сочувственно вздохнула, а сам парень, густо покраснев, покинул поле, стараясь выглядеть так, будто все прошло так, как он и планировал.

Третий претендент, простояв все три минуты, так и не смог проявить Энергию. Когда время истекло, он под аплодисменты публики покинул площадку со склоненной головой. Четвертый сумел покрыть сиянием лишь свои руки — они мягко светились, словно он держал в ладонях свечу, но вскоре свет дрогнул и растаял, будто его унес легкий ветер.

Затем выступил ученик с черными волосами, собранными в густой хвост. Его сапфировая Энергия была холодна и прекрасна, как сама ночь. Двадцать секунд — и он выдохнул, улыбнувшись самому себе. На полпути назад его ноги подкосились, но наставник успел подхватить его под локоть. Зал встретил это восторженно: победа, приправленная слабостью, казалась даже более естественной, чем безупречный триумф Максимуса.

Шестой участник повторил успех, покрывшись тонкой жемчужной аурой. И все же, несмотря на двойное достижение, восторга на лицах мальчиков становилось все меньше: все видели, с каким трудом давалась им Энергия.

Две следующие попытки завершились неспособностью проявить Энергию. Когда последний из них покинул арену и над Амфитеатром вновь застыла тишина, на площадке осталось лишь семь человек, включая его.

***

Пауза затягивалась. И вот, когда тишина уже давила на виски, Старейшина медленно поднял руку и указал ею на следующего кандидата.

Внутри будто что-то отпустило.

«Не я...» — выдохнул он. Но почти сразу пальцы сжались в кулаки, и он постарался наполниться хотя бы тенью той уверенности, что жила в нем еще утром.

«Все! Не желаю больше чувствовать этой му́ки! В следующий раз я выйду сам — как Максимус! Пусть у меня ничего не выйдет, но я хотя бы не буду стоять, как трусливый кролик!»

Однако когда спустя три минуты раздался удар гонга, он решил, что еще три минуты «для лучшего настроя» точно не помешают. Но и они пролетели так же бесплодно, как и предыдущие. А за ними — еще три. И с каждой минутой его остатки решимости таяли, как снег под палящим солнцем.

Весь Амфитеатр казался натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Тишина звенела в ушах, а воздух казался тяжелее свинца. Когда на поле осталось четверо и никто вновь не осмелился выйти в центр, он, опустив взгляд, вступил в борьбу с самим собой.

«Иди. Просто сделай это. Три минуты — и все будет кончено. Конечно, кончено, ведь мне ничего не светит. Я знал это с самого… Нет! Не смей так думать! Нужно верить!

Хорошо: я верю… Верю?.. Верю, что верю… Тогда иди!»

Ноги казались приросшими к земле. Но усилием воли он заставил мышцы дрогнуть.

«Давай… почти… Почти иду!»

Сандалия слегка приподнялась над каменной плитой.

«НУ ЖЕ!!!»

И в этот миг он заметил движение: это другой ученик, поборов страх, направился по мраморной дорожке в центр. Но вместо облегчения его пронзила ярость:

«Тр-р-р-ус! Жалкий ТРУС!!! Всю жизнь я хотел быть похожим на бесстрашных братьев из Совета, но здесь и сейчас я понял, кто я есть на самом деле! Правы были родители, называя меня НИЧТОЖЕСТВОМ!!!»

Гонг прозвучал раньше положенного, возвещая успех еще одного участника, который с трудом удержал тонкую изумрудную оболочку Энергии. Толпа зааплодировала, и почти сразу следующий едва ли не побежал вперед — лишь бы избавиться от невыносимого напряжения.

Но он не видел ничего. Его взгляд был устремлен внутрь — туда, где все рушилось.

«Я не смог преодолеть себя… Неужели я останусь таким навсегда?..»

В глазах вспыхнула горечь, он моргнул и стиснул зубы — никто не должен видеть его слабость, иначе он возненавидит себя еще сильнее.

Три минуты спустя на арене остались только двое: он и Рикс. Он поднял на друга взгляд — хмурый и полный глухой боли.

«Ну вот и все… Иди, брат. А я… я снова останусь последним. Ведь мне… не привыкать…»

Он опустил голову, чувствуя, как внутри образуется гигантская дыра. Старейшина, слегка прищурившись, посмотрел на них обоих — и, будто прочитав его мысли, кивнул Риксу. Тот, с кривой безрадостной ухмылкой, шагнул вперед.

Когда он поднял глаза, Рикс отчаянно пытался выжать из себя хоть каплю Энергии. К этому моменту его злость на самого себя уже выгорела, уступив место усталости и новой волне тоскливых мыслей.

«Надеюсь, после всего этого ты сможешь уговорить меня пойти за мороженым. Потому что все, чего я сейчас хочу, — это бить кулаком в стену».

Рикс задрожал, словно боролся с бурей внутри, и он невольно покривил губами:

«Бедняга Рикс… Ты никогда не любил изнурять себя тренировками. Ты тоже хочешь обладать Силой, но напрягаться — это не твое. В этом мы разные. Но несмотря на это, как ни больно признавать, путь Силы не для нас… ни для меня, ни для… для…

Что?..»

Мысль оборвалась, как будто кто-то вдруг перерезал ее ножом. Сначала он подумал, что это обман зрения, вспышка от факела или игра света на коже, но когда на теле Рикса, пусть медленно, но упрямо начала выступать красновато-бурая аура, он застыл с открытым ртом.

«Не… не… НЕВОЗМОЖНО!!!»

И тут ударил гонг — с такой силой, словно сами небеса подтвердили чудо. Амфитеатр взорвался: тысячи ладоней поднялись в едином порыве — и пространство наполнилось всепоглощающим восторгом аплодисментов.

Он и сам почти хлопал вместе с толпой, но внутри вдруг что-то лязгнуло, и ошеломленная радость мгновенно обернулась острой, мучительной болью. Он понял: все эти аплодисменты, одобрение Совета, лучи признания — теперь принадлежат одному Риксу. И ни одна капля этого пиршества не достанется ему.

Возгласы и всеобщая радость вдруг превратились в пытку. Среди тысяч лиц он ощутил себя невероятно одиноким. Мир трещал по швам. И хуже всего было видеть Рикса — нелепо ухмыляющегося, сияющего, как легкомысленное солнце, которое не удосужилось кинуть на него даже беглый взгляд.

И тогда он с болью осознал: даже собственное поражение не могло обжечь его сильнее, чем несправедливый успех друга…

«Как… Как ты это сделал? Я не понимаю… Неужели теперь ты отправишься в Предел? А я… А КАК ЖЕ Я?!»

Мысли застряли в горле, сжавшись в ком, который обжигал изнутри. От горького осознания, что мечта, ради которой он жил, ускользает к другому — в нем пробудились самые низменные чувства, которые он боялся назвать. Но они не были направлены на Рикса. Они метили выше и дальше, в саму ткань бытия — на слепую, глухую и несправедливую судьбу, для которой воля и труд не значили ничего.

Не дожидаясь, пока друг покинет площадку и утихнут овации, он, свесив голову, шагнул вперед. Глаза метали искры, ноздри раздувались от бешеного дыхания, и на мгновение ему показалось, что его лицо приняло то самое выражение, что он видел у отца в минуты ярости. Теперь ему было все равно — на страх, на взгляды, на результат. Все, что имело смысл, — лишь вопросы, которые грохотали в голове:

«Почему. Жизнь. Несправедлива. Почему? Почему? Почему?»

Толпа притихла; члены Совета переглянулись; Левиан, нахмурившись, прошептал:

— Может, не стоит позволять ему пробовать в таком состоянии?

Но все молчали. Во взглядах остальных отражалось странное единодушие — смесь тревоги и надежды. В состоянии мальчика они видели последнюю муку больного перед выздоровлением. Пусть он выгорит — и переродится. Пусть навсегда поставит точку в этой главе.

Наконец он встал в центр. Не с верой, не с надеждой — как того хотел. Он был разбит. Разбит — но не сломлен. Закрыв глаза, он поднял руки, соединил ладони — пальцы переплелись и соприкоснулись, образуя трехконечную звезду. И в этот миг его гнев, боль и отчаяние, словно три потока, слились в один, заполнив его полностью.

«Клянусь… что не сдвинусь с места, пока у меня не получится. Пусть хоть они разобьют свой проклятый гонг вдребезги… Пусть хоть Силой тащат меня отсюда… Я — ДОЛЖЕН СДЕЛАТЬ ЭТО!!!»

Амфитеатр застыл, будто сам превратился в гигантскую грудь, задержавшую дыхание.

***

Прошла минута, но ярость, словно расплавленная лава, продолжала клокотать внутри, не давая сосредоточиться.

«Ну же! Давай!!!» — кричал он себе, словно музыкант, пытающийся исторгнуть последнюю чистую ноту из расстроенной струны. — «Я ведь тренировался… Я готов! Почувствуй!»

Еще одна минута утекла в песочных часах.

«Проклятье!.. Неужели я не заслужил?!»

Он напрягся так, что на шее выступили жилы, губы побелели, а пальцы, казалось, готовы были переломиться. Ему мерещилось, что члены Совета смотрят на него с презрением и отвращением — и злился от этого еще сильнее.

«Ну и где же теперь все твои обещания?! Я обманул всех! Мать, отца, Луксора, себя… А теперь еще и Эмилию!»

Тишина была такой, будто сама жизнь на Острове замерла, ожидая развязки. Тысячи глаз вонзились в центр, где маленький, худой мальчишка, которому в прошлом году удалось пройти усложненное Испытание, сражался с самим собой.

Еще полминуты изнурительной борьбы — и вот под его ногами вспыхнул свет. Однако он был слишком слаб, слишком тускл, словно смертельно раненый светлячок, тщетно пытающийся подняться в небо.

Его сердце сжалось.

«Ну вот и все… Еще миг — и конец… Конец всему. Родители до конца жизни будут напоминать, какой я глупец, и ни один из членов Совета больше никогда не придет ко мне… А Эмилия… я больше никогда не смогу смотреть ей в глаза… Как и… как и РИКСУ! ПРОКЛЯТЬЕ!!! Моя жизнь превратится в еще больший кошмар!.. Если так, то я… я… Я не хочу больше жить! Пусть… пусть я умру! Прямо здесь — на этом месте!»

Отчаяние достигло апогея. Он был готов раствориться в нем без остатка. И вдруг…

«Хватит!» — грянуло эхом в голове. — «Прекрати отравлять свое тело ядом! Наполни его светом, добром!»

Он вздрогнул, ошеломленный внезапным вмешательством. Голос звучал знакомо, и все же узнать его было невозможно.

«Что это?.. Отголосок наставлений? Шепот Луксора в глубине памяти? Может… стоит прислушаться?»

Но едва он попытался последовать зову света, как в голове возник другой голос — вкрадчивый, ровный и безупречно спокойный:

«Не слушай. Продолжай. Ты на верном пути».

«Да что со мной?! Неужели я схожу с ума?!» — в отчаянии возопил он, и в ответ сразу два голоса, словно две волны, столкнулись внутри него:

«Расслабься… Тянись к свету…»

«Удвой усилия. Выплесни всю боль…»

Сердце заметалось, как птица в клетке. В сознании развернулась битва: будто добро и зло сцепились, борясь за власть над его душой. Он колебался, не зная, к кому склониться. Но когда из «уст» обоих голосов прозвучал последний аргумент:

«Это опасно!»

«Я исполню твою мечту», — он без раздумий выбрал сторону.

Раскрывшись гневу, он позволил ему поглотить себя целиком. Тьма перед глазами сгустилась еще сильнее, и он начал тонуть в ней, будто в омуте, сотканном из вихря разрушительных чувств.

Мир погас. Трибуны, Совет, песок под ногами — все растворилось в нарастающей тьме. Не осталось ничего, кроме него и шепчущего мрака, затягивающего все глубже.

«Дальше… Дальше… Не бойся… Здесь твоя сила… Здесь — твоя суть…»

***

Открыв глаза, он обнаружил, что тьма медленно рассеивается от него, как от пламени свечи, и секундой позже понял: что-то не так. Амфитеатр исчез — словно невидимая рука вырвала его из привычного мира и швырнула в чужой, насквозь пропитанный тоской. Мозг отчаянно искал объяснение, когда вдруг вспыхнула безумная догадка:

«Неужели… я обрел Силу? И она перенесла меня… в Серый Лес?!»

На мгновение его охватило ликование: он улыбнулся, представляя, как возвращается обратно — героем, избранным, тем, кто смог. Но чем дольше он всматривался в окрестности, тем яснее понимал, что это всего лишь фантазии.

«М-да… размечтался».

Серый Лес… Без сомнений — это был он. Только здесь воздух умел вытягивать радость из костей, превращая человека в унылую тень. И все же, что-то было иначе: деревья стояли голые, словно выжженные изнутри, а все пространство вокруг заполнял густой, тяжелый туман, липнущий к коже. Даже небо исчезло за этой серой завесой и лишь мутное пятно светила пробивалось сквозь дымку, будто выцветший фонарь за грязным стеклом.

— Ау-у!.. — крикнул он, сам не зная зачем.

— …Сюда…

Он резко обернулся — туман оставался неподвижным, но ощущение чужого взгляда пронзало, как игла.

Вдруг впереди, в глубине серой мглы, вспыхнуло дрожащее пятно света. Настороженно он двинулся вперед, но ноги вязли, словно в зыбучем песке, задерживая его на пути к цели. И каждый раз, когда он приближался, свет ускользал дальше, словно дразня и маня в самую глубь леса.

— Эй! Мне не до игр… — раздраженно бросил он. — Но если ты хочешь, чтобы я тебя поймал — я это сделаю!

Наконец, после долгого и трудного пути, он подошел почти вплотную, и мягкое, ласковое тепло коснулось его лица.

— Среди этого мрака… ты настоящее чудо, — прошептал он, едва улыбнувшись и протягивая руку.

Но стоило пальцам коснуться света, как тот мгновенно погас. В ладони остался лишь тонкий дымок, скользнувший между пальцев и растаявший в тумане.

— Нет… нет, нет! — воскликнул он, хлопая по пустоте, как ребенок, упустивший воздушного змея. — Я столько шел за тобой! Почему ты исчез?! Проклятье!

И будто в ответ на его отчаянный крик вдалеке послышался звук. Он резко замер, напряг слух, и чем внимательнее прислушивался, тем яснее понимал — это был не ветер. Это — голоса.

Из серого марева доносился глухой, многоголосый шепот, словно за туманом стояли сотни людей. Он пытался уловить хоть одно слово, но разобрать их было невозможно.

— Эй! Здесь кто-нибудь есть?!

Он надеялся, что его услышат, найдут, но шепот оставался глух к его призывам.

«Они меня не слышат… или не хотят слышать…»

Тоска сжала грудь, взгляд потускнел, и ему вдруг стало страшно. А что, если он исчез, навсегда растворившись в этой серой пустоте?..

Но голос позвал снова — едва слышно, словно одновременно рядом и издалека, и он, в поисках опоры, двинулся на звук.

Серые, искривленные ветви, словно костлявые длинные пальцы, тянулись к нему со всех сторон. Он шел, настороженно поглядывая на деревья, каждое из которых, казалось, замерло в собственном мучительном обличье. Время текло вязко, как туман, и быстротечно, как во сне.

Неожиданно впереди показалась поляна. Она была мертва и безжизненно-сера, и только посреди нее каким-то чудом росли три цветка: два повыше согнулись над третьим — маленьким, хрупким, с едва раскрытым бутоном, словно оберегая от мира вокруг.

«Прямо как мама, папа… и я…» — мелькнуло у него в голове, когда он остановился, пораженный этой неожиданной жизнью. Он не знал, почему так решил — просто почувствовал это всем сердцем.

Но едва он подошел ближе, как порыв ветра смахнул с поляны все живое прямо на глазах. Лепестки сорвались, взвились в воздух, закружились и растворились в призрачной мгле. Он проводил их печальным взглядом, и вдруг за одним из деревьев заметил смутно знакомый силуэт. Прищурившись, он осторожно сделал шаг вперед, и фигура постепенно обрела очертания: сначала пышная грива, словно огромный подсолнух, затем крупные мягкие лапы и, наконец, морда с овальными, пуговичными глазами и тонкими усами.

— Не может быть…

Он застыл, не веря. Перед ним, сидя на задних лапах, был он — его старый мягкий львенок. Тот самый, которого он когда-то прижимал к груди, прячась от криков за стеной. Тот, кому шептал в темноте: «Я вырасту, стану сильным, и мы уйдем…»

На мгновение все внутри наполнилось теплом — словно старый друг неожиданно пришел в самую темную минуту. Он наивно, почти по-детски улыбнулся, хотел обнять… но вдруг остановился. Львенок, огромный и беспомощный, изношенный и драный, казался таким же потерянным, как и он сам. Но главным было то, что из тех же неуклюжих пуговичных глаз тихо стекали прозрачные капли.

— Ну, это уже слишком…

Он в потрясении отступил на шаг, подняв руки, будто хотел утешить. Мягкий львенок плакал — тихо, без звука, будто скорбел о его несчастной детской судьбе. Это зрелище было столь неестественно и жутко, что образ мгновенно задушил все его теплые чувства, оставив внутри лишь пустоту.

— Прости… Я не смог. Пока не смог… — прошептал он, и, не в силах больше смотреть, отвернулся.

Он брел — так долго, что перестал понимать, двигается ли вообще, или просто стоит на месте, пока мир проплывает мимо. Голова покачивалась из стороны в сторону, а глаза были пусты, как у человека, изнуренного долгим путем. Голос не звал, шепот стих, уступив место туману и гнетущей тишине, которые сжимали его со всех сторон.

«Не понимаю… куда я иду? И зачем?.. Зачем эта дорога, что ведет в никуда…»

Он остановился, не видя смысла идти дальше. Но в тот миг, когда все внутри уже готово было сдаться, он вдруг увидел свет — не солнечный, а исходивший от предмета. В стороне, на ветке стройного дерева покачивался бордовый кушак. В этом бесцветном мире полоска ткани горела, словно капля свежей крови, упавшей на выцветший свиток — и именно вид этого простого предмета пронзил его до самой глубины.

Кулаки сжались, и вены будто вспомнили, что по ним еще течет жизнь. Он выпрямился, чувствуя, как возвращаются силы:

«Нет… Я не сдамся. Я должен идти до конца!»

Порыв ветра со свистом ударил в лицо, словно наказывая его за решимость. Серые массы дрогнули, закружились в бешеном вихре; шепот стал громче, тревожнее, а деревья со скрипом потянули к нему свои ветви, будто желая придушить. Он понял: мир не одолеть — и бросился бежать. Но впереди его ждало еще одно испытание.

Почти сразу, на пригорке, сквозь туман возникла хижина — полуразрушенная, обугленная, с обвалившейся крышей и черными глазницами окон, зиявшими пустотой.

Он замер, чувствуя, как по коже пробегает холодок.

«Кажется, это не Серый Лес… Это его пародия. Еще более уродливая, мрачная и страшная…»

Дверь внезапно скрипнула, как скрежет по стеклу, и в проеме появилась фигура: вытянутая, рваная, темная, как тень. Несколько мгновений он не сводил с нее изумленного взгляда. И вдруг на месте рта возникла улыбка-оскал, неестественно растянувшаяся до самых ушей. Голова фигуры вытянулась, уши заострились, а руки, превратившись в когтистые отростки, зловеще потянулись к нему.

Это стало последней каплей.

— А-а-а-а!!! — вырвался из него вопль, и он тут же кинулся прочь.

Он мчался, пытаясь вырваться из этого серого, безжалостного мира, ополченного против него. Туман клубился в болезненном танце, а ветви хлестали по лицу, царапая кожу, как живые. Дороги он не различал — только тусклое пространство перед собой, у которого не было конца.

— На помощь! — крикнул он, спотыкаясь. — Кто-нибудь!..

Но ответа не было. Лишь равнодушный, безличный шепот всюду следовал за ним. Он был один. Совсем один.

Но вот среди бескрайней пелены вспыхнул цвет, и перед собой он увидел особое дерево. Его ствол был светлым, почти белым, а ветви плавно свисали, образуя купол, словно небесный шатер. Вместо листвы на них нежно покачивались розовые лепестки, которые, мерцая, рассеивали серость вокруг, как маяк посреди бури.

Не раздумывая, он нырнул под покров ветвей и прижался спиной к стволу, глядя на кошмар, надвигающийся снаружи. Но туман не осмеливался проникнуть внутрь, остановившись на границе купола, будто натолкнувшись на невидимую стену. Даже шепот исчез, оставив место благословенному, успокаивающему безмолвию.

Впервые за долгое время он вздохнул по-настоящему. Воздух здесь был другим — не влажным, не гнилым, а пахнущим чем-то знакомым, чем-то родным. Почувствовав, как сердце бьется ровнее, он окинул спасительное дерево взглядом и на глаза ему попалось дупло, внутри которого что-то поблескивало мягким, притягивающим светом. Он осторожно протянул руку, и пальцы коснулись двух предметов: витиеватого деревянного гребня для волос и плетеного браслета с круглыми самоцветами, вокруг которых разливался мягкий ореол.

Он смотрел на них… и сердце внезапно сжалось от догадки: гребень он видел в руках Алисии, когда она расчесывала свои длинные, роскошные волосы, а браслет принадлежал Эмилии. И как только он сжал эти находки в руке, весь страх, уныние и тьма мгновенно покинули его.

В тот же миг туман, словно ночная мгла, пронзенная рассветом, стал редеть, пятясь прочь и уступая место краскам. Небо налилось глубокой синевой, трава зазеленела свежей жизнью, а деревья расправили скрюченные ветви, словно наконец обретя покой.