Время возвращаться

Глава 5

Жизнь в квартире

Весь следующий месяц был Рождественский Пост. Дядя Митя (на словах) и баба Нина (в самом деле) его соблюдали, отчего очень сдружились. Вместе готовили хитрые блюда, потому что Митя считал, что православный должен быть чист душой и хорошо готовить. Мясо может и нельзя, но вкусно есть Христос не запрещает.

Старушка когда-то думала о смерти, активно и деятельно к ней готовилась. Составила план похорон, всем подругам рассказала, и даже молодому священнику, как что должно быть сделано. Священник денег заранее брать не хотел, очень стеснялся, но потом все же взял.

Время прошло. Священник, как и подруги, скончался. После его смерти Ильинична заметно успокоилась и стала просто жить. Она занимала дальнюю от входа комнату около кухни.

Перед самым постом, в ночь, Глеб, привел дорого одетого мужчину, который выглядел не очень, вежливо и многократно извинялся заплетающимся языком, после чего ушел в ванную.

А под утро пришла девица, очень просила ее впустить. Ничего объяснить толком не могла, но было видно, что ей очень надо. Ее впустили, да и оставили со спящими, а сами Митя со старушкой пошли на службу.

С этого момента жизнь пошла тихая и размеренная, как минимум, внешне.

Старушка была очень довольна: таскать ничего не надо, готовить жильцам не надо, пыль тоже вытирают. Появились какие-то пятитысячные купюры от сдачи комнат, а куда их девать – непонятно. Баба Нина складывала их в вазу на кухне, и они проваливались в ее темное пузо. Она ходила за Митей и называла его сынком. С другими особо не общалась, потому что говорили они одно только умное. Кате заданий не давала, Катей руководил дядя Митя.

Глеб каждый день выпивал с раннего утра и считался за блаженного. За ним ухаживали несколько подобострастно, а он говорил, что еще пару дней – и он изменится. Еще вот только сегодня – и всё. У него были деньги, и он уходил гулять, и, если не терял наменянные от пятерки купюры, то мог вернуться на такси. Он любил ездить на такси, но почему-то всегда ночью.

От Глеба никто ничего не требовал. Он так и ходил в спортивном костюме по рюмочным, столовкам и подвалам. Деньги у него были, целая пачка, но он не знал, сколько так проживет и будет ли еще работать. Он не знал, запой это или нет, но трезвым он не был. Замечаний ему не делали, и он плыл к своему дну, щупал его ногой, затаив дыхание, оставаясь наблюдателем за жизнью и не участвуя в ней, в противоположность дяде Мите.

Дядя Митя был не такой. Он так радовался, будто вернулся с каторги, и буквально все его умиляло и доводило до эйфории. Совершенно не было понятно, зачем ему столько времени проводить с бабкой и ходить на все службы. Зачем так готовить и всем помогать.

Иногда он уходил встречаться с друзьями, даже уезжал на рыбалку с ночевкой или в финскую баню на природе, но всегда возвращался. Было видно, что он получает удовольствие. И все вокруг тоже веселели, когда он травил северные байки или рассказывал кавказские анекдоты в лицах. Серьезным он никогда не был.

Катя и Михаил Львович выглядели наиболее странно. Они друг с другом не разговаривали, но находились все время рядом, и непонятно, кто был инициатором этого. На кухне они сидели, а там Миша клацал клавишами ноутбука, а Катя нет, она всегда что-то читала. Утром он громким шёпотом требовал, чтобы она не выходила с ним вместе из дома, это неудобно. Катя не выходила. Она, кстати, была послушной.

Вообще, другого места, кроме кухни, нормально посидеть и не было. Каждая комната была непрактичной и с неожиданной мебелью. Например, Мише достался стеклянный шкаф для кубков. Их можно было достать, они были тяжелые и торжественные. «Команде, занявшей второе место по перетягиванию канатов. 1933 г., Балтийский флот».

В Катиной комнате, которая была первой от двери, мебели было много, а места совсем мало. Туда просто перетащили за двести лет все, что точно уже не нужно. Даже спальное место ее было на сундуке с матрасом, положенным сверху, плюс огромная бабушкина подушка. У бабы Нины тоже была когда-то бабушка, а уж у нее было все нормально с подушками.

Зато у Глеба в комнате находилась чертежная доска. На давно забытом ватмане, пришпиленном двумя обойными кнопками, был изображен фланец. К этому ватману приходила Катя и разрисовала его чертиками в натуральную величину найденным неподалеку химическим карандашом. Еще у Глеба в комнате был глобус. И не на шкафу, как кто-то сразу подумал, а на полу. Он был огромный и выпуклый там, где горы, и со впадинами океанов.

Лучшая комната была у Мити. Камин, два окна, она явно стала такой двойной от сноса стены. Баба Нина ее интенсивно использовала, скажем, могла гладить в пять утра или хранить в ней разные предметы, такие как набор резиновых сапог для леса.

Так получалось, что, если не ночь, то вся квартира превращалась в общее пространство, нравится вам это или нет. Лучше бы вам нравилось, потому что оно вот так, и это не изменить.

Глава 6

Поход в гости

Глебу было стыдно. Его главный друг Костя, с которым он вырос, уехал в Санкт-Петербург делать карьеру, и забрался так высоко, что стал добрым патерналистом. Они учились вместе в школе, вместе гуляли подростками и даже женились в один день. Несмотря на то, что они знали друг друга примерно сорок лет, появиться в виде бодрого начинающего бомжа было невозможно. А, может, как раз из-за этого. Они ведь были наравне всегда, просто Костя пошел считать еще советские рубли в Финансовый Институт, а Глеб-то ого-го, сумел поступить в медицинский. Дух соревновательности в их отношениях присутствовал, хотя и давно не острый.

У Кости была такая жена, что и слова не говорила, но он считал себя обязанным развивать бытовой и кулинарный комфорт для нее. На третьем году брака она попросила перестать ходить по ресторанам, потому что ей это не нужно. Но от продолжающегося апгрейда жилья не отказывалась. Идея переехать в Петербург ее внезапно обрадовала.

Глеб взял в шеринг кашемировое пальто, шарф. Подумал и взял шапку тоже. Потом провел день в трезвости и раздумьях о жизни и пошел.

Костя ему очень обрадовался, даже более ожидаемого, Инга тоже, и Глеб пожалел, что скрывался от них две недели с тех пор, как приехал, и врал по телефону до неприличности.

Они душевно посидели в самой модерновой кухне из возможных. Костя пытался завести себе хобби. То выдумывал, что любит кофе, от этой любви прижилась на кухне какая-то невиданная кофеварка ручной работы, не спрашивайте, сколько стоит. Потом он стал ценителем дорогих коньяков. Некоторое время пил их из правильной рюмки, грея в ладони, но тоже не смог избавиться от ощущения, что выглядит идиотом. Когда он выбирал лазерный проектор для лучшего домашнего кинотеатра (срочно освободили комнату) и думал, сразу берем весь звук или постепенно, Инга, наконец, не выдержала и сказала, чтобы он успокоился, и что он и так хорош, даже когда пьет коньяк «Лезгинка» и слушает свою слишком умную колонку. Кинотеатр не завели, зато Костя нашел этот коньяк, попробовал и признал, что раньше ему дурили голову.

Сейчас Инга и Глеб курили на балконе и смотрели на Садовую из окна, на головы в шапках и без, а Костя бешено бегал по квартире с криками «где мой галстук в полоску и кожаная папка», безнадежно опаздывая на «Гранд Экспресс» со знакомыми проводницами. Далее оставались только мрачные варианты ехать с народом. Не ехать было нельзя.

Из-за того, что так хорошо посидели, Глеб совсем размяк и забыл про свое положение. Будто бы все по-старому, они друзья и на равных, и никто ничего не заметил. Он помахал рукой Косте, садящемуся в такси, но Костя уже весь был в завтрашней встрече в министерстве и наверх не посмотрел.

Инга и Глеб вернулись на кухню к своим чашкам немецкого фарфора с чаем цвета меда. Глеб приготовился допить бутылку коньяка, но Инга внезапно убрала ее со стола, посмотрела своими прибалтийскими глазами, ничуть не утратившими внимательности и голубого льда, и сказала:

– Зачем ты меня пугаешь? Это не твое пальто и не твоя шапка. Я весь вечер думала, что это значит. Что неприятности – понятно, я тебя немножко знаю. Выкладывай. Я тебе помогу.

– Ты? Каким образом?

– Ну, мы с тобой коллеги теперь, я министерских жен лечу. От отсутствия любви, от иллюзии любви и от несчастной любви. Модный в узких кругах специалист. Психолог-астролог – правлю карму, снимаю сглаз, предупреждаю алкоголизм. Надо ж чем-то заниматься, если нельзя сексом, то можно хотя бы разговорами о нем. Возраст дожития у нас, питерских дам, очень уж велик, вот мы и разговариваем, разговариваем, пока мужья делают карьеру и деньги, выбиваясь из сил, чтобы быстрее нас покинуть.

– Ну ты оптимистка. Я даже не знаю, стоит ли мне рассказывать, после такого вступления.

– Ага, ты уже не считаешь свое положение безнадежным? А вчера считал?

– Да.

– Ну вот, мы на верном пути. Что ты больше всего хотел в жизни и не смог сделать?

– Слушай, я начинаю нервничать, как на приеме у врача. Давай лучше покурим еще.

– Ответь сначала. Первое, о чем подумал.

– Именно не смог?

– Да. Хотел и даже не попробовал.

Глеб все равно достал сигарету и закурил прямо на кухне. Глаза его прищурились, отчего морщины стали глубокими, как у красивого старика. Инга ждала ответ, смотрела на руки и вену на крепкой шее и думала, что он хорошо выглядит, как старый ковбой в начале вестерна, где его преследуют неудачи.

– Знаешь, ты не поверишь. Я даже не буду говорить.

– Ну? После такого вступления ты уже не можешь не сказать.

– Мне всегда было очень жаль, что я живу, и вокруг что-то происходит важное, мысли, чувства, случаи на работе, и мне кажется, что мои эти чувства очень красивые, но они проходят без следа. И вот я теперь старый, наверное, ничего уже не чувствую, и ничего от меня не осталось.

– А ты хочешь, чтобы осталось?

– Я хочу узнать, было ли это красиво.

Инга достала и свои сигареты, тонкие, с ментолом. Духи, табак, мята. Это был ее способ отгородиться от мира, задернув занавеску ароматов. Думала она не очень долго.

– Ты – мой самый простой клиент. Хочешь узнать – бери бумагу и пиши. Вот прямо с завтрашнего дня и начинай.

– А о чем?

– Да откуда я знаю, это же твое желание. Ты всю жизнь хотел и запрещал себе. А я тебе разрешила. С тебя пятьдесят тысяч. Шучу.

Глеб сидел несколько ошарашенно. Неужели можно так просто начать новую жизнь?

– Напиши для начала о своих любимых воспоминаниях. Потом окрепнешь, обнаглеешь, дело пойдет. Ты постоянно что-то выдумывал, я помню.

– А если я хочу написать о смерти, это нельзя так?

– Можно.

– Слушай, да! Так можно! Наверняка так можно! – на Глеба накатывала эйфория.

Инга смотрела на него проницательно. Так, вроде все в порядке, можно отпускать. Самый старый из ее друзей (она познакомилась с ним раньше, чем с Костей, в сложный момент жизни) собирался выяснить у самого себя, кто он.

Глава 7

Первые строки

Утром Глеб вернул заграничные шмотки владельцу и оделся снова во все нашенькое, кроме косоглазого пуховика, как у китайцев. Идея стать писателем его не только не отпустила, а даже более завела, и он уже думал над стилем. Писатель – это вам не вздохи на скамейке, это целый мир, в том числе и внешний, как у авиатора.

Берет, нужен ли берет или это старомодно? С одной стороны, Че Гевара. С другой стороны... Он посмотрел на себя в зеркале, двигая бритвой вверх и вниз. Давай честно, сказал он себе, команданте был хорош на одной фотографии в этом берете. А так не был особо фотогеничен. И берет этот – обычная мода тех времен, ни капли неукротимости или необузданности. Не берет делает тебя Че, а ты прославляешь берет.

Ему ужасно не терпелось начать, надо было проглотить завтрак и бежать за блокнотом. Глеб уже решил, что будет писать в блокноте мягкими карандашами и точить их ножом. Он даже представил, как грифель шуршит по бумаге, и зажмурился от удовольствия. Надо только подобрать, чтобы шуршал правильно. Ш-ш. Ш-ш-ш. Вот так.

Пока он брился, он решил описать себя. Это первый шаг.

Мыслей никаких не было.

«Брюнет, жгучий, как перец. Волосы седые, лицо бронзовое. Глаза темные». Какая-то ерунда.

Он смотрел себе в глаза через зеркало. Один, чуть косящий внутрь, казался ему нормальным, он этого не замечал никогда. Женщины считали их наглыми, и они редко смотрели в них прямо, но часто краешком глаза следили, наблюдает ли он за ними. Еще они казались проницательными, отчего вызывали доверие, но это профессиональное. Глеб постоянно разговаривал с пациентами и сам собой выработался такой взгляд, дистанционно-ласковый.

Волосы, густые и мягкие, не были перцем, были светлее, чем он всю жизнь про себя думал. Кожа лица в самом деле делала его похожим на ковбоя, морщины были редкими, но глубокими и полными смысла. Когда-то он был альпинистом и много обгорал лицом, потом катался на горных лыжах. Все эти увлечения молодости, когда он был еще очень не уверен в себе, оставили ему жилистое тело плотнее среднего. С возрастом он все это забросил, стал шире, но вполне жил на избытках здоровья, запасенных еще тогда.

Глеб вышел из ванной.

На кухне была привычная картина последних дней. Дядя Митя учил Катю готовить. Сомнительность задумки усугублялась крайней бестолковостью ученицы.

– Доктор сказал в морг, значит – в морг, – прокомментировал дядя Митя упавшее яйцо, – ладно, иди, на сегодня убытков достаточно.

Катя села напротив и Глеб стал на нее смотреть. Надо бы ее тоже описать.

«Девушка лет восемнадцати, высокая, с острыми коленками и длинными волосами».

Более ничего не выходило. Катя думала, надо ли его покорять, и решила – не надо. Мрачные глаза, как и он весь, не говоря уж про запах перегара, который мало кому может нравиться. Так, конечно, необычный мужчина, но слишком уж непонятный. Даже не опасный, а просто сложный, не для нее.

Она умела улыбаться «на пять», до ямочек. Умела наклонять голову, смотреть по-разному, отодвигать челку или все волосы сразу. Она знала, что очень ловко двигается, и это всем нравится, даже дяде Мите, который уже делал ей замечания, которые ей тоже очень нравились. Что нельзя что-то показывать.

– Стыдно не когда видно, а когда показать нечего, – ответила она внезапно, так, что и геолог растерялся.

Изучив за эти дни Глеба, она решила ничего этого не применять. Но он на нее смотрел.

– Что?

– Да нет, не важно, – ответил Глеб и смутился.

«Будем считать тело гибким, как ива, а взгляд лукавым. Нет, так я точно далеко не уеду. Надо начинать с чего-нибудь попроще».

Он передал девушку вошедшему, Миша сел на его место, и началось не унылое молчание, а энергичное, таинственное и полное смысла.

Глеб недалеко ушел от дома, как увидел магазин для художников. Внутри его приняли как родного, а он задумчиво трогал пальцем бумагу разной толщины. Ему дали попробовать, он попробовал и вышел с дорогим блокнотом для рисования, с рельефной тяжелой бумагой. Он не признался, что бумага ему просто чтобы писать, и не знал, как продавщица отнеслась к выбору карандашей Koh-i-Noor. А продавщица никак не отнеслась, она в жизни видала и не такое.

– Берите и точилку тоже.

– Спасибо, я ножом буду точить.

«Ах ты, Господи, Боже мой», – подумала продавщица.

Глеб вернулся домой и понял, что здоровый блокнот можно положить только на круглый кухонный стол. В его комнате стола не было, да и в других тоже, зато на кухне он был огромный, а баба Нина еще пыталась его раздвинуть, и каждый раз свидетели махали руками и шипели, что, мол, не надо, и так хорошо.

Наточив швейцарским перочинным ножом сразу два карандаша, он затаился в тишине послеполуденного декабря. Свет за окном уже затухал, из квартиры все ушли. Нинель Ильинична – как всегда, в церковь, дядя Митя – встречаться с друзьями, намечалась какая-то исключительная подледная рыбалка. Ехали все, поэтому удочку одолжить никто не мог, дядя Митя поехал за покупками под руководством специалиста. Есть такие люди, у которых хобби – помогать покупать снасти для рыбалки. Можете не верить, но такие люди есть.

Михаил Львович с Катей вышли одновременно, причем он торопился, считая, что опаздывает на свою лекцию, А Катя решила, что вышла слишком рано, поэтому отстала. Нельзя, чтобы их видели вместе. Они предпринимали для этого вялые усилия. Шла она на ту же самую лекцию – «Страсти Вавилона в литературе Древнего мира».

Глеб понял, что настает момент истины. Вот сейчас или что-то получится, или нет. Нужно писать про то, что знаешь.

Он коснулся карандашом бумаги.

Декомпозиция.

Боль застряла в геометрическом центре груди. Так низко, что было понятно, что вытолкнуть ее, посчитать несущественной, притвориться, что она временно, никак не получится. Боль выпила личность, и, лежа на чистых простынях и слушая далекие голоса и шаги, Глеб вспоминал детство, когда он так же лежал с бронхитом, и было уютно, бабушка с дедушкой громыхают посудой на кухне, а его нет, только маленькое горячее тело.

В этот раз он чувствовал, как разрушается личность, отходит быстро и неотвратимо, отшвартовывается, и в этой пустоте он впервые может увидеть, кем он был. Вот голос, он использует его только для передачи информации. Он не думает о слоге, о тембре, об интонациях. Их вдруг нет, и он не может ими управлять. И не хочет. И не знает, что можно иначе. Только передать просьбу. Вежливо, грубо, как это со стороны? Да не важно как, совершенно не важно.

И что толку от этих пальцев, которые что-то умели. Да, умели, но больше ведь нет. Держат кружку – уже хорошо. Вся личность разрушилась, и не важно, красива ли медсестра, не важно даже, сочувствует ли она ему. В груди, в ее геометрическом центре, что-то случилось.

И был день рождения. Он поднимал трубку и говорил спасибо. И так это было неважно, бесчувственно, что даже странно. Когда личность растворилась, стало понятно, что это надолго, а кажется, что навсегда, Глеб вдруг осознал, как много его было до этого. Каким он был остроумным, сильным, талантливым. Как много от него зависело. А теперь он не отличается от покойника. Ему было неприятно принимать звонки разных людей, эти люди не знали, что они звонят не ему. Вернее, звонят все еще ему, а трубку берет другой. Нудная, неправильная боль разворачивалась, расползалась температурой, ознобом, вялой ватой с застрявшими с Нового Года хвойными иголками, и не становилось лучше. Потом день и ночь спутались, как спуталось сознание. Он не знал, сколько уже лежит. Потом он стал терять сознание от боли и выворачивающей с болью тошноты. От суток остались только укусы уколов, от которых он не сжимался, только жажда и голод. Вода не помогала, еда была противна.

А потом вдруг раз – и боль ушла. Боль растворилась белой таблеткой аспирина, жар высушился и выдулся степным ветром. А пустота осталась. Глеб ходил по палате, потом по квартире, все вернулось, кроме него самого. Он так и не мог вспомнить, каким он был. Процесс декомпозиции в завершении. Болезнь прошла, минули недели, а ватный йодированный мозг так и не мог решить, каким ему быть и быть ли вообще. Цвета мира медленно перезагружались, но ничего хорошего не предлагали. Обычная депрессия после болезни.

Глава 8

Новые тексты

Несколько напуганный получившимся, Глеб вышел из темной квартиры и пошел бродить от канала к каналу и дальше. Он шел по набережной, слегка шатаясь. Ему казалось, что он под водой, но не рыба, он утонул, но пока не знает об этом, потому что воздух еще не кончился. И если поднять глаза, где-то высоко – гладь воды, но можно не пытаться плыть, все равно не выплывешь. Если бы не вода, можно было бы подумать, что его задушили подушкой, но вода была. Он поднял глаза и посмотрел на звезды, кромка где-то там, а его держит Земля. Из-за гипоксии эмоций ткань реальности выцветает.

В предыдущие дни Глеб любил сжимать чугунные перила набережных или мостов рукой без перчатки, так он чувствовал жизнь в своем теле. Можно еще взять лед в руку и нести, пока есть силы, а потом бросить в реку. Но перила ему нравились больше.

Это прошло. Глеб вдруг поймал себя на мысли, что ему не надо сенсорных ощущений как доказательств существования. Все уже на бумаге. Он выдохнул. Он пошел в чебуречную, но не в «Брынзу», как сделал бы кто-то другой, он пошел в чудом еще сохранившуюся советскую на Васильевском Острове. Он часто туда заходил. Смешно, что там всегда наливали водку сначала хорошую, а второй раз – уже паленую, пьяному-то все равно, он не поймет. Первые пару раз Глеб пропустил, но потом понял, что можно ругаться. Даже более того, продавщица этого ждет. И водку меняли через раз. Но ходил туда Глеб за вздувшимися пузом чебуреками, потными от масла. Пузо выдыхало, и сок предательски утекал в тарелку, смешиваясь с острым томатным соусом неизвестной этимологии, после чего чебурек поглощали.

– Мне светлого пива.

Женщина за барной стойкой сообщила, что светлого нет.

– Вы за эту ручку дерните, оно есть.

– С чего вы взяли, его не завезли.

– Кран мокрый снаружи, там есть пиво.

Женщина подставила кружку и стала наполнять ее светлым. Ну, значит есть. Она не удивилась.

Еще вчера доктор получил бы второй сенсорный удар, за которым шел. Даже два удара, по одному от каждого сытого чебурека, но сегодня этого не случилось. Он вяло пожевал полусырое тесто с сырым фаршем и запил пивом. Пиво тоже было ни о чем.

Голова переливалась от эмоций, его распирало, будто адреналин впрыснули и продолжают капать, только добавляют, а не останавливаются. Он вышел из чебуречной счастливым, зная, что более в нее не вернется. Он торопился домой, перечитать, что у него получилось и попробовать еще.

В минуты наивысшего одиночества спасение только одно – жить здесь и сейчас . Нет удовольствия, кроме как дышать, идти и чувствовать тело в движении, смотреть на ночной город и видеть его, других удовольствий нет. Смысл жизни в ожидании. В детстве – в ожидании, что что-то будет можно, что урок закончится, что когда-нибудь будет свобода. Взрослым пришла свобода, но не как корзинка со сладостями и подарками, а как свобода без выбора. Что-то делаешь, чтобы выжить, что-то – чтобы есть, что-то – чтобы не спать одному. И вот все получилось: не упал, не поскользнулся, выиграл конкурс, выдержал стресс, даже награда материальна, ее можно потрогать, перевести с одного счета на другой или обнять. А впереди Армагеддон, страшный, как сам страх, вопрос «зачем?». Зачем это все было нужно? И, как товарный поезд тронулся под уклон, медленно началось движение вниз. Все быстрее, к разрушению, к саморазрушению, к старости. Что-то было здорово, что-то приятно, что-то доказал. Только зачем? Ожидания больше нет. В один вечер, почти незаметно, поезд тронулся.

Надоело даже быть оптимистом. «Я доказал, что могу быть оптимистом. Все, можно им больше не быть. Сегодня отличный день, чтобы сорваться. Сегодня отличная ночь для этого».

Очень взрослый мужчина представил свои руки на перилах моста. Крупные, с рельефными венами, как нравится женщинам.

Если перелезть через парапет, я не отпущу рук. Не получится. И не так надо.

Он закрыл глаза и представил Африку.