Время возвращаться

Глава 9

Инга и Алиса

Инга, прищурившись, пробежала глазами текст наискосок. Как профессионал, она отметила, что ему важно, как он выглядит со стороны. Зная Глеба, можно предположить, что он попытает удачу в уличной драке, но что он потащит негритянку в кусты – это невероятно. Хотя, конечно, всё решает Африка. Место рулит.

Познакомились они при обстоятельствах секретных и драматических. Молодого врача пригласили к девушке для неформальной помощи. Проще говоря, чтобы не вызывать психушку и не встать на учет. Тогда все очень боялись психиатров, до всенародной любви к волшебным таблеточкам были десятилетия. Глеб помочь с уколами не мог, блондинку, которая плакала непрерывно так, что глаза не открывались и казались покусанными пчелами, откровенно боялся. Зато привел как-то Костю. Инге подруги насильно праздновали день рождения. Костя не особенно был тонок душевной организацией, поэтому поступил прямолинейно: подарил цветы, конфеты и сделал предложение просто потому, что не понимал, как еще можно поступить с плачущей красавицей. На разговоры она не шла, замечала его не очень, зато Костя понял, что уходить ему не хочется, а хочется остаться. Понятно, что на успех он рассчитывать не мог, но ему показалось, что не спросить будет глупо. Она согласилась. Так они поженились.

Когда кризис миновал, выяснилось, что Инга – очень спокойный и позитивный, хотя и замкнутый человек. Казалось, она боится выходить из дома куда угодно. Потом прошло и это. Пока у Глеба была жена, они дружили семьями, потом стали дружить втроем. Тогда, двадцать пять лет назад, в Ингу все влюблялись, поэтому друзей-мужчин у нее других и не было. Да и сегодня общаться с ней было очень небезопасно.

Сейчас Инга работала и действовала деловито и на результат.

«Глеб, давай водку ты больше пить не будешь. Костя у нас увлекался вином, это было до кофе, но после сигар. Теперь куда его девать, я не знаю. Хочу освободить винные шкафы и продать их к черту. Он не заметит, они в дальней комнате стоят. Я буду тебе присылать вино, у него коллекция вин из Южной Африки. Тебе понравится. Сейчас курьер придет, открой ему. Напиши теперь о любви. У тебя хорошо получается». Доктор должен был попробовать не думать о конце жизни. Или о смерти. Или о жизни без содержания, смысла, эмоций и удовольствий. Ангедония.

Курьер в самом деле нагрузился неожиданно тяжко и озадаченно брел к велосипеду, звеня на ходу из двух сумок и рюкзака. В первых хлопьях юного снега Инга проводила его взглядом с балкона. Дотянув тонкую-претонкую папиросу с запахом мяты на ветру, она что-то вспомнила и пошла искать в смартфоне. Вот. Пожалуй, лишним не будет.

Четыре года назад она получила странное сбивчивое послание от какой-то особы, которая просила рассказывать ей о жизни Глеба, не нужна ли ему в чем-то помощь. Из короткого общения Инга поняла, что это какая-то бывшая то ли пациентка, то ли коллега Глеба, и она то ли боится, что он ее не помнит, то ли чего-то еще боится, в общем, писать сама ему не хочет. Инга бы пропустила мимо ушей весь этот бред, но ее тронула явная пылкость и искренность, она уважала чужие чувства. Тогда она ничего не ответила, но запомнила. Тем более, у Глеба в самом деле телефона не было, да и сейчас он его никому не давал и в интернете не общался.

В «Фейсбуке» Инга увидела аватар с полем тюльпанов, посередине мельница. Ну да, обычный женский аватар, второе место после солнца, садящегося в море. Имя – Элис. Место – Антверпен.

«Добрый день! Выполняя вашу просьбу сообщать о делах Глеба Александровича, информирую вас, что дела обстоят неважно. Он потерял работу, проживает в настоящее время в городе Санкт-Петербург по адресу: канал Грибоедова... и трезвым последний месяц его никто не видел».

Сообщение прочитали, но ничего не ответили. Инге надоело ждать, и она уже собиралась отложить телефон, как ответ пришел.

«Спасибо. Если есть фотография или еще что-то, пришлите, пожалуйста. Меня зовут Алиса».

Инга переслала фотографию, где Глеб в красной майке с команданте Че на груди сидит на дубовой столешнице и смотрит в окно, повернув голову. Потом еще добавила две фотографии с текстом и рисунками Кати и забыла на время об этом разговоре.

Глава 10

Алиса читает и шлет открытку

Первое сообщение Алиса прочитала в трамвае #2, когда он стоял на красном светофоре, планируя повернуть на Groenplaats в самом центре Антверпена. Она не сразу поняла, кто это. Еще лежа в больнице четыре года назад, она пыталась разыскать Глеба путем изучения соцсетей и рассылки бессвязных пылких посланий его друзьям и коллегам. В основном, никто не отвечал. Инга тоже Алисе тогда ничего не ответила. Кто-то из коллег посоветовал написать его жене (у доктора телефона тогда не было, либо он его скрывал), так Алиса узнала про жену и перестала искать.

Поняв смысл полученного сообщения, она начала краснеть и дышать так, будто ее втолкнули в зал на первый в ее жизни экзамен. Тогда она нажимала на клавиши рояля под хищным взглядом преподавательницы музыки, вложившей в нее всю душу. Кроме волнения на грани обморока, Алиса от того экзамена ничего не запомнила. И теперь в подобных ситуациях она краснела, ее взгляд терял смысл, а рот приоткрывался, чтобы часто дышать. Сидевший напротив веселый старик тронул ее сложенной газетой за колено и в поднятые на него полные ужаса глаза спросил, все ли с ней хорошо. Алиса ответила, что да, все отлично, на что старик возразил, что он не уверен.

Элис вышла из трамвая на площади. Телефон сообщил, что для нее есть еще фотографии. На свету Алиса не смогла понять, что там. Какой-то текст, но на улице не прочитать. Ей нужно спрятаться в темноту подвала, и она все подвалы тут знала. А в подвалах знали ее. Она была магнитом, на который все смотрят. И не важно, хорошо она выглядела в тот день или не очень, она была ярче своей внешности.

«В минуты наивысшего одиночества спасение только одно – жить здесь и сейчас».

Волнение, чуть стихшее в дождливом декабре Антверпена от слишком свежего воздуха, вернулось и стало сильнее, хотя куда уже? Она прочитала обе страницы и ничего не поняла. О чем он? В свечах средневекового подвала, рядом с бокалом аббатского пива, могильный крест, нарисованный явно женской рукой, выглядел очень неожиданно. Она вспомнила, что и сама когда-то думала о таком.

Из этих странных слов ясно одно – ему нужна помощь. А даже если и не нужна, можно же подумать, что нужна?

– Элис, сегодня несчастливый день? – бармен придумал повод заговорить.

– С чего ты взял, Дирк?

– Сама за себя платишь, – ответил Дирк и оскалился так, что стало понятно, что он с утра курил траву и сейчас еще пойдёт.

Девушка вежливо улыбнулась и не стала вдаваться в детали. В этом подвале они виделись так часто, что не было необходимости здороваться и прощаться, а диалог не заканчивался изо дня в день. Ну его, завтра отвечу.

На фото она смотрела долго и не могла понять, узнает ли его.

Она вышла в дождь и свежесть снова, поднявшись из Средних веков по кривым ступенькам, увидела большое здание почты и купила открытку. Клерк двигал пальцами по таблице и решал задачу, сколько же марок нужно Элис до Санкт-Петербурга (кстати, а где это?). Он нашел. Открытка отправилась в путешествие длиной в две недели.

Глава 11

Рассказ про себя

В это время Глеб расставлял бутылки на круглом столе на кухне. Днем он часто оставался один. Все бутылки были от винодельни Kanonkop, но с разными названиями. Он открыл наугад Pinotage и был так доволен, что сразу выпил целый бокал. После чего придвинул к себе альбом и поставил на него небольшой, случайно найденный за стенкой кухонного шкафа бокал из тонкого стекла. На этой и многих следующих страницах остались бордовые круги от этого единственного бокала, Инга в самом деле со временем переправила ему все драгоценности прошлой страсти мужа. Не сразу, вовсе не сразу, но все было выпито на этой кухне. До лета еще было время.

Kanonkop .

Любовь – это всегда увидеть и удивиться.

Красное вино пьют из больших бокалов, но он любил из маленьких, для белого. Красное вино стало мясом, которым он питался, загнанной дичью из Южной Африки. Kanonkop.

Мир враждебный, в нем ничего нет. В нем есть все. Друзья, встречи, музыка, семья – и нет ничего. Тело пьет вино, душа в бронежилете, снаружи через зеркальные очки не видно.

What is real? What is true? Nothing that you can touch.

Не принято кричать от счастья, не принято трогать бесконечность. Из бесконечностей только бездна ужаса, одиночества, смерти. К этой водят экскурсии, привыкайте, это гарантируется законом, все должны освоиться, вам туда.

Ему хотелось другую. Некоторые, редкие люди с даром писателя или художника, видели что-то. Или им рассказали, а они записали как могли. Но нет, кто-то точно видел. И ходят легенды о потерянном (ненайденном, скорее) рае. О рае вообще. Его кто-то видел? Ну так, чтобы снаружи что угодно, но каждая минута жизни дорога, происходит что-то, происходит реальность, вышедшая из книги, вышедшая из фильма, из скульптуры, из спектакля, когда актеры сами не верят, что они это сделали. Магия. Магия счастья, магия чувств, магия реальности. Да, здесь, сейчас происходит чудо. И если бы чудо было религией, сюда сбежались бы толпы паломников от жажды жизни, вот, смотрите, с ним, с ней, с ними происходит чудо.

Он делает глоток и не может представить. Что это, как, почему и за что дается? Он только точно знает, что чудо есть. И вы знаете, и вы тоже не видели. И вы верите.

Можно ли жить без счастья? Что за вопрос? Вам приятно, вы сыты и лежите в чистой постели. Скоро тело скажет: все, спи, мне от тебя ничего больше не нужно, у меня есть все. Вы несчастны. Нет, может быть вам хорошо. Но душа в бронежилете и пьет мясо из Южной Африки.

Волшебство вина было неоспоримо, и он уплыл. Вот они не хотят говорить, все так боятся дыхания смерти, контура смерти, ее одежд. А он ее видел, трогал много раз, каждый день, как животное в контактном зоопарке.

***

Когда у Карла Тиммермана остановилось сердце, он никому об этом не сказал. Он запомнил только несколько мгновений, когда женские лица склонились над ним в метро, все в меховых воротниках, покачались, и все. И вдруг холод, очень холодно, холоднее, чем ожидаешь, подходя к воде Балтики на спор в октябре.

– Мне холодно.

В глаза бил резкий свет, а вой сирены терзал уши.

– О, смотри-ка, очнулся, – сказал молодой человек, будто Карл все еще не мог его слышать, сильно удивился и спрятал телефон в карман зеленого халата. – Глуши сирену, не нужна больше, – он постучал в перегородку к водителю.

Из больницы он запомнил только наставления – курить и пить нельзя, – и что ему очень повезло. Очень.

О своем везении он и думал, сидя через пару дней в удобном кресле, затягиваясь «Данхиллом» и празднуя свое воскрешение виски без содовой. Иногда у него начинали дрожать губы, он думал о том, что всего этого он мог больше не увидеть, что это не очень больно и сразу темно, и нарастало возбуждение, которое надо излить, поговорить с кем-нибудь.

Он думал о том, кто пришел бы на его похороны. Много кто пришел бы на самом деле. Карла все любили. Прилетел бы Слава с Миссисипи, первый русский, доказавший черным, что у него черная душа. А когда-то они играли вместе.

Пришла бы жена. А то как же, неприлично ведь, он был не таким уж плохим мужем, если с ним не надо больше жить. Остался, конечно, эгоистом, лежит себе в гробу, а все вокруг суетятся, но один-то раз можно. Последний.

Дочки бы пришли, но об этом не будем.

А! О! Коллеги. Но о них тоже не будем.

Мир, подсыхающий с краев, как осенний лист, никогда уже не будет прежним. Лист оторвался.

Карл не стал никому звонить. Это конечно важное событие – умереть, но и очень интимное, ему не хотелось делиться этим ни с кем. То есть поделиться хотелось, но не хотелось ни с кем. Он оформил справку на простуду и вышел на работу, снова стал Алеком, как его и называли с детства, потому что русскому мальчику быть Карлом как-то глупо, и кроме проблем, ничего не создает.

***

Алек не любил слово «одиночество». Да и нет такого понятия. Бывали дни, когда он ни с кем не разговаривал. Жизнь после смерти стала ее подготовкой. Он перестал искать шансы. Он просто ждал, когда снова придет, сдружился с ней, находил ее обаятельной. Смерть была в белом шарфе, а он, напротив, в латах, с родовым гербом на щите – дубом, горящим от молнии, и девизом – «Красота и достоинство». Впрочем, он не ждал поединка, ему нравился девиз, а для этого стоило надеть латы.

В ожидании обязателен подвальчик, где американские легенды обещают все понимающего про жизнь бармена, где виски правильный, а везде неправильный, и он такой нашел. Все должно быть по-книжному. Слова «как обычно», барный стул, пепельница и настоящий пин-ап на стене, золотой век, никак иначе.

Развалившись на софе, он смотрел на белую сирень, влезавшую наглыми гроздьями в приподвальное окно. Это так правильно, если в мае душно ночью, и дым уходит в окно, а сирень уронила муравья в стопку. На таком диване можно и уснуть. Алек встал и решительно пересел к стойке, по дороге щупая ногами подвижный пол.

В этом баре протирают стаканы полотенцем, это мило. А больше никого не было, только бармен и он. И еще женщина – материализовалась из ткани ночи, прошла мимо уголка правого глаза, потом левого, и села через стул, в пятно от торшера мамы Элвиса.

Алек слушал, как зашлепали босыми ступнями капли дождя. Ну, началось. Сирень сердито посыпалась, вдоль стойки дунул аромат мокрой пыли.

– Вы будете со мной разговаривать? – он не ожидал этих слов от себя, они прозвучали сами.

– Буду. Мы в ловушке.

– Саша, сделай даме «Кир-рояль», а мне как обычно.

– Слушаю.

Алек смотрел, как бармен мешает коктейль, все по правилам, все как надо, и молчал. Дама пересела ближе, и он чувствовал, как она смотрит на него.

– Начинайте, я же не могу к вам приставать, я девочка.

«Белка и медведь», – подумал бармен, улыбаясь в полумраке.

– Хорошо. Только я не люблю всех этих манерных разговоров, давайте говорить только правду. Иначе что мы тут делаем в три часа ночи?

– Совершенно верно. Правду, и ничего кроме правды. Клянемся. Начинайте.

– Почему вы пришли сюда?

– Также как и вы, напиться.

– А зачем?

– Я никого не люблю.

– И это повод? Вас-то наверняка кто-то любит.

Она странно усмехнулась и повела головой.

– Ну кто любит, пусть напивается тоже, у него большое несчастье. А вы зачем?

– А я жду смерти.

– Ага. Понимаю. Я тоже, но мне до вас далеко.

– Что, без любви нельзя жить? Такие ноги кого угодно из гроба поднимут, – он посмотрел с почтением на голую коленку.

– Э-э-э, да, возможно, – она смущенно одернула юбку.

– Я мог бы вам многое рассказать про смерть, но не думаю, что это вам интересно. Что вам интересно?

– В какой момент вы бросили жену?

– Я? Как вы догадались?

– Ну, без кокетства. Мы сидим так близко, я вижу ваши пальцы и след от кольца. Вы, вы. Выкладывайте, мы же клялись.

– Вы не сочтете меня маньяком?

– Меня защитит бармен.

– Хорошо, я скажу. Той белой ночью я сидел в складках одеяла и смотрел в окно. Тогда еще ходили эти грузовые трамваи, сделанные чуть ли не до войны. Я думал о том, что у меня все есть. Вот просто все, даже мобильный телефон. И мстительный кот, и зависть знакомых, и дружеские вечера. У меня был дом, и я оставался глубоко несчастен. Дело в том, что у меня никогда не было секса, принадлежащего мне. Настоящего, живого, преданного, полного желания. Такого, который не рассуждает, а просто есть. Меня всегда опутывали разговоры, отношения, нити, связи, традиции, церемонии. Я знал, что не могу ночью изнасиловать жену, что ей не нужна моя агрессия, неистовство, желание обладать и подчинять. И она, и все говорили мне, что это и не нужно в жизни, что мы все люди и у нас отношения, что мне никто не подаст стакан воды, если я себя буду так вести. Я соглашался, смирялся, я понимал, что мои желания глупы и вредны, и я понимал, что несчастен из-за этого. Мне объясняли природу женщин. Так прошла жизнь. Просто в тот день я решил, что не буду больше притворяться. Пусть мне надо то, чего не бывает, тем хуже. Но брать то, что мне не принадлежит, – это воровать у всех. Я ушел.

Девушка смотрела на него неотрывно, как на найденный бумажник, пухнущий от купюр.

– Ну что? Что вы хотели услышать? Рождественскую сказку? Не встречали таких в жизни? Встречали, только они вам не клялись говорить правду.

Он отвернулся и попросил повторить. Понимающий кивнул.

– Может, вы меня спросите, что я буду пить?

– Да, простите. Что вы хотите?

– «Кир-рояль». Вам недолго придется смущаться. Вот вам мой рассказ. В тот день роса затекала в меня. Трава доставала до ушей, насекомые были везде и казались ласковыми. Я шла сквозь поле и мечтала о реке. Трава тоже была рекой, резала ступни и щиколотки, они чесались от ран. Может, никогда на свете не было такого утра, с горячим паром от земли до попы, с суровым солнцем. Мне хотелось упасть на колени и выгнуть спину, мне хотелось дойти до реки. Я думала о том, что я тело. Я думала о том, что я – женщина, и только женщина может быть телом. Каждый вдох, шорох, движение были моими, и я видела себя со всех сторон одновременно. Если бы я не могла говорить, работать, читать, я все равно бы существовала, могла бы дотронуться до сосков, могла бы пить воду и смотреть куда хочется. В тот день я стала безгрешна. Посуди сам, разве тело может согрешить? У него нет морали, оно не доброе и не злое, оно просто есть. А дальше наступило одиночество. Никто не хотел видеть во мне тело, самцы желали отношений для себя. А мне не нужны были отношения, мне хотелось быть просто самкой, которую ценят за то, что она самка, что она может растить детей и позволяет тебе заботиться о ее детях. Я до сих пор не хочу это обсуждать. В то утро я была мокрая и проколола ногу, и я слушала как боль туманит мозг и трет эти мысли. И я стала желать еще сильнее, еще яростнее. Потом река, где я чуть не утонула из-за слишком длинного платья. На берег выползла волчица. Даже если никому не нужна, я все равно уже такая. Ты не спросил, почему я такая, но я уже ответила. Как ты догадался?

– Не знаю.

– И я не знаю. Тебе правда нравятся мои коленки?

– Да.

– Это очень важно теперь. Ты понимаешь, как это важно?

– Конечно, кошка.

– М? Еще!

– Милая кошка.

– Как тебя зовут?

– Карл.

– Красивое имя, тебе подходит.

Они сидели рядом, положив руки на стойку, а юная гроза щелкала кнутом в светлеющем воздухе.

– Правда, все равно, кто положит свою руку сверху?

– Да.

Они были смертельно пьяны и медитировали в космосе открывшихся возможностей. Стойка уехала вбок.

***

Бармен разбудил Карла около семи. Пора было закрываться. Мужчина мужественно нащупал туфли и встал с дивана. Отказался от кофе, выпил воды и вывалился в утро. Бывают сны, что помнишь годами. Сегодня как раз такой. Он не помнил имени, он не помнил лица, он помнил лишь ощущение покоя. Чудесный сон.

Он обязательно должен сегодня проехать в трамвае. Как первоклассник, на переднем сиденье у двери, чтобы видеть стрелку у вагоновожатого. Выйти у сквера и пройти к пруду с важными утками. У него нет хлеба, но он так посмотрит. Потом пойдет дальше под жарким солнцем, наступая на стаканчики из-под мороженого, а воздух кончится уже у самого парадного, так что по лестнице идти и не придется. Оп – и все. Тишина.

***

«У парадного», – подумал Глеб с улыбкой. Я уже питерский. Конечно же, нет, этот бар у Тургеневской, а его дом в переулке за Чистыми Прудами. Две остановки на трамвае. Он еще не умер, остальное правда. Ну, кроме незнакомки. Муравьи, сирень, желание. Это было. Рассказать некому.

Он подумал, зачеркнул последний абзац и написал:

– Ну, давай, просыпайся.

Карл давно не пробуждался от прикосновений. Он смотрел на аккуратную незнакомку, сидящую у его ног. В глубине воинственно шипела кофе-машина. Бармен разбивал яйца и куда-то выливал. У него были красные от бессонницы глаза.

– Хм. Как это я?

– Устал, бывает. Мы тут с Александром до утра болтали. Смотрели, как ты спишь. Вон он завтрак делает. Меня не пустил. Представляешь, так до утра никто и не пришел.

Они ели яичницу, макая хлеб в желток, будто добыли еду на охоте. Потом оказались на улице, взяли друг друга под руку и зашагали быстро, поглядывая на витрины с идиотской улыбкой. Они очень торопились домой.

Бармен смотрел на их спины, пока они совсем не затерялись среди людей. Его вело от бессонной ночи, и он вышел покурить на солнце. Вот так вот, домой идти уже нет смысла. Он снял с двери табличку «закрыто» и встал за стойку.

***