Время возвращаться

Глава 22

Бар на Думской

И следующим же вечером их не было.

Глеб вернулся с прогулки свежим и осмысленным. Квартира встретила его тишиной. Он ожидал голосов, тепла и звуков из жизни еды. Если не от сковородки, то хотя бы что-то должно нарезаться. А то как?

Дяди Мити не было. Кати не было. На кухне Миша отрешенно тыкал пальцем в кнопки ноутбука, видно было, что ему не очень комфортно. Баба Нина скромно трапезничала на краешке стола, как приживалка.

– Нинель Ильинична, – позвал ее Глеб, – у нас есть что-нибудь поужинать?

Бабка скорее по губам, чем на слух, поняла, что он сказал.

– А как же, милок! Есть капуска. Есть хлебушек. Вода из святого источника в бидоне, утром с Митенькой ходили к роднику.

– А мясо есть какое-нибудь, колбаса?

– Нет, колбасы нет. Пятница сегодня.

– Да, конечно, пятница, я забыл, — это была ирония, которую некому было понимать. Он обернулся к Мише.

– А где Катя?

– Катя пошла на Думскую.

Думскую Глеб обнаружил и детально изучил еще в первую неделю.

– А ты что же, одну ее отпустил?

– Я сказал, что не пойду, и чтобы она тоже не ходила, нечего ей там делать. Она сказала, что все равно пойдет.

– Так она одна там?

– Митя пошел. Мне кажется, она так и хотела, – Миша выглядел не очень, стало понятно, что он переживает, представляя разные возможные варианты.

Глеб посмотрел на капуску в кастрюле, стоящей на столе.

– Пойду их поищу.

В ту пятницу зима отпустила сахарные щипцы, и задышалось теплее, и ветра почти не было. Гусеницы улиц вздрогнули и выпустили озябшие лапки. Народ зашевелился, народ заходил, в том числе и бесцельно. Дело приближалось к нулю. Глеб толкнул первую дверь с неоновым словом LOVE, потому что не знал, где их искать. В баре играла музыка группы «Руки Вверх» про крошку, справа от двери стояла толпа и азартно что-то кричала. На сцене танцевали. Глеб со спины узнал дядю Митю, сидевшего на барном стуле как нахохлившийся переевший воробей. Рядом сидела женщина с влюбленными глазами, несильно похожая на шлюху, но красивая, как огонь. Она ему что-то рассказывала, пытаясь поймать его взгляд, а дядя Митя отвечал вежливо, но очень немногословно. Глебу он не удивился, будто ожидал его увидеть. Он отвернулся от своей дамы, отчего она опустила глаза и сделала вид, что не обиделась.

– А где наша? – спросил Глеб.

– Там, – дядя Митя головой указал на источник шума. – Сходи посмотри. Катя участвует в танцевальном поединке. Можно у бармена купить жетон за тысячу рублей и проголосовать. Победитель забирает все.

Глеб ушел смотреть. Дама благодарно взглянула на него, что ушел, обняла дядю Митю за бицепс и закрыла рыжими волосами.

На сцене творилось необычное. Глеб сразу догадался, что это та самая юбочка, за которую Миша пострадал. Катя не училась танцевать, поэтому движения ее были скромны, она не рисковала и не делала ничего сложного. Зачем рисковать, если и так все хорошо. Она знала, что хорошо. Ее соперница была профи, наверняка со сцены, и это был другой уровень. Годы репетиций. Без шансов. Как школьнику драться с боксером. Только это был не бокс, и оценки ставили не хореографы. Купи жетон и брось в одну из двух жестянок, потом посчитаем, в какой больше. Глеб купил и бросил. Последней песней была «I saw you dancing», Катя вышла горячая и счастливая, его не заметила. Толпа прижала соперниц к стойке, считали жетоны и никак не могли сосчитать в мигающих неоновых лампах. LOVE. LOVE.

– Господа, победила… Господа, попрошу тише! – бармен получал удовольствие от удавшегося шоу.

– Господа, победила Екатерина со счетом восемнадцать-семнадцать! Вот ваши деньги, Екатерина, – бармен дал Кате мятую пачку, она не удержалась и взвизгнула, как ребенок от подаренного леденца из жженого сахара. Ее соперница сказала что-то матом, посмотрела ненавидяще сквозь нее и со свитой болельщиков ушла в слезах. Это было несправедливо, все это понимали, но жетоны любят счет. The winner takes it all. Эта песня была предпоследней.

Молодой мужчина в кожаной куртке с лицом упорного человека, купивший десять жетонов, был не один, его друзья тоже стояли неподалеку. Что он говорил Кате, так и держащей в руках пачку денег, никто не слышал. Бармен отошел, он не подслушивает личные разговоры. Бандит что-то говорил, но Катя не понимала. Что она должна за это? Ее глаза стали несчастными и наполнялись слезами. Мужчина обнял девочку за плечи, будто так и надо, и потребовал бутылку шампанского. Слеза капнула на стойку.

Глеб понимал, что пора вмешиваться. Однако быстрее, чем можно было от него ожидать, дядя Митя проплыл через толпу, как лосось в Енисее, и оказался около Кати.

– Молодую жизнь загубить не хочу, – сказал уверенно дядя Митя, дотронувшись бандиту до плеча. До Кати за его спиной дотянулся Глеб и утягивал ее через толпу к выходу. Оглянувшись, он краем глаза видел, что спортсмены заняли все пространство вокруг дяди Мити. Он делал вид, что не замечает этого. Сказав тихо несколько слов на ухо сидевшему так, что никто не слышал, дядя Митя снова дотронулся до его плеча.

– Колобок – сильная штука. Слышал? Про нас тема, всю жизнь он к свободе рвался, от опера ушел, от жигана ушел, но баба сгубила. Рыжая, хитрая. Сука. Бармен, водки налей быстренько всем!

Бандит смотрел на руку дяди Мити, которую тот не вынимал из кармана пиджака.

– Вообще про Колобка жизненно, – сказал он, наконец, и взял рюмку. В том баре водку наливали в рюмки.

Они так и сидели в расходящейся ночи, как ковбои после ярмарки. Становилось тише. Женщина с влюбленными глазами дождалась дядю Митю и повела его из бара под руку на улицу. Они исчезали в тумане оттепели, как с перевернутой страницы книжки Ремарка.

Глава 23

Рассказ про Митю

– Иди спать, я дождусь.

– Я тоже дождусь.

Телефон дяди Мити не отвечал. За полночь Глеб вернулся в тот бар, но среди мигающих чертиков с хвостом и пурпурных светящихся сердец не встретилось ни одного знакомого лица. Публика вяло шевелила соломинками во льду. Дяди Мити не было.

Теперь на кухне осталась только Катя с доктором, причем Глеб Александрович разворачивал свой альбом. Он нашел на кухне же свечи неизвестного возраста, завернутые в бумагу, при горении они пахли воском очень по-домашнему. Глеб капал со свечи на блюдце и ставил их одну за другой в ряд, пока не стало достаточно светло. Катя смотрела с дальнего конца стола.

– Напиши про него.

– Да, я так и хотел.

***

Бог любви.

Это был тот день в октябре, когда милая чашка с трещиной перестает быть милой. Когда радостный кленовый лист оказывается мертвым, когда воздух впервые не пахнет свежими желтыми листьями, а деревья показывают палки, а не ветви. Излом, все кончено, впереди зима.

Этот поезд не менял шкуру и не линял, он ее наращивал. Каждый год его красили, слой поверх слоя. Девушка шла вдоль зеленого липкого бока с застрявшей кабаньей щетиной. Она отгородилась музыкой от реальности и вошла в тамбур с копченым запахом. Хорошо бы в купе никого не было, очень уж не хочется разговаривать.

Она смотрела в проем, не решаясь. На столе лежали свертки в газете «Иркутская правда», некоторые развернуты. Например, там была размякшая красная рыба. В другом свертке – четвертинка бородинского. Она увидела руки, огромные, шершавые и обветренные, которые крутили филигранные папиросы и складывали аккуратно на стол в ряд. Как в это войти? Она смотрела на руки в нарисованных перстнях, и как они крутят. Рыба тоже в купе была.

Мужчина чуть нагнулся вперед и повернул голову.

– Красавица, заходи, чего стоишь?

Девушка немедленно повернула назад. Поезд резко тронулся, и она упала на грудь проводнице, которая ловко переместила шесть стаканов чая и приняла ношу. Привычка.

– А нельзя мне в другое купе? Там какой-то бандит едет.

– Бандит? Где? – проводница заглянула в дверь. – Нет, девушка, другого места нет. И это не бандит вовсе, – она снова заглянула.

На проводницу смотрели черные, как уголь Донбасса, глаза. Бандит улыбался желтыми зубами и демонстративно приглаживал волосы, от чего им не становилось лучше. Золотой зуб тоже ничего не менял.

– Так, – проводница вернулась за дверь. – Давайте вы посидите до Барановичей, а там что-нибудь придумаем, – она боролась с собой, чтобы не заглянуть снова.

– Все-все-все. Идите, он вас не тронет. Я не дам закрыть дверь.

Девушка смотрела умоляюще, но проводница ее уже обогнула тем самым бюстом и улизнула со стаканами.

– Красотка, хватит там стоять. Рыбу будешь? Уступаю.

«Меня сейчас стошнит», – подумала она, но вошла и села на край нижней полки.

– Чего ты волком смотришь? Не укушу. Митя, – сказал он и протянул руку. –Митя!

«О господи».

Руку она, конечно, не взяла. И рыбу не стала. Вместо этого открыла «Историю Франции» и стала читать под звук басовых колонок, отдававшихся в теле. Это его голос комментировал что-то.

– Омуль, копченый на костре, вот от чего вы отказались. Сам коптил, между прочим. Водку будете? Водку не будете. А хлеб?

Она снова выбежала из купе, но, как завуч на урок ученицу, ее привела обратно проводница.

– Так, что вы себе позволяете?

– Красавица, что тут пить, посмотри! Четвертинка. Мне! Это все, честное слово. Честное-пречестное.

– У нас выпивать нельзя. Мне линейного позвать?

– Нет-нет. Убираю. У вас нет сердца.

– А у тебя есть!

– А у меня оно огромное, как у льва.

– Так уж как у льва?

– Показать?

Проводница поймала ошалевший взгляд девушки и ретировалась.

Девушка краем глаза смотрела, как незнакомец упаковал свои шуршащие свертки в древний рюкзак, достал из кармана висящего ватника портсигар и сложил туда свои самокрутки. Делать ему стало нечего, и он стал смотреть на пассажирку.

Минут пять он вздыхал и пыхтел, потом не выдержал.

– Зря вы так. Я не уголовник. Я сидел за то, что соблазнял женщин.

Девушка подняла уставшие мудрые глаза от книги. Ирония и сарказм.

– Казанова?

– Бери выше. Лель!

– Поете?

– Еще как. Спеть?

– Нет уж, не надо.

– Мудро. А то еще влюбитесь.

– В вас-то?

– Ну, а в кого же? Любое пари.

– А если я выиграю?

– Отдам самое дорогое.

– Ватник?

– Нет, без ватника я замерзну.

– Ну, как хотите.

– Хорошо, ватник, – он с любовь и тревогой посмотрел на серую спину в катушках. – Хотя ватник – это слишком большая ставка. А если я выиграю, то мы едем до Смоленска вместе. И дверь закроем.

– Хорошо, но не надо так мечтать. У вас время до Барановичей. Ой, а это через час уже. Поторопитесь.

– Лена, я немного волнуюсь, все-таки двенадцать лет – это не шутки.

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Я не знаю, просто так сказал, – он перевел взгляд выше, до ее глаз.

– Я не уголовник, просто у меня не было другого выхода. Он бы убил меня, совсем озверел. А дальше – несчастный случай. Если любишь сладкую дыню, вокруг всегда много ос. Ну вот, это я, значит, оправдался, и вы меня больше не боитесь, – закончил он утвердительно.

– То есть вы – бабник?

– Я-то? Нет, ни в коем случае. Я только по любви. Ты играешь в карты? Играешь, просто ты об этом еще не знаешь. Тебе раздали, прямо при рождении. Хорошие или плохие? Неизвестно, ты же не знаешь правил. Что сделают эти руки, сколько у тебя будет дней, когда небо можно притянуть к себе и обнять и ни о чем не пожалеть? Но из своего сегодня ты думаешь, что между нами пропасть, что сигареты, что в твоей сумочке для баловства, дороже всего моего рюкзака, и это правда. Но пропасть не в этом, она в том, что я умею брать и отдавать, стопками золота, золотыми десятками, всем, что есть и будет, а ты еще нет. В этой игре карты раздаю я, а выигрываешь ты. У меня так мало времени рассказать тебе про все золото мира, прежде чем ты уйдешь читать свою книгу, которая уже станет иной. Давай руку.

Когда он говорил, она теряла нить повествования, потому что все время что-то отвлекало. Бас отражался от стен и щекотал живот, как бабочка. Она молчала, но это было так к месту, что ей казалось – она поддерживает разговор.

– Все женщины прекрасны, но им надо об этом рассказать. Освободить пружину, чтобы разбросала руки в сторону, освободить винт – и ноги пойдут в пляс. Ты умеешь танцевать? Да, ты умеешь, но ты об этом тоже еще не знаешь. Я тебя научу.

Пальцы строго сжимали ладонь, делая ее бессильной и теплой внутри. Он рассказывал про сорта винограда и про лошадей, про степь летом и про степь зимой, про то, как заговаривать змей и как змеи будут оберегать тебя. Он рассказывал про вальс. Про северный ветер и про то, как пираты чинили парус.

Что может быть общего у бывшего геолога и студентки? Ничего, поэтому можно безопасно и уютно слушать. Рассказ о жизни, в которой нет смерти.

Интонации его голоса перешли от возбуждения к теплу и усталости. Лена, привыкшая к раздеванию взглядом, к острым шуткам, чувствовала, как невидимые руки одевают ее. Сначала в толстый шахтерский свитер, потом шаль на плечи, а теперь еще и печку разожгли, около которой стоял теленок зимой и отогревался. Как в деревне. Ее щеки стали розовыми.

– В этом рюкзаке есть немного коньяку. Давайте в чай нальем? Чай китайский, китаец подарил в Чите. Я ему шарф отдал, он совсем замерз на платформе, бедняга. Будешь?

– Давайте.

Девушка чувствовала такую тетиву рассказа, что хотелось выпить, чтобы продлить это ощущение. Еще про сибирскую зиму и счастье. Еще про жизнь. Еще про любовь.

– Не отвлекайся, детка. И помни, что бы я ни сказал сейчас, что бы ты ни ответила, карусель будет крутиться, шарманка играть, волк выть на луну, а самка двигаться бедрами в такт. Невозможно ничего остановить, земля крутится, часы тикают, кто-то рождается, а кто-то умирает. Пружина раскручивается и прижимает к стене.

Я расскажу тебе твою историю, и это будет история движения, спектакля, который начинается ровно в семь и некому сказать: я не успеваю, я хочу в партер, читать программку и смотреть в театральный бинокль. Поздно. Кулисы двигаются, все начинается, а ты на сцене.

В геометрии любви все линии проходят через одну точку. Даже если ты многомерна, в геометрии Лобачевского прямые все равно пересекутся, пусть в бесконечности. Тебя создает природа, все эти черточки, изгибы, глаза, смех, звуки, от которых замирает сердце, кожа, от которой останавливается дыхание, руки, которые ставят клеймо «мой». Потом создатель делает последний мазок Рембрандта, зажигая глаза, делая ягодицы круглыми, как две половинки луны, а улыбку вызывающей замыкание правильных контактов под искры. И ты идешь в точку пересечения линий. Ты идешь сама, а в спину дует попутный ветер любви, догоняют волны страсти, ноги сами несут под уклон в волчий капкан секса. Ты можешь упираться, плести кружева интриги, плести кружева слов, игр, рисовать и раскрашивать, тебя донесет до капкана, и ты станешь замочной скважиной, в которую войдет ключ от двери в рай. И тогда ты превратишься в женщину, которая ни на минуту не сомневается в том, что она делает, которая отдаст что угодно из своих сложностей, которая войдет в капкан обнаженной, чтобы выйти голой. Она поменяется, чтобы успеть побыть бабочкой в день, который важнее, чем жизнь. В этот день, закрыв за собой дверь, в которую втащит ошарашенного любимого, она скажет: «Ты мой принц, ты снял с меня заклятие, я видела любовь, и в ней не было ни грусти, ни слов, ни прошлого, ни будущего, одно настоящее, здесь и сейчас». Ее взгляд станет ласковым и мудрым, как у иконы Богоматери, и она поймет, что хочет всё, кроме себя. Хочет мальчика и девочку для вечности. Хочет быть пульсирующей точкой, чтобы никогда не сомневаться, хочет дом, потому что дом – это из той же сказки. Она захочет, чтобы каждое слово, жест, уходили в бесконечность, чтобы всё было навсегда. Это те женщины, которые перед смертью говорят: я ни о чем не жалею, у меня всё было.

Любимый будет смотреть ошарашенно и не понимать, что делать. «Не бойся, милый», – ответит она. – «Я просыпалась вниз в песочных часах через горлышко страсти, и теперь я больше не убываю, а прибываю. Тебе будет легко со мной».

И он поймет, что сделал что-то очень важное, хотя и не увидит света, это не его свет, он ничего не решает.

Но я отвлекся, как обычно. Не смотри так, это просто сказка. Ты девочка, ты еще хочешь играть, а не создавать. Просто песок сыпется, и его не остановить. И так важно, чтобы он не закончился прежде, чем ты провалишься в счастье, как в берлогу со спящим зверем.

***

– Так, девушка, я нашла вам место. Идите в пятое.

Возбужденная проводница с шальными глазами буквально ворвалась в купе.

Слегка оглушенная, Лена подбирала книгу и плеер.

– Идите скорее, вы же хотели.

– Ватник не забудь, красавица.

Девушка уткнулась носом в мешковину в пустом отсеке. Дешевый одеколон – и все. Больше никаких запахов, нет даже от табака. Ветер только надул тяжелый конец паруса. Или абордаж, или завтра никто не встанет от голода. Конец. Спички отсырели, и нет того, кто сумеет разжечь и так.

Она смотрела до темноты на осины и слушала стук. Внезапная обида, потом злость, потом еще чего-то. Чаю так никто и не принес. И вагон пустой. Крупицы льда за окном запрыгали. Он же замерзнет так, надо вернуть.

Девушка взяла ватник и пошла по коридору. Приоткрыв дверь в прежнее купе, она увидела два тела. Одно тяжело дышало, другое безжалостно шептало в розовое ухо, отнимая последний воздух, слова, которых она не представляла. Она тихонько прикрыла дверь и ушла к себе.

Утром в Смоленске мимо стекла прошел Митя в железнодорожном кителе. Он остановился, поджег свою папиросу и поежился, пытаясь застегнуть пуговицы.

«Чтоб ты замерз в своем кителе», – подумала она зло и перевернулась. Ей, наконец, удалось заснуть.

***

Глеб отложил «Кохинор». Он почти кончился, стал коротким, и Катя еще в три часа ночи принесла большую жестяную коробку и достала из нее удлинитель для карандаша, что позволило дописать рассказ. С середины Катя придвинулась и стала читать кверху ногами текст, но это никого не смущало. В углу синими лепестками горела плита, и жужжала, как пчела, и пахло воском, и было понятно, что эта ночь не повторится. Никогда в жизни. Как и другая.

В шесть утра хлопнула дверь, и что-то забубнило в дальней прихожей, и все выдохнули. Через какое-то время дядя Митя проследовал вдоль стены, явно не ожидая никого увидеть. Он посмотрел стеклянными глазами, обдал всех перегаром, возможно, не узнал, и проследовал в сортир.

На обратном пути он снова посмотрел.

– А вы что не спите? – спросил он пьяным голосом, и добавил. – Рыжая была. Рыжая – хорошо.

Он ушел в свою комнату и захрапел слишком быстро.

Глава 24

Катя исчезла

Прошло несколько дней.

– Итак, господа, сейчас довольно очевидно, что Катя нас покинула.

Трое мужчин тревожно прислушивались к духовке винтажной газовой плиты постарше их всех. Там к ним навстречу хотел гусь, но ему надо было еще доготовиться.

– Честно говоря, после той ухи ты нас вряд ли удивишь, – сказал Миша.

– Я не собираюсь вас удивлять, я собираюсь поужинать.

Запах нагоревшей кожи гуся манил и был очень мил.

– Катя нас покинула, – повторил Миша. – На экзамен она не пришла, вещей ее дома нет.

– Миша, если бы ты был более внимательным, ты бы заметил, что только наши носки пересекают ванную, свисая на леске в торжественные моменты просушки. Катя здесь никогда не стирала, значит, у нее было еще место, где жить, – сказал мудро дядя Митя.

– Да, и обрати внимание на одежду. Она все время ее меняла, у нее должно было бы быть пять шкафов. А в ее комнате один, и тот не открывается, ключ в замке обломился, на вид где-то в годы Февральской революции, – сказал Глеб.

– Господа, а вы заметили, что она с нами почти не разговаривала, даже со мной, – спросил Миша. – Она внимательно слушала и слушалась, но очень мало и редко отвечала.