Пока ты смотришь Том 1

Пока ты смотришь

ТОМ 1

HIMERSNOX STUDIO

психологический мистический триллер

Содержание

Глава 1. На восьмой день

Глава 2. Пять тысяч к пятнице

Глава 3. Избыток внимания

Глава 4. Закипающий чайник

Глава 5. Пятница. Развязка у оранжереи

Глава 6. Послевкусие субботы

Глава 7. Горячий водяной заслон

Глава 8. Осколки понедельника

Глава 9. Формулы и сигаретный дым

Глава 10. Мелочи, из которых складывается шторм

Глава 11. Запах лекарств и старый свитер

Глава 12. Неожиданный визит

Глава 13. Ошибка вне программы

Глава 14. Нити за спиной

Глава 15. Пока он не закончит

Глава 16. Шаг в темноту

Глава 17. Белые стены

Глава 18. Показания

Глава 19. После облавы

Глава 20. Трещина

Глава 21. Проверка

Глава 22. Чётки

Глава 23. Ответный удар

Глава 24. Последствия и доверие

Глава 25. Имя

Пока ты смотришь

Andrew Nox

Глава 1. На восьмой день

Костюм стал мне мал.

Понял я это, только когда попытался застегнуть верхнюю пуговицу рубашки. Жесткая ткань сразу вцепилась в горло, а рукава пиджака предательски поднялись, выставив тонкие, бледные запястья. Два года назад мать обязательно сказала бы, что я опять вытянулся и надо покупать новый. Сейчас некому было это сказать. Я просто расстегнул пуговицу, ослабил галстук и попытался выдохнуть.

На плечах успела осесть серая, сухая пыль. Я провёл по ткани влажной от пота ладонью, только размазал её ещё сильнее и плюнул: в темноте всё равно никто не заметит.

Телефон завибрировал прямо на стиральной машине, заставив меня вздрогнуть.

Тётя написала, что убрала цветы после службы и оставила в холодильнике еду. Следом, буквально через минуту, пришло второе сообщение:

«Ты точно пойдёшь?»

Я с трудом набрал: «да».

Постоял перед зеркалом, разглядывая собственное отражение.

Отправил.

В ванной привычно пахло сыростью, застоявшейся водой и старым, неперестиранным полотенцем. Над раковиной уже несколько месяцев висела перегоревшая лампочка, поэтому смотреть на себя приходилось при мутном свете, падавшем из коридора. Отросшие волосы лезли на брови, цеплялись за ресницы. Я попытался пригладить их мокрыми пальцами, но только разделил на несколько унылых, слипшихся прядей.

Брить на подбородке было почти нечего. Впрочем, всё остальное тоже выглядело так, будто над этим человеком долго и мучительно работали, а потом внезапно бросили на полпути, забыв доделать.

Возле входной двери, прямо на коврике, лежал плотный белый конверт из колледжа. Я переступил через него, сделал два автопилотных шага к выходу, но всё-таки вернулся и поднял.

Внутри обнаружилось расписание вводной недели, бледно пропечатанная схема корпуса и несколько листов, которые требовалось заполнить синей ручкой до первого занятия.

На верхнем бланке чётко значилось:

«Фудзисава Рэй».

Восемнадцать лет. Зачислен.

За окном заканчивался март. Через двенадцать дней мне предстояло впервые сесть за парту в колледже «Аоба».

После развода родителей я взял фамилию матери. Какая-то официальная бумага ничего не знала о человеке, которому её прислали, — для неё это были просто иероглифы.

Я положил конверт на пыльную тумбу и вышел наружу.

После недавнего дождя город оглушительно пах мокрым бетоном, ржавым железом и подгоревшим луком из маленькой закусочной возле самой станции. На перекрёстке кто-то смеялся — так громко и фальшиво, будто ему за этот смех отдельно платили. Двое парней шумно спорили у автомата с напитками, а девушка между ними бессмысленно пыталась открыть сломанный зонтик, хотя капать перестало ещё час назад.

Я перешёл на другую сторону улицы гораздо раньше, чем требовалось, просто чтобы обогнуть эту компанию.

В кармане оттягивала ткань дешевая зажигалка, купленная по дороге вместе с пачкой благовоний. Продавщица тогда спросила, нужен ли мне пакет, и мне пришлось попросить её повторить.

Я ведь понял вопрос с первого раза. Просто не успел вытолкнуть из горла ответ, пока она ещё смотрела на меня.

Со мной в последнее время это происходило постоянно.

Дома, в пустых комнатах, любая фраза звучала в голове нормально. Но стоило произнести её при живом человеке — и между словами мгновенно возникала липкая, душная пауза, в которой собеседник успевал передумать со мной разговаривать.

У подножия холма я остановился, чтобы хоть немного перевести дыхание. Сердце колотилось в самые рёбра.

К храму вела старая, подёрнутая мхом каменная лестница. В детстве она казалась мне значительно короче. Справа успели заменить перила на новые, а слева всё так же росла кривая, изогнутая сосна, которую мать всегда называла пьяной. Наверху горел одинокий свет в боковом окне жилого здания. Главные ворота закрыли на ночь, но узкий проход к кладбищу оставался свободным.

Я не заходил сюда с прошлой годовщины.

Тогда тётя лично привезла меня на машине, буквально доставила до могилы и всё время молча стояла за спиной. Я ненавидел её за эту опеку. А потом ненавидел себя — потому что именно она заплатила за проклятые цветы, разобралась с кучей документов и вымыла на моей кухне гору грязной посуды, к которой я не прикасался несколько недель.

Сегодня я попросил её уйти заранее. Жестко попросил.

У водоразборной колонки висели оцинкованные ковши. Один тихо и ритмично постукивал о соседний, когда сырой ветер пробегал между деревянными стойками. Я набрал ледяной воды, пошёл вдоль тёмных каменных рядов и дважды свернул не туда.

Мать лежала здесь второй год, а я всё ещё не мог сразу найти дорогу.

У нашего камня уже стояли свежие цветы от тёти. На мокрой черной поверхности дрожал изломанный отблеск одинокого фонаря. Я опустил ведёрко на землю, достал из кармана упаковку благовоний и долго, до боли, ковырял прочный целлофан ногтем.

Зажигалка сработала только с третьего раза, чиркнув желтым огоньком.

— Привет, мам.

Я сказал это по-русски.

Она всегда любила отвечать мне на японском, когда мы ещё жили в России, и переходила на русский — когда мы переехали сюда. Будто всё время пыталась оставить хотя бы щель в ту дверь, из которой мы когда-то уехали.

Я поставил тонкие палочки благовоний в песок, присел на корточки и тут же почувствовал, как плотные брюки больно натянулись на коленях.

— Костюм дурацкий стал, наверное, надо было другой надеть, ха-ха…

Больше ничего путного в голову не приходило.

Я ведь готовился к этому разговору всю дорогу: в ванной перед перегоревшей лампочкой, на лестничной площадке, возле магазина. Там получалось произнести много правильных, сложных слов. А здесь я просто заворожённо смотрел на крупную каплю воды, медленно ползущую по холодному камню, и думал только о том, что сейчас она упадёт на лепестки.

Она упала.

— Мне уже восемнадцать.

Я нервно потёр пальцем грубый шов на колене.

— Тётя купила торт. Маленький. Я половину съел, остальное…

Остальное пролежало в холодильнике, пока жирный крем не пожелтел и не засох. Я выбросил его глубокой ночью, отдельно от другого мусора, чтобы тётя случайно не увидела это в баке.

— В общем, нормальный был торт, думаю, тебе бы он понравился.

Внизу, за оградой, протарахтел одинокий мотоцикл. Здесь, в тишине между могильными камнями, его двигатель звучал так, будто кто-то с треском рвал плотную сухую ткань и никак не мог разорвать до конца.

— Меня приняли… в колледж. Там прикладные информационные системы, математика, ещё что-то. Я бы тебе рассказывал, если бы сам понял расписание.

Я попытался улыбнуться и почувствовал, как неприятно, судорожно напряглись щёки. Уж слишком непривычно изображать какую-либо улыбку, сдерживая всю ту тяжелую печаль, которую я постоянно прокручиваю у себя в голове.

— Школу всё-таки закончил. Не ту, конечно. Помнишь, ты говорила, что мне нужно меньше умничать и больше сдавать вовремя? Оказалось, это две абсолютно разные способности.

Мать умерла в конце моего первого года старшей школы. Мне только исполнилось шестнадцать. После похорон я ещё пытался ходить на занятия — то появлялся на полдня, то пропадал на неделю. К началу летних каникул перестал появляться совсем.

Потом почти полтора года квартира была единственным местом, где я мог нормально дышать. Тётя уговорила перевестись на заочное, привозила задания, забирала готовое. Иногда готового не было месяцами.

Только прошлой осенью я начал понемногу вылезать из этой ямы. До нормального человека было ещё далеко, но хотя бы обязательные работы перестали лежать пустыми.

Последний школьный год я числился на заочном, учился по переписке и ближе к выпуску приезжал на самые обязательные занятия. Тётя возила меня на некоторые. На остальные я пытался заставить себя добраться сам, иногда с третьей попытки. Бывало, доезжал в душном вагоне до нужной станции и возвращался домой, так и не решившись выйти на платформу.

Но аттестат всё-таки лежал дома… настоящий… с печатью.

Я хотел рассказать об этом так, чтобы она обрадовалась за меня.

Вместо этого тихим голосом произнёс:

— Я не знаю, как туда ходить.

Свежий порыв ветра прижал сизый дым к камню.

— Там люди. Все уже… нормальные. Они разговаривают, легко знакомятся. Знают, куда деть руки, когда стоят. А я сегодня минуту не мог купить палочки.

Я посмотрел на дымящиеся благовония.

— Эти, в смысле.

Зачем я уточнил? Перед кем?

Горло спазмом стянуло. Я тяжело сглотнул и снова ощутил жесткий воротник, хотя верхняя пуговица давно была расстёгнута.

— Я здесь десять лет живу. Десять. И если сейчас куда-нибудь исчезну, тётя заметит. Хозяин квартиры заметит, когда платёж не придёт. Больше…

Я не договорил.

Это было чертовски несправедливо по отношению к нескольким людям, которые искренне пытались со мной связаться. Я ведь помнил их сообщения. Иногда даже открывал старые переписки, чтобы тупо проверить: мне действительно писали или я придумал всё это задним числом.

— Папа деньги присылает.

На этой фразе неожиданно стало чуть легче. Про деньги можно было говорить сухо, не думая.

— По пятницам. Почти всегда утром. Теперь больше, из-за учёбы. Он написал, что главное — не бросить. Представляешь?

Я тяжело выдохнул носом.

— Л-ладно. Не буду об этом…

Несколько минут я сидел совершенно молча. Ноги окончательно затекли, и пришлось бессильно опуститься на край низкого бордюра. Камень был мокрым и ледяным. Я это заметил, но всё равно не встал.

— У меня на телефоне осталось твоё голосовое сообщение, — сказал я наконец в темноту. — Про молоко. Ты попросила купить молоко, когда буду возвращаться.

Я знал его длительность наизусть. Семнадцать секунд.

Сначала там шуршал целлофановый пакет, потом мать произносила моё имя, а в самом конце кашляла и добавляла, чтобы я взял себе что-нибудь поесть.

— Иногда включаю и не дослушиваю. Только начало.

Руки стало совершенно некуда девать. Я сцепил их в замок, разжал, сунул под мышки.

— Я очень устал, мам…

Слова вышли совсем тихо, практически без звука.

— Ты бы тогда сказала, что мне теперь делать.

Сверху, со стороны жилого корпуса храма, громко хлопнула дверь. Я сразу выпрямился и рефлекторно вытер лицо рукавом, хотя до этого даже не заметил, что оно мокрое.

Никто не пришёл.

Я дождался, пока благовония полностью прогорят, убрал пустую упаковку и поднялся. В затекших коленях больно закололо иглами.

— Я попробую, — сказал я камню. — Только не обещаю, что сразу получится.

На обратном пути я еще раз обернулся и посмотрел на камень.

Мне показалось невероятно важным запомнить, как именно сейчас стоят цветы.

У самого поворота между кладбищем и храмовым садом узкая дорожка сужалась. Я смотрел исключительно под ноги, чтобы не вступить в грязную лужу, и заметил чужие ботинки слишком поздно.

Мы больно столкнулись плечами.

Кто-то коротко ахнул. Бумажный пакет зашуршал, выскользнул, ударился о мою руку, и я машинально подхватил его снизу.

— Простите. Я не… Простите.

— Ничего.

Голос был женский, тихий и очень знакомый.

Я судорожно вернул пакет и отступил назад так поспешно, что каблук соскользнул с мокрого края дорожки.

Передо мной стояла девушка в светлом пальто. Невысокая, с тёмными волосами до плеч. Под одиноким фонарём в них проступал холодный, глубокий фиолетовый оттенок. Несколько влажных прядей прилипли к щеке, и она привычным движением убрала их за ухо, продолжая пристально смотреть на меня.

Я испугался, что испачкал ей пальто.

— Ещё раз извините.

И попытался боком пройти мимо.

Но её пальцы неожиданно сомкнулись на моём запястье.

Я остановился раньше, чем успел подумать почему.

— Ты же… Рэй, верно?..

Она тоже будто испугалась собственного резкого движения и сразу ослабила хватку.

— Прости. Просто… Рэй, это ведь ты?..

Я тупо смотрел на неё.

В голове панически перебирались бессмысленные варианты: сотрудница колледжа, новая знакомая тёти, чья-то младшая сестра. Ни один вариант не объяснял, почему она произнесла моё имя так, словно уже звала меня несколько раз и наконец дождалась ответа.

— Д-да…

Девушка с облегчением выдохнула.

— Хах, а я думала, ошиблась.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла неуверенной, ломкой.

— Ты меня совсем не помнишь?

Ужасный вопрос. На него нельзя было ответить честно и никого при этом не обидеть.

Я снова посмотрел на её фиолетовые волосы, на маленькую родинку возле левой брови, на изящные пальцы, всё ещё чуть касавшиеся моего рукава.

Когда-то в далеком детстве эти пальцы были напрочь перепачканы липким соком незрелой хурмы.

— Р-рэйна?

— Ну наконец-то.

Она убрала руку.

И на мгновение мне до судороги захотелось попросить её подержать меня ещё немного.

Я спрятал сжатые ладони глубоко в карманы.

— У тебя ведь были длинные волосы…

— У тебя тоже кое-что изменилось, знаешь ли.

Её взгляд скользнул по моему лицу и опустился к слишком коротким рукавам пиджака. Она больше ничего не сказала.

Но от этого молчания я почему-то почувствовал себя ещё хуже.

— Ты здесь живёшь? — спросил я, чтобы сбить паузу.

— Сейчас нет. Помогаю иногда. Мама попросила занести вещи тёте. — Она слегка приподняла пакет. — А ты…

Она коротко посмотрела в сторону кладбища.

Я кивнул, хотя вопроса ещё даже не прозвучало.

— Мама…

Рэйна перестала двигать пакетом.

— Когда?

— Два года назад. Сегодня.

— Я не знала, извини.

— Откуда бы…

Получилось намного резче, чем я рассчитывал.

— Извини. Я не в смысле…

— Я поняла.

Она произнесла это быстро, забирая у меня необходимость заканчивать нелепое оправдание.

Мы стояли под фонарём. Где-то совсем рядом, за деревянной оградой, капала вода. На рукаве её пальто темнело мокрое пятно — видимо, я всё-таки задел её своей ладонью.

— Ты торопишься? — тихо спросила она.

Я мог соврать и сказать «да». Это был бы привычный, спасительный выход: скорее вернуться домой, закрыть дверь на все замки и потом несколько дней гонять в голове мысли о том, что следовало ответить иначе.

— Нет.

— Тогда подожди меня. Я только пакет отнесу.

Она сделала шаг к дверям здания и обернулась.

— Жди здесь, хорошо?

— Х-хорошо.

Рэйна пошла по дорожке. Перед самой дверью она ещё раз повернулась ко мне, будто на всякий случай проверяла, на месте ли я.

Я решил остаться.

Когда мне было восемь, за храмом стояла старая, сломанная деревянная скамейка. Одна доска там треснула, и садиться приходилось строго ближе к краю. Зато с неё открывался вид на крыши частных домов, железнодорожный переезд и серебристый кусочек реки между огромными складскими зданиями.

Рэйна тогда настойчиво называла это место своим. Ну знаете, такое секретное место в детстве, которое было почти у каждого ребенка.

Я в том возрасте плохо понимал длинные японские фразы и всегда делал вид, что просто не слышу, когда ко мне обращались взрослые. С короткими было хуже: притворяться глухим не получалось.

В тот самый день она нашла меня у лестницы. Я увлечённо пытался загнать мокрую палку в глубокую щель между камнями.

— Ты что делаешь?

— Аэ, н-ничего…

— Тогда пойдём.

Я не пошёл.

Она долго стояла рядом, молча смотрела на мою палку и в конце концов сказала, что за храмом есть место, откуда отлично видно поезда. Это оказалось в разы убедительнее любого предложения дружить.

Первую неделю мы в основном молчали. Рэйна регулярно приносила два порционных фруктовых желе и всегда выбирала себе персиковое, хотя божилась, что ей абсолютно всё равно. Я пытался на ломаном языке объяснить, какой суровой зимой бывает снег у нас в России, а она решила, что я всё преувеличиваю.

Потом мы стали встречаться на этой скамейке практически каждый день.

Она знала, какие ступеньки на лестнице шатаются, где дедушка хранит длинный садовый шланг и с какой стороны можно легко забраться на стену, не порвав при этом одежду. Я знал, как из тонкой рогатой ветки сделать рогатку, но совершенно не умел объяснить, зачем она нужна, если ни в кого нельзя стрелять.

В последний раз мы виделись в самом конце августа.

Рэйна воодушевлённо сказала, что завтра обязательно принесёт настоящую карту города и мы отметим на ней красным все места, куда уже ходили вместе.

Но дома меня ждало страшное…

Утром мать просто не смогла встать с кровати.

Тётя приехала только к обеду, привезла кучу лекарств и каких-то продуктов. Врач долго что-то тревожно объяснял по телефону. Я запомнил только одно: матери нужен абсолютный покой, и я решил, что обязан обеспечить его лично.

Я сутками сидел возле спальни. Разогревал рис. Гремел и ронял ложки. Подносил тяжелую чашку, даже если она ещё не успела попросить воды.

Мать слабо говорила, что я могу выйти погулять, но всякий раз, когда я доходил до прихожей, она начинала тяжело, мучительно кашлять.

Только на восьмой день ей стало получше.

Она сама медленно пришла на кухню и спросила, почему я больше не бегаю к своей подруге.

Я буркнул, что она не моя подруга…

Мать едва заметно улыбнулась и велела хотя бы умыться перед тем, как я пойду к этой совершенно посторонней девочке.

Я бежал до храма во весь дух, сжимая в мокром кармане две мятные конфеты.

Скамейка была пустой.

Я прождал там до самого вечера, а потом всё-таки решился и постучал в массивную дверь жилой части. Дедушка Рэйны вышел далеко не сразу. Я запомнил его огромные, сухие ладони и то, как он строго придерживал дверь локтем.

— Сегодня она не выйдет, — сказал он.

Я тихо спросил почему.

Он посмотрел куда-то в тёмную глубину дома.

— Приходи в другой раз.

Я пришёл на следующий день. Потом ещё раз. А потом от соседских детей узнал, что Рэйна срочно уехала с родителями.

Какое-то время я по инерции продолжал подниматься к сломанной скамейке. Конфеты вконец расплавились в кармане, и мать потом долго оттирала липкое пятно с подкладки моего пиджака.

Потом начались занятия в школе.

И я перестал туда ходить.

— Ты всё-таки подождал. Маленькая победа в твою копилку, уж думала, уйдёшь.

Я поднял голову от земли.

Рэйна стояла возле фонаря уже без бумажного пакета. В руках она держала две металлические банки из автомата. Одну она сразу протянула мне.

— Осторожно, горячая.

Какао. Я обхватил банку обеими ладонями, впитывая тепло.

— Спасибо…

Мы медленно пошли вниз. Рэйна выбрала длинную, пологую дорогу в обход высокой лестницы, и я был искренне благодарен ей за это: после подъёма и долгого сидения на корточках у могилы ноги всё ещё неприятно подрагивали.

Она не спрашивала, от чего именно умерла мать. Не говорила дежурных фраз о том, что всё обязательно наладится. Несколько минут она споро рассказывала о том, что за храмом недавно спилили то самое старое дерево, но скамейку оставили и даже полностью заменили на ней доски.

— Значит, это уже другая скамейка, — заметил я.

— Место то же.

— Хах, убедительный аргумент.

Она посмотрела на меня с каким-то неожиданным, глубоким облегчением.

— Ты раньше тоже так говорил.

— Как?

— Будто я на экзамене и ответила неправильно.

Я хотел было возразить, но мгновенно вспомнил наш детский спор о том, что река не может течь туда, куда ей просто хочется.

— Возможно, ты отвечала неправильно.

Рэйна тихо, бархатно рассмеялась.

От этого естественного звука что-то внутри меня судорожно, неприятно сжалось. Я совершенно не помнил её взрослого смеха и при этом почему-то мгновенно узнал его.

На повороте мы остановились, чтобы пропустить урчащий маленький грузовичок. Она встала совсем рядом, практически касаясь тканевого рукава моего локтя.

— Ты потом приходил? — тихо спросила она.

Мне даже не понадобилось уточнять куда.

— Да.

Она повернулась ко мне всем корпусом.

— Когда?

— Через неделю. Мама болела. Потом ещё несколько раз. Твой дедушка сказал, что ты не выйдешь.

Грузовик давно уехал вниз, затих, но Рэйна всё так же не двигалась.

— О-он так сказал?..

— Наверное, ты была слишком занята…

— Нет.

Она растерянно посмотрела на горячую банку у себя в руках.

— Я не была занята…

Я молча подождал.

— Я каждый день туда приходила, — выдохнула она. — С той самой картой. Думала, ты просто попозже будешь. Потом решила…

Она замолчала, подбирая слова.

— Неважно. Я была совсем маленькая.

— Я тоже.

— Знаю…

Теперь мне до боли хотелось спросить, почему же дедушка не выпустил её тогда. Но ответ уже смутно угадывался, и выпытывать его казалось почти жестоким.

— Надо было телефонами обменяться, — сказал я.

— У меня тогда не было телефона.

— У меня тоже.

Она посмотрела на меня, и на этот раз мы коротко улыбнулись абсолютно одновременно.

Потом улыбка медленно исчезла.

— Дедушка умер, — тихо сказала Рэйна. — Четыре года назад.

— Прости.

— Ты откуда мог знать.

Она вернула мне мои же недавние слова — абсолютно без раздражения, с печальной теплотой.

Я посмотрел наверх, где сквозь ветви деревьев всё ещё виднелся тусклый свет храмового корпуса.

— А храм?

— Теперь там другой настоятель. Родственники помогают. Я иногда тоже.

Рэйна крепче обхватила банку пальцами.

— Я нашла его утром. Думала, он просто медитирует… Даже рассердилась про себя, что он ничего не отвечает.

Она произнесла это очень ровно, но ноготь на её большом пальце нервно соскользнул с металлического ободка банки.

Я не стал судорожно искать «правильную» утешительную фразу.

Мы просто молча пошли дальше.

У самой станции оказалось непривычно шумно после кладбищенской тишины. Со звоном открылись автоматические двери круглосуточного магазина, заиграла короткая рекламная мелодия. Рэйна спросила, далеко ли мне идти до дома, и искренне удивилась, когда я назвал свою улицу.

— Ты всё это время там жил?

— Да.

— Я была уверена, что вы переехали.

— Нет.

Между нами снова зримо встали эти десять лет, только теперь их можно было измерить банальными четырьмя остановками на городском автобусе.

Я допил своё какао. Оно оказалось приторно-сладким, и меня слегка подташнивало, потому что за весь этот сумасшедший день я съел только сухой кусок хлеба.

Рэйна достала из кармана смартфон.

— Давай теперь обменяемся. Пока у нас опять что-нибудь не случилось.

Я быстро разблокировал экран. Пришлось сначала закрыть назойливое банковское уведомление, а потом долго выискивать нужный мессенджер.

Она терпеливо ждала, не заглядывая в мой дисплей.

В списке контактов появилось свежее имя:

Рэйна Минами.

Её аватарка была сделана со спины — где-то на фоне синего моря. Я зачем-то на секунду увеличил её, будто так можно было сходу понять, кем она стала за эти годы.

— Чем ты сейчас занимаешься? — спросила она.

Я убрал телефон обратно.

— С апреля учиться буду. Если дойду.

— Куда?

— В Аобу. В соседнем городе.

Она ответила далеко не сразу.

— Какое отделение?

Я назвал специальность.

Рэйна удивлённо посмотрела на меня, потом на свой телефон, словно могла наяву проверить услышанное.

— У меня то же самое.

Я ждал, что она сейчас засмеётся или скажет, что это шутка.

Она не засмеялась.

— Правда?