Время возвращаться

«Слушала и слушалась», – запомнил Глеб, как начинающий райтер.

– Ага, кроме ночных часов, когда все вроде бы спали, она готовила по утрам с Митей, слушала, как я болтаю – это моя известная слабость, – рисовала в альбоме Глеба. Что-то по хозяйству делала для бабы Нины. Это всё. Есть какие-нибудь версии, что это было?

Версий не имелось.

– Миша, а ты чего такой тихий? Не хочешь рассказать про ваши отношения, с небольшим количеством подробностей, достаточным для понимания дела? – спросил дядя Митя.

– Ничего не было.

– Ну, она к тебе приставала, или ты к ней? Зачем ты спишь на пыльном диване вместо дома?

– Не приставала. Не более, чем к другим.

– При этом ей нравилось проводить с тобой время. И не только с тобой, со всеми нами, – сказал Глеб.

– Да, обрати внимание, как бы поздно ты ни закончил писать, она приходила ночью, чтобы разрисовать, и такие рисунки делаются не за полчаса, она всю ночь рисовала. Кстати, откуда у нее такие карандаши? – спросил Миша.

– Я подарил, – ответил дядя Митя, – она сказала, что у нее денег нет, а рисовать «Кохинором» – это себя не уважать, а она себя уважает.

– Но они же самые дорогие!

– А что, ребенку надо все плохое дарить? – сказал дядя Митя и сделал попытку покраснеть.

Глеб высказал общее мнение.

– Господа, вам не кажется, что история содержит тайну, которую мы хотели бы раскрыть? Давайте по порядку, кто заметил что-то интересное? Дядя Митя, твои впечатления.

Дядя Митя вытянул губы, что, по его мнению, показывало работу мысли.

– По-моему, вы зря ей давали водку пить, она малолетка.

– Да с чего ты взял? – обиделся Миша.

– Я-то? Да разбираюсь немного, – запыхтел Митя.

– Я же сказал, что паспорт видел, там, в кафе.

– А ты прямо сам видел?

Михаил Львович посмотрел в пространство, перебирая память.

– Ну как, официант видел. Да и не показала бы она паспорт, если бы там не было восемнадцать лет. Логично?

– Логично, – ответил Митя. – То есть не видел.

Глеб примирительно поднял обе руки, останавливая поднимавшуюся волну обид, отчего стал похож на того, чье рождество недавно отпраздновали.

– Ладно, давайте о другом. Будет рассуждать последовательно. Что мы знаем еще? Фамилия, где учится?

– Нет, – ответил смущенно Михаил Львович, – но я завтра узнаю в деканате фамилию и что за группа.

– Молодец ты, дядя Миша, – ехидно сказал Митя. – Из дома вылетел, в соседних комнатах жил, в университете лекции читал ей, а как зовут, не выяснил. А Катя почему-то все про тебя знает, даже твоё питейное заведение. И куда переехал. И, наверняка, еще что-то. Вот молодец какая!

– Еще бы не молодец, – подтвердил Глеб. – Ее нет, а два взрослых мужика из-за нее ссорятся. Сейчас еще драться начнут.

– Да не стану я его бить, ты что, – засопел дядя Митя и пошел вынимать гуся.

В поднимающемся от утятницы паре, опережая время, слышался стук ножей и вилок о тарелки, который наступит через одну минуту. Сходили за Нинель Ильиничной.

– Баба Нина? – профессионально громким голосом доктора спросил Глеб.

– Тебе чего? – баба Нина сделала вид, что хорошо слышит.

– Скажите, до какого времени Катя снимала комнату?

– Ничего не понимаю.

– Ну, девушка у нас жила в комнате у двери, она до какого числа заплатила? – вопил доктор.

– Стрекоза эта? Не платила она. У нее и денег-то никаких не было.

Наступила понятная тишина. Глеб зашел с другой стороны.

– Ну, хорошо, баба Нина, ключи она вам когда отдала?

– Да господь с тобой, не было у нее ключей. Где я на всех столько ключиков напасу, видал какой замок мудреный? Сейчас такие не делают. И ключ не сделают. Я в 1965-м их просила, и то не сделали, а тогда мастера были о-о-о, ого-го!

Следующий вопрос у всех вертелся на языке, но его не задали.

– Ладно, с товарищем профессором все ясно. Давай теперь к тебе, Глебыч, ты что можешь поведать компании? – это уже спросил дядя Митя.

– Вы мои рассказы читаете в альбоме?

– Я нет, – быстро сказал Михаил Львович, соврав до ужаса неловко.

– Я картинки смотрю, – сказал Митя.

– Ты заметил, что там только ты нарисован? – спросил Глеб.

Все стали вертеть альбом, отодвинув тарелки. В самом деле, кроме Кати в романтичном и загадочном виде, там был Митя для каждого из рассказов. На последнем, про бога Любви, где Митя был изображен со стопкой водки в руке, толще и старше, чем на самом деле, от Кати были только ноги, вытянутые в железнодорожном купе с одной скамейки на другую.

Перевернули страницу и увидели записку на большом пустом листе.

«Дядя Глеб. Вы взрослый человек, а пишете про секс. Вы озабоченный. И все ваши рассказы – выдумка. Если вам так нравится сочинять, напишите мне книжку про меня настоящую, и чтобы там были ведьмы, любовь и приключения. Ну, и чтобы конец был не грустным»

– Вот, значит, вернется, – сказал повеселевший Митя.

– Да, – поддержал его Миша, – однозначно только так можно интерпретировать.

– Но я же не настоящий писатель, – возразил Глеб с жалобной интонацией. – Как я роман напишу?

– Ты смотри на ситуацию оптимистичнее, – ответил Митя. – Какому начинающему писаке сразу заказывают роман? Напиши детскую книжку. И смотри, чтобы без секса. Секс Катю пугает.

***

Мужчины не решили, кто из них главный сыщик, но каждый пошел выполнять свое задание. Глеб должен был найти художественную школу и спросить, не знают ли там Катю. У нее была очень красивая подпись из двух букв «КК» парадным шрифтом Павла Первого. Кто видел, запомнил бы сразу.

Дядя Митя долго смотрел в окно и потом сказал:

– Давайте мыслить логически. Катя всегда знала, что кто-то есть дома. А как она это могла узнать? – прищурился он хитро.

– Да, как?

– Она смотрела, чтобы окна горели. Окна должны быть видны из дома, где она живет.

– И?

– И такой дом тут только один. Вон тот. Я пойду и расспрошу людей, они ее наверняка знают.

– Думаешь, так тебе и скажут?

– Скажут. Я обаятельный, – сказал дядя Митя, и не соврал.

– Ладно, иди, – отпустил Глеб.

– Ну, а я в деканат, – сказал Михаил Львович, быстро собираясь.

– Ну да, тебе самое простое.

Друзья разошлись.

Вечер, тем не менее, оказался полон неожиданностей.

Так как никто не рвался с докладом, первым о своих поисках рассказывал Глеб Александрович.

– Я действовал точно, как учат в детективах, поднял воротник и пришел в магазин для художников. И очень тонко выспросил, где тут учат рисовать. Оказалось, что в доме напротив. Я был настроен серьезно, сделал абсолютно решительное лицо, прошел мимо охраны и попал в какую-то важную комнату. Я полистал альбом перед восторженной дамой с опытом, стараясь листать побыстрее, чтобы она не прочитала текст. И спросил, кто, по ее мнению, мог это нарисовать? Показал буквы «КК». Дама сказала, что так букву «К» писали графья Кутайсовы в своей подписи. Ну и всё. «А как же рисунки», – спросил я? – «Она училась рисовать»? Дама ответила, что позанималась бы с ней, но вообще девочка еще не училась рисованию. Рисует по наитию. В общем, в школах и студиях искать ее нет смысла. Теперь давай ты, дядя Митя. Опросил дом?

Дядя Митя не то, чтобы рвался рассказать, что при его темпераменте означало, что новостей хороших не было, а то бы он давно уже поделился.

Он утерял напор и жизнерадостность голоса-праздника и просто сказал:

– Да, нашел консьержа. Посидели мы с ним. Хороший мужик. Он меня сушками угостил, я его «Егермейстером». Попробовали мы его. Перечислил консьерж всех девочек от двух до тридцати лет, никто не подошел по описанию. Все как-то попроще. Одежду ее тоже не узнал, лисьего жакета нет ни у кого. Не живет она там.

– Ну, слушай, как-то она должна была входить сюда, если нет ключа. Не могла же она на улице стоять и ждать нас. А тем не менее, у двери мы ее за эти полтора месяца не встречали. Баба Нина! А точно у Кати ключа не было?

Баба Нина пришла послушать и во все вникала, сидя у края стола на табуретке.

– Точно не было.

Все помолчали, думая.

– Так у меня тоже нет ключа, – сказала внезапно Нинель Ильинична.

– Это как? – хором воскликнули мужчины. – А как же вы входите?

– Так дверь не запирается, там давно язычок сломан. Ключ крутится, а без толку.

– А зачем тогда ключ?

– Так положено. А то как?

Все выдохнули. Первые две версии оказались несостоятельными, ну да ладно. Михаил Львович сейчас расскажет всем правду.

Львович сидел тихо, мешал ложкой чай, вылавливал ею же чаинки, черные в черном чае.

– Ну, что вы смотрите так? Наверное, если бы мне было что рассказать, я бы первый и сказал.

– Тем не менее, Михаил, – Глеб взял на себя роль ведущего.

– Мне было трудно. Вы же понимаете, что в деканате все про нас знали. Я выглядел крайне бледно, когда пошел в учебный отдел и попросил список студентов трех групп. Думаю, дал повод таким сплетням, какие войдут в историю учебного заведения. Я посмотрел списки из шестидесяти студентов, которые ходили на лекции и увидел там трех Екатерин.

– И какая же наша? – нетерпеливо спросил дядя Митя.

– Никакая. Этих трех я помню. Они ж тесты сдавали. Одна – староста, вторая – мышь полевая, третья – мышь летучая, вся в черном и думает, что очень загадочная. Нашей нет.

– То есть?

– То есть она не учится в университете. Ну, и поэтому зря я ее ждал на экзамене.

– Но погоди, она ж ходила на лекции? – уточнил Глеб.

– Ходила. У нас несложно пройти.

– И она учила эти лекции тут на кухне, я ж видел. Тетрадь в одной руке, котлета на вилке – в другой.

– Это была не котлета, – обиделся Митя. – Это были натуральные бифштексы, мой абсолютный шедевр на этой кухне. Вы не пробовали? Нет? Ну, конечно, потому что она их все съела.

– Тем не менее. Не учится.

– То есть она ради тебя ходила? – задумчиво спросил Глеб.

– Да не знаю я.

– Что ж, мои сыщики. Никуда мы не продвинулись сегодня. Странно, у нас были такие хорошие версии. Если бы мы были в детективе-бестселлере, мы бы ее уже нашли, – сказал Митя.