Время возвращаться

Глава 20

Художники в эпоху барокко

– Как они это делали? Вы, как честный человек, обязаны с нами поделиться, – сказал Глеб иронически. – Я, к примеру, спать не смогу, пока не узнаю разгадку тайны.

– Я бы тоже послушал, – присоединился застенчиво дядя Митя.

– А ты, моя любовь, знаешь?

Катя откуда-то из тьмы заабажурья отрицательно покачала головой.

– Вы что же, хотите от меня теорию возникновения творчества в двух словах? Там нет такого секрета, что достаточно кивнуть и сказать: «Всё ясно».

– Да не, Миша, нам бы просто узнать, как они научились так рисовать, – примирительно прогудел дядя Митя.

– И да, почему больше таких художников нет? – спросила Катя.

Бабушка Нина, привычно подвигав губами, изрекла.

– Народишко уже не тот, повывелись богатыри. Ну и эти тоже, художники тоже. Нонче только лоботрясы безрукие родятся. А все потому, что грешили много, грешить и продолжают.

Михаил Львович потянулся на стуле и начал говорить:

– Я бы на вашем месте другое спросил. Не почему художников нет сейчас, это вам станет очень скоро понятно. Вопрос скорее в том, почему они были тогда. Вы еще не спросили, но я вижу, что вы не считаете тех, кто пришел после, за равных фламандцам? Я должен, по логике, сказать, что это дело вкуса, но я так не скажу. Я тоже считаю, что после барокко никто ничего не нарисовал до двадцатого века. Тут сложилась уникальная ситуация, которая в истории искусства может не повториться, так много звезд сошлось в одном месте.

Первое – это деньги. Великое искусство не покупают на заработанное и его даже не создают на заработанное. Великое искусство создается исключительно на деньги от грабежа, людьми, которые хотят поучаствовать в этом празднике жизни. Давайте вы никому не расскажете и все это останется между нами, давайте?

Катя испуганными глазами клялась. Глеб один сказал:

– Не томи, продолжай. Не расскажем.

Остальные торжественно молчали. Миша кашлянул и заговорил своим лучшим из баритонов.

– Европейская цивилизация давно сделала границы прозрачными. Фактически, они такими были всегда, начиная с Египта и Греции. Люди и товары легко перемещались в пределах Средиземноморья, шла активная торговля. Но, как говорили во времена сухого закона, «доброе слово и пистолет действуют лучше, чем доброе слово». Поэтому все богатства стекались в Рим. Легионы – это было грубо, но эффективно. После Рима принцип никогда не менялся. Великие ярмарки на оси от Парижа до Италии приносили огромные прибыли купцам самых разных стран, но почему-то богаче всех были герцоги и короли с самой сильной армией. Так само получалось, конечно, в мире свободной торговли. Центр богатства, он же центр потребления, перемещался вместе с условными «новыми легионами». И к эпохе барокко он располагался как раз во Фландрии и на юге Голландии. Тогда же, на границе шестнадцатого-семнадцатого веков, грабить стало можно не только своего худосочного соседа, но и новые колонии, а это Америка и Ост-Вест Индия. Совершенно неважно, что торговля с Китаем или Индией была как бы добровольная. Когда торгует сильный со слабым, прибыли делятся в пропорции пушек. Это и сегодня так.

– А что тогда так сильно ценилось? – спросил заинтересованно Митя.

– Интересной чертой европейской цивилизации в тот момент была зацикленность на роскоши. Я бы отмерил это время отрезком интереса к тюльпанам. Платить золотом огромные деньги за специи было еще хоть как-то объяснимо при однообразной кухне, но далее невероятных денег могли стоить какие-нибудь лобстеры или кальмары, выловленные в единичных экземплярах и привезенные из тайных мест. Вы все это видели в лавках Снейдерса, но был нюанс: все эти прекрасные дары моря, скорее всего, не существовали на рынке одномоментно, художники перерисовывали диковинных рыб и морских гадов друг у друга, поэтому на какой-то итерации они теряли сходство с оригиналом. У Снейдерса далеко не каждую рыбину можно узнать. Некоторые настолько уникальны, что искусствоведы спорят с биологами, были такие существа или это все выдумки. Впрочем, тот же Снейдерс и кошку мог так нарисовать, что не узнаешь.

– Невероятные деньги – это сколько? – уточнил Митя.

– Точно, конечно, вам никто не скажет. Давайте для простоты все измерять в дукатах или флоринах. Стабильная валюта, два дуката – это примерно как золотая десятка Российской Империи. Можно оценить лобстера в тридцать дукатов. В целом, достаточно точно известно, что завтрак герцога или человека, равного ему богатством, равнялся одному-двум флоринам. Эта же сумма была годовым доходом бедного крестьянина. Хотя сравнивать нелегко, потому что в домохозяйстве крестьянина многое держалось на бартере или бесплатном труде.

– Что же можно такого съесть на золото? – зажмурилась от предвкушения Катя.

– Вино заграничное, это если мы говорим про Фландрию. Скажем, пол-литра белого сладкого вина из Италии. Сладкое вино было очень дорогим. Далее, сухие бисквиты. И виноград или персики, тоже привезенные издалека. Возможно, инжир. В какие-то годы он стоил по весу серебра.

– А зачем им было надо столько тратить на завтраки?

– Не только на завтраки, но тут ключевое слово – тратить. От твоих трат зависело положение в обществе. Очень сильно зависело. Шестнадцатый и семнадцатый века – это торжество денег, а не титулов. Тот же Рубенс, не имея высокого происхождения, был в хороших отношениях с герцогом, и герцог занимал у него деньги. Немыслимая ситуация для девятнадцатого века. Так вот, мало иметь деньги. Покупкой земли или пристани ты никого не удивишь. Удивишь только выброшенными деньгами, бессмысленными, уродливыми тратами.

Голос Миши стал тише, интимнее и торжественнее.

– И вот представьте, дети мои. Только вообразите. Город, набитый народом до такой степени, что в центре дома в пять этажей. На улицах живут свиньи, море свиней. Все едят ветчину, все дети пасут свою живность, каждый день где-то пир. Эпидемии, пожары, войны. Нищих в городе – примерно треть, потому что из окон богатых летят такие объедки, на которые за жизнь не заработать. Буквально пять городов на Земле, где в ходу почти только одни золотые монеты, где одежду не стирают, а выбрасывают.

– Почему выбрасывают? – спросила Катя. – Разве она не дорогая?

– Выбрасывают, потому что в городе нет прачек. Нет воды. Нет места для жизни бедных профессий.

– Вы же говорили, было полно нищих.

– Конечно. Только нищие – не бедные. Нищие ничего не делают, не занимают дома, не участвуют в жизни города. Во время войны их можно выгнать. А горожанин – это права. Он должен быть сильным и богатым, так городу выгоднее. Я, конечно, обобщаю, но такие тенденции. Ну, и прочной та одежда не была. Рубашка носилась дней сто, потом рвалась, так что можно не стирать.

– Представляю, какой запах. За сто дней-то.

– Да какой? Никакого. Свиньи в городе – вот это да. Но мы отвлекаемся от нашей темы. Вопрос на пятерку: дорого ли ценилась тогда жизнь?

– Наверное, дорого. Раз был достаток.

– А вот и нет. Никак она не ценилась. Шестнадцатый-семнадцатый век — это время наибольшего пренебрежения собой. И это пренебрежение нашло такое сильное отражение в культуре, что мы до сих пор это чувствуем. Люди пробовали себя на излом. Драки, дуэли, кражи и виселицы для воров. Прелюбодеяния, подпольные аборты и потравы, рискованные экспедиции в колонии. Дух авантюризма. Алкоголизм, курение табака самыми варварскими способами и количествами. И вот мы приближаемся к цели этого рассказа, к художникам. Либо ты живешь в одном из этих многоэтажных домов, где у тебя свой бизнес на первом этаже, спальня на втором и слуги на третьем, либо ты приходишь в этот дом работать за 10-20 дукатов в год, пока здоров и проворен. Вас, таких слуг, может, три-четыре у этого хозяина, но его заработок в год в сто раз больше. И, в основном, это вы заработали. Но он хозяин, его бизнес. А еще есть купец, живущий на той же улице. Его заработок такой, как у всей улицы вместе. И он подбирает лошадей в четверку по цвету, хотя ему ездить некуда, он дома сидит. Это еще глава гильдии может быть или бургомистр.

И вот ты мальчик, тебе одиннадцать лет, и ты уже понимаешь, огромный труд и удача, если ты начал у мастера в гильдии и унаследовал его дело. Скорее, он его своим детям передаст. А тебе получить – это удача. Дети умерли или лишились благословения. А ты, как ни работай, заболеешь и пойдешь искать дом в деревне умирать, выгонят тебя. А уж на уровень бургомистра вообще нет шансов. Кроме одного. Догадались?

– Да. Стать художником.

– Да, но не просто так. Художники были и раньше, но не всегда они были такими уважаемыми и богатыми. Итак, художник должен конкурировать с лобстером и собрать его деньги. Проще всего – это нарисовать лобстера. Те самые деньги, отложенные на тщеславие, переходят художнику. В конце концов, не так важно, ел ли заказчик крабов. Художник божится, что рисовал у него дома то, что на столе лежит. Иногда так и было, но редко. Чаще художник рисовал мечты.

Второе, художник рисует семейный или личный портрет. Рисует очень узнаваемо и очень красиво. И заказчик может похвастаться, какой он красивый. При огромном сходстве.

Третье – это эротика. Семнадцатый век – падение нравов, нарушения заповедей растут по мере роста соблазнов. И теперь можно рисовать то, что раньше было невозможно. Совсем иные античные и религиозные сюжеты. Художники впервые изобразили все тела, во всех позах. Лот с дочерями – прямо обязательно.

Итак. Тебе одиннадцать лет, можешь пасти свиней, а можешь сыграть в эту лотерею. Выиграешь – и ты как бургомистр, только в случае войны тебя никто не тронет, а бургомистра убьют. Мальчики играли. Работали все время, пока не спали. Кто-то выиграл, их имена ты знаешь.

Никогда и нигде работа художника так не вознаграждалась, как во Фландрии в интересующее нас время. А спрос рождает предложение. Состояние Рубенса оценивалось в десятки тысяч флоринов. Иногда платили много придворным художникам в более поздние времена, рококо и далее, но эти художники ни с кем не конкурировали, а, главное, они не были бедны изначально, поэтому работали не так. Да и рисовать им было труднее, потому что есть правило первого. Повторять за кем-то даже так же хорошо никак не ценится. Публика все видела у Рембрандта, чем ты ее хочешь удивить?

Вечер затихал. Все очень устали. Золотые монеты, отшлифованные пальцами, снились всем в эту ночь. Но только Кате снилось, что это были ее монеты, и они превращались в наряды из голубого бархата. Другим – что они просто слышат звон золота и живут в музыке чужих денег.

Глава 21

Рассказ о профессоре

Эти двое своими ритуальными заигрываниями всех мистифицировали. Зная, что его читают, Глеб решился на провокацию. Он решил, что недостаток информации он вполне может додумать, как начинающий автор, лишь бы выглядело правдоподобно. Вдохновенно и щедро отмерив место под рисунки, он начал.

– Отлично! Просто отлично!

Седой мужчина в длинном пальто из британской шерсти и таком же длинном шарфе отошел от стойки регистрации с ироничной улыбкой. Улыбался он одним уголком рта.

– У нас есть еще три часа. Три часа без сигарет. Твою же мать.

Девочка-дочка взяла его под руку и повела в сторону.

– Ну, не огорчайся. Ты можешь, конечно, уйти, но я не хочу, чтобы ты ушел. Ведь мы больше не увидимся, правда? – она смотрела ему в лицо. У девочки часто глаза наполнялись слезами, ничего особенного, такое свойство. Еще она краснела ушами, и можно было видеть вену на лбу. Ее лицо всегда говорило без слов. А говорить словами она не считала за необходимость.

Глеб знал, что Катя не такая, но ему хотелось такую.

Они сели в кресло и вытянули ноги. Она положила руку на его живот и прижалась. Он накрыл ладонь ладонью сверху. Они часто так сидели и раньше.

– Ты не расскажешь, как это было?

– С самого начала?

– Конечно.

– Но потом мы поищем бар.

– Мой милый должен покурить, – она тихо засмеялась.

– Разве ты можешь меня так называть?

– Да, ведь я еще не уехала. Мы решили страдать тогда, когда это неизбежно. Мы же вместе это решили, да?

– Решили, решили. Но я не хочу рассказывать романтическую историю, которая останется в памяти в день разлуки. Я расскажу ее честно, понравится тебе это или нет.

– Понравится, валяй.

Мужчина задумался, подбирая тон, и заговорил тихим низким голосом, который отдавался в спинку сиденья. Потом его рассказ станет быстрее, а голос – выше.

– Мне не хотелось двигаться. Я сидел в парке, конференция закончилась, сентябрьское солнце мазало маслом листья, и мне было хорошо. Ты не знаешь, что такое простатит, тебе везет. Он мучил меня с полгода, иногда от боли выступал пот, и это действует на нервы ужасно, особенно во время лекции. И вдруг все прошло. И эта свобода сидеть на скамейке, и эйфория от дня без боли, которая отступила и, возможно, навсегда. И нет страха идти в туалет. Не так уж много надо для счастья, да? И тут ты с группой студентов прошла в одну сторону. Я не заметил и не отметил тебя. Потом вы вернулись. Потом ты села на скамейку и стала спрашивать про мой доклад. Я понял, что вопросы надуманные. Более того, придуманные заранее. Ты хочешь узнать, что я почувствовал?

Она потерлась щекой о плечо, что всегда заменяло кивок.

– Ничего. Не было даже раздражения. Я не хотел, чтобы ты ушла, но и не хотел, чтобы осталась. Я думал о своем члене, будет ли он еще работать. И о том, сколько раз я еще увижу такие леденцовые дни из жженого сахара. Ты не знаешь, что это такое.

– Знаю, ты покупал мне.

– А, да. Покупал. Я посмотрел на тебя минуты через три от начала разговора и испугался того, что ты идеальна, но я ничего не чувствую. Ты продолжала спрашивать, и мне становилось смешно. Никто еще до такой степени не хотел со мной познакомиться, даже когда я был молод и полон сил и эмоций. Я улыбался все шире абсурдности ситуации, когда молодая девушка с глазами, запрещенными Венской конвенцией, пристает к импотенту, который годится ей в отцы. И тогда я сказал: «Если ты хочешь, чтобы я стал твоим другом, хорошо. Но я никогда не полюблю тебя». Ты замолчала. Я думал, ты обидишься и уйдешь, ведь это неоправданная грубость. Тогда я впервые увидел, как наполнились твои глаза, но ты не ушла. Мы посидели в молчании минут пять, и я встал. Ты пошла рядом со мной. Мне было очень жаль, что я ничего не чувствую. Я чувствовал листья и их умирающий сок, но не тебя. Мы прошли вдоль набережной с коваными решетками, и я думал, что упавшие в воду никогда не могли выбраться назад. Им нужно бросить веревку. Я не смотрел на тебя. Я согнул руку в локте, и ты сразу взяла ее. А разговаривать мы больше не разговаривали. А почему ты подошла ко мне?

Девушка говорила с закрытыми глазами, так же медленно и спокойно.

— Это все позвоночник. Говорят, что любовь – бабочки в животе. Это так. Но у моей бабочки были еще и крылья, уходившие в лопатки. Когда ты говорил во время доклада, я чувствовала холод вдоль спины, он подходил волной снизу вверх и уходил в плечи. И когда я вышла из зала, я поняла, что попробовала что-то запрещенное. Я закрыла глаза и попыталась повторить эту волну, чтобы насытиться, но моё воображение помогло мне только наполовину, а это было не то. За два доллара нельзя купить коктейль, который стоит пять долларов, а пить колу мне не хотелось. И на набережной все повторилось, только добавились колючки по бокам шеи. Я подумала, смотришь ли ты на меня, как я ухожу. Смотришь ли на мою попу, ведь все смотрят. И стала придумывать вопросы, чтобы поговорить. Мне хотелось повторить эти ощущения. Мне хотелось узнать, что со мной. И когда ты прервал мои умные речи, я растерялась. Надо было уйти, но ты хитрый, дал возможность остаться. Я осталась. А когда мы гуляли, я слушала себя и нравилась себе в себе. Такая история.

– Ну всё, у меня затекли ноги.

– Спортом надо было заниматься, мой котик.

– Поговори мне. Пойдем в бар.

Они сели у барной стойки, бармен, как всегда, перепутал кружки. Большую, оказывается, девушке, маленькую – мужчине. Они совершили привычную рокировку и столкнули стекло перед первым глотком.

– Хорошее будем вспоминать?

– Конечно. Для тебя что было хорошим?

– Трудно сказать. Я не знаю, почему ты была довольна. Я ничего не делал, но ты была всегда спокойна и всегда со мной. Ты отдавала и ничего не получала взамен. Я никогда не видел, чтобы кто-то так откровенно завоевывал расположение телом. Мой страх прошел, тебе хватало меня, хотя я тебя не любил. Почему ты так поступала, ведь тело не может быть юным вечно? Разве так надо строить отношения?

Девушка допила залпом и показала, что ей нужно еще. Бармен наклонил кружку, борясь с пеной чешского разлива, чтобы повторить.

– Э, ты так ничего и не понял. Я знала, что ты меня не любишь, и мне было спокойно от этого. Я не боялась потерять тебя, у меня не было страха. А любовью я занималась так, как мне хочется, и вовсе не для того, чтобы тебя завоевать. Я двигалась в том танце, который мне нравился. А ты, как хороший партнер, не мог не двигаться в такт. Я кинестетик, я уже говорила, но ты не слышишь.

– Ты считаешь меня хорошим партнером? – он показал удивление, за которым чувствовалась ирония, но к самому себе.

– Конечно, – девушка смотрела строго, пока он не смутился.

Они продолжали сидеть в дыму третьей сигареты.

– Ладно, раз для тебя ничего хорошего не было, расскажу я. Тот джип без крыши, вот это да!

– Уазик?

– Уазик. Да. Так вот, тот джип без крыши, и как мы летней ночью катаемся вдоль Яузы. Темно, пахнет пылью и липами, и ветер в волосах. И как из джипа без крыши вытекло вот столько масла, и мы стоим у парапета и встречаем солнце, рано-рано. И ты злишься, что я смеюсь, и щелкаешь пальцем по красной лампочке, которая не гаснет. Еще деревенский дом с мышами, и ночью выходишь во двор, а там тебя ждут комары, лютые и много. А потом с закусанными насмерть ногами и шеей забираешься обратно под перину, а там ты. Я там не могла спать, настолько билось сердце, потом ты ругался, что я сонная весь день. А еще груши в Ялте...