Время возвращаться

Глава 12

Открытка

Он устал тонко чувствовать Петербург, как до этого устал шляться по Ленинграду. Отличие от людей, которое он остро понимал в первые дни, стиралось, как ластиком, который принесла к его карандашам Катя. Не они выцвели, он стал таким же. Все происходит медленнее, чем в центре Москвы, но значительнее, благороднее и интеллигентнее. И при этом все – под разговоры, скрытые цитаты, мы все – дети Серебряного века, кто получше, кто похуже. Мало драм, зато много трагедий, ну и мостов через каналы тоже много. В Москве так умно говорят, в Москве не говорят столько умно.

Возжелав тишины, Глеб шлялся и успокаивался после акта творчества. Он не предполагал, что шуршание грифеля по бумаге может так возбуждать. Ему хотелось еще рисунки.

Было всего 24 декабря, а уже случилось два маленьких события. Первое было ярко-красным пуховиком от Кости, хотя понятно, кто выбирал. В нем Глеб стал похож на поэта серебряного века, то есть выглядел безумно и привлекал внимание, как флаг Советского Союза. Пуховик оказался необыкновенно удобным, и это было первое маленькое чудо. Второе было открыткой с надписью на незнакомом языке, похожим сразу на английский и немецкий. На ней был изящный собор с часами, воздушный, в отношениях с небом.

«Подожди меня. Elis».

Там еще был адрес, который ему ни о чем не говорил. Antwerpen-Zuid, где-то в Бельгии.

Как существо любопытное кот, он открытку гнул и даже понюхал, но ничего, открывающего тайну, не обнаружил. Сходил к Инге, славящейся тонким обонянием. Она ответила, что не знает, кто это написал, духи, вроде, Opium. Открытка честно пришла по почте со штампами, будто Глеб живет в той квартире. Просто упала в ящик и была оттуда выловлена Нинель Ильиничной при утренней проверке: нет ли квитанции, счета или жировки.

Доктор дошел до дома, где все уже спали. Только Катя в кругу витражной люстры дорисовывала, кусая кончик языка и досадуя, что мешают, когда она почти закончила. Рисовала она карандашами Faber-Castell из новой железной коробки. Кроме всех мелочей, которые она так любила, муравья, богато прорисованной сирени и доски деревянного стола для выпивки, там были две фигуры, сидевшие спиной. Мужчина обнимал девушку за талию, не сказать – за попу. Она, полуобернувшись, улыбалась. В девушке не узнать Катю было трудно, все детали на месте, включая резинку для волос в конском хвосте. Мужчина же не был похож на Глеба. На Мишу тоже. Он был плотный, грубый и с седыми волосами. Как дядя Митя.

Катя рисовала бар. Бутылки с реальной и выдуманной выпивкой. Ликер «Жабьи слезы» из лопуха. Самогон «Первому – всё», коньяк «На юбилейном коне». Глеб не стал ей мешать.

Глава 13

Разное

Инга решила, что, раз она ответила неизвестной с мельницей и тюльпанами на аватаре, то стоит продолжить общение. «На кафедру интриги требуется доцент и еще кое-кто» было ее любимой присказкой. Ей хотелось больше узнать про Алису, и что вообще происходит, она все еще была любопытной до неприличности, как маленькая. Она написала:

«Ваша открытка дошла и вызвала интерес. Глеб ее нюхал и сгибал. Потом спросил меня. Я не до конца уверена, но думаю, это винтажный Opium, причем вы переворачиваете флакон на указательный палец».

Потом она переслала последний рассказ.

«Да, так и есть, переворачиваю», – ответила Алиса и ушла читать про Карла Тиммермана в ванную с окном. Никто ей не помешал сидеть на краю и перечитывать, перечитывать, непроизвольно шевеля губами в такт словам героев. Она представляла себя в мокром платье на рассвете.

Инга позвонила Глебу. Смартфон она сама ему подарила три дня назад вместе с курткой, потому что ей надоело, что его никогда нельзя найти, зато сам он звонит с какого-то древнего телефона, прикрученного к стене в бывшей коммуналке, через трубку, из которой не слышно в обе стороны.

— Это все художественное преувеличение, не обращай внимания, – доктор отмахнулся рукой, будто собеседница стояла тут рядом, напротив. – Ладно, я попробую еще.

***

Если быть честным с собой… а какой смысл не быть честным? В рассказе про Карла он, конечно, выдумал прекрасную незнакомку, это было наивно. Это была мечта о тотальном взаимопонимании, такое ему снилось. Детское непрекращающееся ощущение счастья – это ты сидишь на коленях у мамы или бабушки и чувствуешь всей спиной, что у тебя прикрыта спина. Тебе абсолютно безопасно смотреть вперед. Глеб помнил это из жизни, и он помнил это ощущение из редких снов про счастье. Абсолютное понимание, принятие – это и есть счастье. Было в рассказе и документальное, конечно. Его бар. Бармен, который один раз на руках дотащил его до дома. Весна и сирень, вот это было. И даже его история, рассказанная неизвестной, была реальной, все правда. А остальное ему приснилось.

Цивилизованный мир изо всех сил увеличивает продолжительность жизни. Проблема в том, что люди отказываются от нее куда раньше, когда еще могут ходить и полны сил. Ну или когда заболели. Но часто отказываются решительно и бесповоротно довольно рано.

Глеб думал о том, что останавливает жизнь. Жизнь – как череда проектов. Первые такие естественные: научиться ходить, говорить, нравиться, то есть первый проект – выжить, перестать чувствовать ужас зависимости твоей жизни от других людей. Потом – учеба, увлекательный или нет, кому как, но он есть. Потом – личная жизнь. В конце концов, все мы потомки тех, кому этот проект был интересен, так что будет интересен и нам. А дальше, что дальше?

Да ничего. Дальше – время дожития. Убийство времени дожития. Люди не хотят умирать, но они не хотят особо и жить. Им неинтересно что-то делать. Кто-то, далеко не все, пойдет в профессию, вложится, достигнет успеха. Ну, вот как он сам. «Здравствуйте, Глеб Александрович, отряд преданных медсестер и мужской клуб дежурных хирургов, даже если они женщины, приветствует заступающего на смену».

Спасать жизнь, распоряжаться жизнью, работать с такими невероятно высокими ставками, что даже деньги выцветают на их фоне, это было да. Отличный проект, у многих такого не было. Но и он не может длиться вечно. Выгорание, цинизм, лень, тупик.

Ты придумаешь новую тему? Как добиться чего-то большего? Больше радости, больше адреналина? Следующий проект должен быть масштабнее предыдущего. Он займет больше времени, больше сил. Но сил и времени нет, поэтому новый проект не начинают. И что же доктор делает? Ничего. Он просто слишком недавно умер, поэтому прилично выглядит и бодро передвигается. Но еще немного, и он станет прозрачным, люди будут смотреть сквозь него. Вот эта искренность, эта честность просто не дает ему повода продолжить жизнь. Как они этого не понимают? Как Инга со всем своим профессионализмом этого не понимает?

Кроме своих проектов, которые заканчиваются или не начинаются, люди могут еще и просто умирать. Часто и невовремя. Это необычное чувство, когда привозят кого-то, и он без сознания, бригада работает, а через неделю он уходит домой, не зная, что он взял один из четырех шансов или один из десяти. Что вообще все было так серьезно. Это необычное чувство для того, кто его спас.

Масштаб событий, сила эмоций приводит к быстрому выгоранию. Чем опаснее операция, тем быстрее растет твоя колодка с виртуальными наградами и твое личное кладбище. Когда кто-то другой смог бы помочь, а ты всё испортил. Слово «всё» становится очень буквальным. Можешь положить на могилу медаль за спасание умирающего. У этой медали две стороны. Кому-то помогли, кому-то нет.

Есть те, кто плачет. Их посылают работать с детьми и их родителями, там они быстро находят общий язык. А кто-то вытягивает бабушку, которой и идти-то после операции некуда, это другие люди, упорные и молчаливые. Они всегда циники и всегда выпивают. Каждый сам решает, как ему переживать свою профессиональную деформацию.

Глеб не был ни тем, ни другим. Пациенты бывали растеряны и откровенны. Он с ними общался. Они прибыли к нему, на небесную сортировочную станцию, и он с ними общался. Для себя он составил такую формулу: все, что происходит, это игра, я просто люблю в нее играть и хочу набрать максимальное количество очков. Чем хуже была ситуация за операционным столом, тем азартнее он входил в роль игрока, будто играл не на чужую жизнь, а на свою. В результате там, где циник приходил в отчаянье, он только ускорялся и приобретал хорошее расположение духа. Ему более всего нравились безнадежные случаи. Там он ничем не рисковал, но мог сотворить чудо. Чудеса случались, что и создало репутацию. Если больше никто не может – это к нему. Нет гарантии, что он сможет, скорее всего тоже нет, но лучшая попытка выйдет именно у Глеба Александровича.

В круговороте страданий, обычных неудач и чудесных спасений, в его больнице, как во множестве других, появлялась братская фамильярность в общении, свои шутки, свой мир. Там был табак, алкоголь, бесконечные чаепития (кто-то доставал пуэры-убийцы), даже своя профессиональная любовь, существовавшая только на рабочем месте, не приводившая к разводам и не требовавшая встреч за оградой больницы. Чем ближе к смерти, тем проще даже в этом. Это тоже часть работы. И спирт, и любовь, и рассказы для своих, и анекдоты из отделения, понятные и памятные только участникам.

Такая школа жизни дает много очков к пониманию людей. Если лень погружаться в детали, выбирайте один из двух вариантов для описания любой мотивации. Тщеславие или страх. Более в этом мире ничего нет. Почти ничего.

Глава 14

Катя и Миша

Всех интересовала жизнь в дальнем конце квартиры, где жил профессор и его подруга. Дверей не было, можно слушать сколько хочется. Тем не менее, было тихо. Никто не ходил друг к другу в гости, и вообще, разговаривали только на кухне.

Профессор одевался в белые итальянские рубашки, непонятно, где купленные. Доктор знал, что они дорогие, это было видно и так. Очки в титановой оправе тоже были под стать. Он так выходил из своей комнаты, всегда в уже утюженных брюках, и тем являл собой укор всем. И говорил всегда так сложно, будто все обязаны его понимать и интересоваться теми же вопросами. Нет, слушать его было интересно, но ответить ни Глебу, ни остальным было особо нечего.

Девушка была не менее таинственной. Она как раз более других чувствовала себя как дома, будто убогая комната с бессмысленной мебелью были пределом ее мечтаний. Она сразу переодевалась в тонкую пижаму, которая ей была маловата и плохо застегивалась на груди, и начинала расхаживать по квартире, а потом садилась на кухне, подогнув обе ноги под себя, как обычно дети сидеть могут, а взрослые уже нет.

Утренние проходы в пижаме дядя Митя пресек, он воспретил Кате это делать, мотивировав тем, что мы все тут живые люди. Голос его при этом был строг как у ефрейтора, готовящего свое отделение к смотру. Катя не стала спорить, стала ходить в халате, это не сильно поправило ситуацию. Единственное, что позволило мужчинам меньше смущаться, был ее малый возраст (Михаил Львович утверждал, что его соседка из комнаты рядом достигла восемнадцати лет в ноябре). Они научились не так ее замечать, в свою очередь Катя перестала их провоцировать сложными отношениями с домашней одеждой.

Глеб решил рассуждать логически. Было понятно, что они не любовники. Миша вполне мог бы снять и отдельную квартиру, а Катя могла бы выразить недовольство публичностью, но было похоже, что их устраивало быть на людях, будто им требовалось алиби для чего-то. Девушка вообще говорила очень мало, а общаться предпочитала междометиями и жестами с мимикой, будто предлагала перейти из мира фраз в мир невербальных эмоций. Взрослым это не очень комфортно. Но то взрослым. Миша эту игру принял, и они перемигивались и улыбались особо тонко друг другу. Еще они говорили цитатами, причем Катя из книг, а Миша из кино, хотя положено было бы наоборот.

Когда появлялся Миша, Катя общалась с ним эзоповым языком, который никто не понимал, но который интонационно был очень значимым.

– И дольше века длится день, – говорил один.

– Когда нам нечего покушать, – отвечал другой. Был ли в этом какой-то смысл или зашифрованное послание, неизвестно. Слова без прямого действия становились визитной карточкой этой кухни. Доктора не оставляла мысль, что их общение ведет Катя как главная, а Миша только удачно поддакивает.

С Катей никто более не разговаривал, потому что она все время читала. Ноги ее при этом вытягивались на стул напротив. Один раз Глеб их пощекотал, отчего встретил очень яростный взгляд. Казалось бы, после этого она не должна была вытягивать ноги. Но все получилось иначе, ноги она продолжала класть на свободный стул, но трогать их уже никто не решался.

Глава 15

Рассказы на кухне

Под вечер кухня постепенно превращались в клуб, где Миша сидел во главе стола, в брюках от пиджачной пары, красивых подтяжках из Германии, и рассказывал. Всем было тепло и сыто, глаза и легкие привыкали к дыму. Катя задавала вопросы и ревниво следила, чтобы всем нравились ответы. Без девушки Миша, конечно, не стал бы все это рассказывать, но правила клуба были понятны, а остальные мужчины тоже вполне получали удовольствие. Профессор старался быть интересным. Ему нравилось, что всем нравится.

В целом, Мише всегда было что рассказать. Древность выступала у него структурно целостной, и он мог рисовать картины из любой эпохи.

– Какие люди были раньше? – спрашивала Катя. – Мы сможем их себе представить?

Миша вытягивал ноги под столом и заговаривал своим бархатным голосом.

– Представить вы их сможете, если следовать некоторым правилам. Брожения по планете в рамках семей или мелких племен продолжались двести тысяч лет. Как сапиенс возник, так он до недавнего времени и жил одним и тем же способом. Если закрыть глаза и честно задавать себе вопросы, вы, без всякой истории или антропологии, довольно точно поймете, что он думал, чувствовал, любил. Простой пример: при мыслях о меде рот наполняется слюной, мед имеет исключительно положительные отзывы в фольклоре, ваши мысли о меде тоже приятные. Это ваши воспоминания? Да боже упаси, это воспоминания ваших предков. Сами вы мед не любите и если покупаете, то разумом, он как бы очень полезен. Как можно иметь хорошие воспоминания о том, что вам не нравится?

Вы можете изучать историю по своим вкусам. Привычки выживших людей передаются вам вовсе не со сказками няни и не словами матери. Почему? Потому, что древние люди не умели говорить, в нашем понимании этого слова. Конечно, они как-то общались, но, чтобы что-то рассказать, надо иметь язык, а откуда взяться языку, если люди видели только свою семью? Кто язык выдумает для вас? Но из семьи вы почерпнете невербальные эмоции. Если словами затруднительно описать, какой там за елкой страшный тигр, то мимикой вполне можно. И вот мимику вы понимаете раньше, чем научитесь говорить. Доверяйте себе, это можно.

Вам жук или таракан кажется неприятнее комара или пчелы на вид? Разумеется, потому что ползающие насекомые вам досаждали куда больше. Вы боитесь пауков? В Уганде они ядовитые, это неудивительно. Выжили те, кто их боялся, визжал и требовал убить. А леопарда вы не боитесь? Он ведь мог и в траве вас достать, и на дереве? Боитесь, но иначе, леопард то милый, то ужасный. Это более позднее наслоение, вы чувствуете, что леопарда боитесь не так, как крупного жука. Иначе. Не сильнее или слабее, а более разумно что ли. Вы думаете, как он вас может укусить или порвать. А про паука вы ничего не думаете, а просто боитесь, даже безопасного.

Итак, древний человек доверяет себе, он всегда и абсолютно прав в том, чему его никто не учил. Он верит, что женщина – полезное животное. Почему не ровня себе? Потому что он с ней никогда не взаимодействует. Она или недоступна, или трофей. Он настолько мало с ними общается, что чувствует растерянность при необходимости разговора, смущение, непостижимо сложную загадку. Но и женщина о мужчинах знает не больше. Что он выше нее, сильный и победитель. А то как? А других она не видела. Может, не всегда он большой и сильный, но уж победитель-то всегда. А кто там бродит в тени костра и объедки собирает, ее мало колышет.

Человек очень творческий в то время, ведь его некому научить, он все вынужден соображать сам. Коротко, но очень интенсивно. Как перейти речку, как добыть еду или защититься. Как иметь преимущество. Люди вовсе не работают с утра до вечера, как они будут делать позже, и это составляет самую большую проблему. Человек не может загрузить себя полезным делом. Он добыл еду на охоте и отдыхает, но это не гарантирует отсутствие голода в будущем, даже завтра. В свободное время мужчина учится владеть рубилом, топором или луком. Представляете уровень владения топориком, если упражняться двадцать лет по десять часов в день? Антропологи считают, что владел он им виртуозно. Находят кости в пещерах, все в маленьких надрезах, кто-то снимал рубилом мясо. Воспроизвести невозможно, современный человек так аккуратно не сумеет. Ну, опыта нет.

– То есть про древнего человека мы знаем больше, чем про современного, так, что ли? – спросил дядя Митя.

– Именно. Еще больше про него знают дети. Они любят прятаться, они любят залезать на деревья. Они любят играть в салки, при этом убегая от кого-то или догоняя кого-то, испытывают очень сильные эмоции. Скажем так, с точки зрения взрослого человека – неадекватно сильные. Дети очень хорошо слышат тихие звуки и легко находят мелкие предметы в траве. Это не потому, что у них глаза видят лучше, это их мозг настроен еще на собирательство. Мальчик обязательно палкой будет стучать обо что-то. Вообще, испытывать сильные чувства к предметам, похожим на дубинку. На свете есть куча оружия, но радостно и глупо улыбаться любой мужчина будет при виде бейсбольной биты, а мушкет петровской эпохи – несомненно, более смертоносный – вниманием обделит. Вот ты, дядя Митя, если кому-то хочешь угрожать, ты какую позу примешь?

Дядя Митя сделал по его мнению лицо древнего человека и поднял кулак над головой.

– Видите, дядя Митя показал зубы и замахнулся чем-то в руке. Никакой позы боксера он не принял, у него в руках что-то есть, смекаете?

Все ошарашенно молчали.

– А потом все это кончилось? – это уже спросил Глеб.

– Ага, вот именно, кончилось. Вождям надоело жить меньше всех, ведь в их руках полнота власти. Людям тоже захотелось стабильности и порядка. Так что эпичные хождения по планете завершились, и началась противоестественная жизнь на земле с постоянными поселениями, к которой тело сапиенса и его мозг были совсем не готовы. Теперь надо было работать постоянно за право не голодать внезапно и остро, а сапиенс никогда не работал постоянно до этого. Самым шокирующим для вас будет факт того, как мы сегодня размножаемся, простите меня, у кого нежные уши.

– Что же мы не так делаем? – заинтересовался Митя.

– Мы всё делаем не так. Природа рациональна, и в мире моногамии тебе какая нужна жена, если подходить разумно? Как можно сильнее, крупнее, желательно еще и умнее. С широким тазом и крепкими мышцами, жизнерадостная и веселая. Ух, килограмм на сто мышц и ростом под два метра. Как раз такая, какая имеет минимум шансов выйти замуж сегодня. Вроде бы простая математика, если каждый силен, то вместе вы еще сильнее. При чем тут лицо, качество кожи, цвет глаз, стройность ног? Почему вообще сегодня женщина оценивается по красоте? До сих пор! Почему вообще самки красивые?

Все помолчали с уважением к знаниям.

– Ну все не так сложно, если вы снова вспомните про свое зверское прошлое. Мужчины хотели тех, с кем приятнее всего совокупляться, и это все. Они же не собирались вести с ними общее хозяйство, поэтому черты, необходимые в общем хозяйстве, никому не нужны. Они вообще не собирались с ними ничего делать, кроме секса, поэтому и критерий выбора один. Ну да, пять-десять тысяч лет общество навязывает иные подходы, но природу не переделать, мы-то живем в сотни раз дольше. В этом вопросе все очевидно, но и в других так же. Ксенофобия, гомофобия, куча других паттернов слишком долго были с нами, чтобы легко от них отказаться. Да и не надо, лучше просто понимать, кто мы есть. Бороться с древней частью мозга занятие слишком неблагодарное.

Глава 16

История Кати

В первую неделю января «дочка», как назвал ее Митя, занималась в библиотеке. Не вылететь из университета шансы у нее были так себе, по субъективной оценке профессора.

Михаил перестал посещать работу, поняв, что это сходит с рук, и присоединялся к Глебу на кухне в его поединках с африканским. Вино уходило, а курьер, напротив, появлялся, звеня пакетами. Дядя Митя к вину был равнодушен, говорил, что мало выпить он не любит, а много вина в него не поместится. К тому же пост.

Утром Катя и дядя Митя делали завтрак. Ну, это так называлось. Катя со всем соглашалась и сосредоточенно выполняла приказы, даже такие, как потрошить рыбу для ухи по-воркутински. Завтрак мог быть произвольным и очень тяжелым. Дядя Митя считал, что завтраком надо наедаться на весь день. Девушка верила и больше ничего не ела. Но эти утренние завтраки почему-то ей нравились. Они встречались в шесть утра и при очень слабом освещении от теней витражной люстры, достигавших разделочной доски, молча работали вместе. Обычно готовка занимала около двух часов. Зачем им обоим это было надо, никто не спрашивал. Очевидно, чтобы не спугнуть.

Наедаясь ухой с белым вином из разгруженных Ингой винных шкафов, Глеб Александрович как-то спросил Мишу невзначай, разглядывая этикетку:

– Айсвайн с ухой вряд ли кто-то, кроме нас, пробовал. Расскажи мне историю, откуда тут взялась Катя? И кто это?

Миша разворачивался, как сторублёвая имперская купюра с Екатериной, когда надо было выступать перед публикой, превращаясь в орла. Голос его густел, и тембр приобретал редкий металлический оттенок, из-за которого ему нравилось слушать себя, да и всем нравилось. Ну, такой дар.

Сейчас, один на один, он более был похож на воробья с перьями вверх. Без публики говорить ему было видимой нагрузкой, как для Глеба звонки с просьбой помочь врачебным советом от родственников друзей друзей в полночь.

– Понимаешь, Глеб, самое удивительное, что я понятия не имею, кто она такая, и почему здесь живет, – сказал он растерянно.

— Это как такое может быть? Довольно очевидно, что она тут появилась вслед за тобой. Рассказывай. Я никому не скажу, клянусь Святым Семейством! – Глеб намекал на рисунок, который девушка сделала в его альбоме, ввиду приближающегося Рождества. Баба Нина его выдернула и кнопкой пришпилила под своей главной иконой в углу.

– Да, это понятно, что вслед за мной, – голос Миши приобретал страдальческие и немного пьяные интонации. – Надо один раз объяснить, видимо, а то вы все что-то не то думаете.

Он быстро допил бокал и спросил, нет ли еще такого вина.

– Не отвлекайся, продолжай.

– Она появилась в конце августа на моей лекции про гильдии башмачников во Франции. Речь там шла о том, как пятьсот лет менялось качество обуви и секреты ее изготовления в зависимости от цены хлеба и плотности населения. Довольно скучно даже мне, но наша легендарная обувная фабрика пиарилась как в последний раз, а кто еще расскажет про башмак золотого века, да с жестяной накладкой на носке, получше меня? – у взъерошенного воробья расправлялись крылья, все же говорить Миша любил более всего на свете.

– Кто-то не так запостил объявление, ко мне прибежал весь гламурный Петербург слушать про моду на туфли. Когда недоразумение выяснилось, набежавшие ушли, осталось только руководство фабрики и Катя. Она слушала до конца и потом задавала какие-то дурацкие вопросы. Ну ок, бывают такие восторженные, ладно. Все закончилось, все ушли. Прихожу я в сентябре читать историю искусства первокурсникам, смотрю, она сидит и на меня смотрит очень внимательно, как на шашку в музее Революции. Нам пришлось познакомиться.

– И что, она захотела с вами дружить?