- -
- 100%
- +
Корректор Анна Асонова
© Андрей Анатольевич Пронин, 2026
ISBN 978-5-0070-6173-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Пролог
Диплом пах типографской краской и чем-то неуловимо казённым — то ли гербовой бумагой, то ли самим фактом того, что теперь я имею право. Имею право слушать. Имею право задавать вопросы, от которых у людей пересыхает горло. Имею право называться специалистом. Международная академия сексологии осталась позади — четыре этажа стекла и бетона в деловом центре Москвы, аудитории с кондиционерами, которые никогда не работали так, как нужно, преподаватели с седыми висками и молодыми глазами, говорившие о сексуальности так, как говорят о погоде — спокойно, предметно, без теней.
Мне тридцать два. Я сижу в своей первой съёмной квартире, которая теперь называется «кабинет», и жду первого клиента. На столе — папка с бланками согласия, коробка салфеток, стакан воды. На стене — диплом в тонкой рамке. На полу — ковёр, который я купил на барахолке, потому что настоящий терапевтический ковёр стоил как половина моей месячной аренды. За окном — ноябрь, мокрый снег лепится к стёклам. Я повторяю, про себя: «Я — сексолог. Я имею право здесь быть». Фраза звучит неубедительно, как заклинание, которое ещё не научился произносить вслух.
Первый пациент опоздал на семь минут. Мужчина сорока лет, назовём его Виктором. Он вошёл, сел на край дивана, положил руки на колени и сказал: «Доктор, я не знаю, как об этом говорить». Я ответил: «Говорите как получается. Я слушаю». Он говорил час. О жене, которая хочет близости, а он не хочет. О том, что тело слушается, а душа — нет. О том, что утром он стоит перед зеркалом и не узнаёт человека, который смотрит в ответ. Я слушал, кивал, задавал вопросы, которые казались мне умными, а на самом деле были просто заученными. Когда он ушёл, я закрыл дверь и выдохнул. Руки дрожали. Я не помнил ни слова из того, что он сказал, только интонацию — глухую, как колодец.
Так начались мои первые десять лет практики.
Они прошли как один долгий сеанс. Клиенты сменяли друг друга: пары, которые кричали, не разжимая рук; женщины, которые не могли произнести слово «оргазм»; мужчины, которые произносили его слишком часто, но с вопросительной интонацией; родители, приводившие подростков с глазами, полными ужаса перед собственным телом. Я учился. Не по книгам — книги я прочитал ещё в Академии, — а телом. Печенью чувствовал чужую боль, диафрагмой — чужой страх, горлом — чужие непроизнесённые слова. Супервизор на групповых встречах говорил: «Ты слишком вовлекаешься». Я кивал. Ничего не менял.
На пятнадцатом году практики я впервые заплакал после сессии. Не при клиенте — позже, когда дверь закрылась. Пришла женщина пятидесяти лет. Она рассказала, что никогда не испытывала удовольствия. Никогда. Ни с мужем, ни одна, ни с кем. Ей было пятьдесят, и она пришла спросить, не поздно ли. Я сказал: «Не поздно». Она заплакала. Я — нет. Я держал спину прямо, голос — ровно. А потом, когда она ушла, я сел на её место, на ещё тёплый диван, и разревелся, как ребёнок. Потому что пятьдесят лет без удовольствия — это пятьдесят лет без себя. И я ничего не мог ей вернуть, кроме надежды, что оставшиеся годы пройдут иначе.
К двадцатому году практики у меня появилась привычка. После последнего пациента я не уходил сразу. Я садился в кресло, наливал кофе из термоса — горький, без сахара — и смотрел на пустой диван. На подушке иногда оставалась вмятина от головы, а на полу — случайная серёжка или ключ. Я собирал эти предметы в ящик стола. Там скопился целый музей: заколка от женщины, которая боялась оргазма, мячик от мужчины, который боялся эрекции, салфетка с пятном туши от той, что плакала, рассказывая об измене.
Глава 1. Мужчина, который считал в уме
— Я люблю её. Но когда мы в постели, я складываю в уме цифры.
Номера машин, даты, сумму чека из супермаркета. Лишь бы не чувствовать.
— А что будет, если перестанете считать?
— Не знаю. Может быть, я рассыплюсь.
Сеанс
Кабинет. Вторник, 16:00. За окном моросит дождь. На диване — мужчина лет тридцати пяти, назовём его Павлом. Одет дорого, но небрежно: рубашка помята, словно он спал в ней. Руки постоянно двигаются — то поправляют манжет, то постукивают по колену. Смотрит в пол.
Терапевт: Павел, вы написали в анкете, что проблема касается интимной жизни. Расскажите, что вас беспокоит.
Павел (после долгой паузы): Я не знаю, нормально ли это… В общем, я не могу заниматься сексом с женой и при этом… чувствовать. Я как будто раздваиваюсь: тело делает своё дело, а голова занята посторонним. Я считаю. Всё время считаю.
Терапевт: Что именно вы считаете?
Павел: Да всё подряд. Номер её телефона раскладываю на простые множители. Или вспоминаю номера машин, которые видел по дороге, и перемножаю их. Или бюджет проекта на работе пересчитываю. И это происходит само, я не могу остановиться. Это как белый шум, который забивает… (Замолкает.)
Терапевт: Что забивает?
Павел (тише): Страх. Если я перестаю считать, мне становится очень страшно. Как будто я проваливаюсь в какую-то яму. Я перестаю понимать, где я и кто я. А когда считаю — я контролирую. Всё ровно, всё по полочкам.
Терапевт: Когда впервые появился такой страх во время близости? Не обязательно с женой — вообще.
Павел (трёт лоб): Мне было девятнадцать. Первая девушка. Мы начали, и вдруг я почувствовал, что меня как будто выдёргивает из тела. Я увидел себя со стороны — жалкого, нелепого. Мне показалось, что она сейчас рассмеётся. Что я делаю что-то грязное. И я начал считать про себя: один, два, три… Это помогло. Я закончил, и вроде всё нормально. Но с тех пор без счёта — никак.
Терапевт: Чей голос вам говорил, что вы жалкий и делаете что-то грязное?
Павел (криво усмехается): Мамин, наверное. Она мне с детства твердила, что секс — это грех, что настоящий мужчина должен контролировать свои инстинкты. Когда мне было четырнадцать, она нашла у меня журнал с обнажёнными женщинами и такой скандал закатила — кричала, что я извращенец, что я позорю семью. Я после этого месяц не мог смотреть на себя в зеркало.
Терапевт: Похоже, ваш внутренний счёт — это способ заглушить мамин голос. И страх наказания за удовольствие. Но цена высока: вы не присутствуете в собственной сексуальности. А что чувствует жена?
Павел (голос дрогнул): Она обижается. Говорит, что я механический, что я не с ней. Она хочет близости, а я… я улетаю в свои цифры. Я пытался объяснить, но как объяснишь, что я считаю, потому что боюсь рассыпаться?
Терапевт: А если прямо сейчас попробовать остановить счёт? Не в постели — здесь, в безопасности. Закройте глаза и представьте, что вы с женой, но вы не считаете. Что происходит?
Павел закрывает глаза. Его дыхание учащается, руки сжимаются в кулаки. Через полминуты он распахивает глаза — в них влага.
Павел: Я не могу. Меня накрывает волна стыда. Такого сильного, что тошнит. Кажется, что я разваливаюсь на куски. И что она сейчас увидит, какой я на самом деле — грязный, недостойный. И уйдёт.
Терапевт (мягко): Павел, то, что вы описываете — это классическая диссоциация, защитный механизм психики. Когда-то он спас вас от невыносимого стыда, который внушила мать. Но теперь этот механизм разрушает вашу близость. Мы можем работать с этим: постепенно, шаг за шагом учиться оставаться в теле, не проваливаясь. И отделять тот детский страх от взрослой реальности. Ваша жена — не ваша мать. Она хочет вас, а не осудить.
Павел вытирает глаза ладонью.
Павел: Вы думаете, это можно исправить?
Терапевт: Я думаю, можно перестать быть заложником собственного детства. Это не «исправить», это — освободить. Хотите попробовать?
Павел (кивает, сглатывая): Да. Только… страшно.
Терапевт: Я рядом. И мы не будем спешить.
Запись в карте после сессии
Павел ушёл, сутулясь меньше, чем при входе. Цифры в его голове — это крепость, в которой он прятался тридцать лет. Сегодня мы постучались в ворота. Завтра попробуем открыть одну створку. Я верю, что за ней — не грязь, а просто живой, тёплый человек, имеющий право на удовольствие. Дома обниму жену и скажу, как я благодарен ей за то, что она никогда не стыдила меня за то, что я просто мужчина.
Из профессиональной кухни
Диссоциация во время секса — часто встречается у людей с пуританским воспитанием или сексуальной травмой. Психика «отключает» эмоциональное восприятие, чтобы защитить от стыда, страха или боли. Человек может механически участвовать в акте, но чувствует себя наблюдателем. В терапии мы работаем с техниками-осознанностями, учим клиента возвращать фокус на телесные ощущения и отделять прошлые послания от актуальной реальности. Важно также подключать партнёра, чтобы он понимал процесс и не воспринимал отстранённость как отвержение.
Глава 2. Девушка, которая влюбилась в терапевта
— Я понимаю, что это неправильно. Я знаю, что вы мой терапевт. Но когда я выхожу отсюда, я думаю о вас весь вечер. Я представляю, как вы пьёте чай, как вы смотрите в окно, как вы… Нет, не могу.
— Можете. Здесь можно всё, что приходит в голову.
— Я представляю, как вы касаетесь меня. Не как врач. Как мужчина.
Сеанс
Кабинет. Среда, 11:00. За окном густой декабрьский туман. Ксения, 27 лет, в терапии четыре месяца. Обратилась с запросом на низкое либидо и аноргазмию. Сегодня она вошла в кабинет иначе — не села на диван, поджав ноги, как обычно, а опустилась на край, прямая, напряжённая. Пальто не сняла. Смотрит в окно.
Терапевт: Ксения, вы сегодня какая-то другая. Что происходит?
Ксения (после долгой паузы, не поворачивая головы): Я должна вам кое в чём признаться. Я думала об этом всю неделю. Почти не спала. И я понимаю, что это, наверное, всё испортит. Но я больше не могу врать.
Терапевт: Здесь не нужно врать. Для этого и существует этот кабинет. Говорите так, как сможете.
Ксения (глубоко вздыхает, сцепляет руки на коленях): Я думаю о вас. Постоянно. (Замолкает, кусает губу.) Я прихожу сюда уже четыре месяца. Каждую неделю я жду вторника как… как праздника. Я просыпаюсь утром и первая мысль — «сегодня я его увижу». Я выбираю одежду для вас. Я крашусь для вас. А когда я выхожу отсюда, я думаю о вас весь вечер. Представляю, как вы живёте, как пьёте чай, как смотрите в окно. Представляю нас вместе.
Терапевт: Вместе — это как?
Ксения (краснеет, голос падает почти до шёпота): Как мужчину и женщину. Я представляю, как мы сидим в кафе, как идём по улице, как вы касаетесь меня… Не как терапевт. Как мужчина. У меня фантазии. Подробные. (Закрывает лицо ладонями.) Это ужасно, да? Я ненормальная?
Терапевт (мягко): Ксения, посмотрите на меня, пожалуйста. Если сможете.
Ксения медленно опускает руки. В глазах — страх и влага.
Терапевт: То, что вы сейчас сделали, — это акт огромного доверия. Я благодарен вам за эту честность. И то, что вы описываете, не ужасно. В психотерапии это называется эротическим переносом. Это случается. Это не патология и не извращение. Это часть терапевтического процесса, с которой мы можем и будем работать.
Ксения (недоверчиво): Вы не выгоните меня?
Терапевт: Нет. Я здесь. Я остаюсь. И мы будем исследовать это вместе.
Ксения (в её голосе проступает почти злость — защитная реакция): Но как?! Я только что сказала вам, что хочу вас. Как мужчину. И вы говорите «будем исследовать»? Как будто это лабораторная мышь какая-то!
Терапевт: Я не отношусь к вашим чувствам как к лабораторной мыши. Но именно потому что я ваш терапевт, я могу помочь вам понять, что за ними стоит. Ксения, давайте попробуем разложить это чувство. Чего именно вам хочется, когда вы думаете обо мне? Не в фантазиях — глубже. Какая потребность?
Ксения (растерянно): Ну… Чтобы вы были рядом. Чтобы обнимали. Чтобы… чтобы я чувствовала себя нужной. Важной.
Терапевт: Вот. «Нужной». «Важной». «Рядом». Это не про секс, Ксения. Это про принятие. Про тепло. Про то, чтобы кто-то видел вас и не отворачивался. В вашей жизни был человек, который давал вам это безусловно? Без условий, без критики?
Ксения (после долгой паузы, голос дрожит): Нет. Мама… мама обнимала меня, только если я приносила пятёрки. Или мыла посуду. А папа говорил: «Я тебя обеспечиваю, и хватит». Он никогда не говорил, что я красивая. Или что он меня любит. Я думала, он просто не умеет. А потом я поняла, что он умеет — с братом он говорил, с коллегами говорил. Со мной — нет.
Терапевт: То есть единственное место, где вы получаете безусловное принятие, — это здесь. Я слушаю вас. Я не осуждаю. Я принимаю всё, что вы приносите, — даже то, что вам кажется стыдным. И ваша психика сделала совершенно естественную вещь: она перепутала это тепло с влюблённостью. Это не сумасшествие, Ксения. Это голод.
Ксения (слёзы текут по щекам, но она их не вытирает): Голод… Да. Я чувствую голод. Я столько лет хожу и делаю вид, что мне никто не нужен. Что я сильная. А на самом деле… (Замолкает, подбирая слова.) На самом деле мне просто хочется, чтобы кто-то взял меня за руку и сказал: «Ты хорошая. Просто так. Не потому что заработала».
Терапевт: И это именно та потребность, с которой мы будем работать. Не со мной как с мужчиной, а с вашим правом получать любовь и тепло от тех, кто рядом. Ваш парень — способен он дать вам это?
Ксения (криво усмехается): Не знаю. Я никогда не просила. Я вообще не умею просить. Мне кажется, если попрошу — меня отвергнут. И я лучше сделаю вид, что мне ничего не нужно.
Терапевт: Как в детстве.
Ксения: Да. Как в детстве.
Терапевт: Ксения, вот что важно сейчас. Ваши чувства ко мне — они настоящие. Но они адресованы не мне как человеку. Они адресованы тому принятию, которое вы здесь получаете. Это как если бы человек, умирающий от жажды, влюбился в колодец. Понятно почему? Но колодец — это не партнёр. Колодец — это источник воды. И наша задача — научить вас находить эту воду в реальных отношениях. А для этого нужно сначала признать, что вы имеете право пить.
Ксения (вытирает слёзы рукавом): И что мне теперь делать с этими чувствами? Они же не исчезнут от того, что вы их назвали.
Терапевт: Не исчезнут. Но мы будем работать с ними здесь, в безопасности этого кабинета. Вы будете приносить мне свои мысли, фантазии, страхи — всё, что будет приходить. И мы будем разбирать их вместе. Вот это — желание близости. Вот это — страх отвержения. Вот это — голос мамы, которая требовала быть удобной. Постепенно вы научитесь различать, где ваша реальная потребность в любви, а где — эхо детского одиночества. И тогда я перестану быть для вас миражом. И вы сможете увидеть своего мужчину. Или понять, что вам нужен другой. Это тоже часть работы.
Ксения (тихо): А если я пойму, что мой парень мне не подходит?
Терапевт: Значит, мы будем работать с этим. Но давайте не принимать решений прямо сейчас. Сейчас важно другое: вы сказали правду. Самую страшную для вас правду. И мир не рухнул. Я здесь. Я не исчез. Я не осудил.
Ксения (впервые за сеанс слабо улыбается): Вы странный. Вам говорят такое, а вы… радуетесь?
Терапевт: Я не радуюсь. Я уважаю. То, что вы сделали сегодня, требует огромного мужества. И теперь у нас есть настоящий материал. Не придуманный, не удобный. Настоящий. А значит, мы можем двигаться дальше.
Ксения встаёт. Пальто наконец расстёгнуто, плечи опущены. Она уже не похожа на человека, готового к расстрелу.
Ксения: До следующего вторника?
Терапевт: До следующего вторника. И, Ксения… Всё, что происходит в этой комнате, — профессионально. Но это не значит, что мне всё равно. Мне не всё равно. Вы важны для меня как клиент. И я буду делать всё, чтобы помочь вам пройти через это.
Она кивает и выходит. Я подхожу к окну. Туман рассеялся, и сквозь серую пелену пробивается холодное декабрьское солнце. Я думаю о том, сколько людей путают любовь с принятием, и о том, что наша работа иногда похожа на труд геолога: мы промываем тонны породы, чтобы найти крупицу золота. Сегодня Ксения принесла целый самородок.
Запись в карте после сессии
Клиентка впервые вербализовала эротический перенос. Реакция терапевта: нормализация, психообразование, перевод чувств в рабочий альянс. Интерпретация переноса как проекции потребности в безусловном принятии на фигуру терапевта (голод по родительскому теплу, особенно со стороны отца). Пациентка проявила способность к рефлексии. Сопротивление снижено. Рекомендовано: продолжать исследование переноса в рамках психодинамического подхода, параллельно усиливая работу с текущими партнёрскими отношениями и темой просьбы о поддержке. Этические границы строго соблюдены.
Из профессиональной кухни
Эротический перенос — это ситуация, при которой пациент проецирует на терапевта романтические или сексуальные чувства. В психоаналитической традиции это считается не осложнением, а важным этапом терапии: через перенос пациент заново проживает неразрешённые детские конфликты, связанные с любовью, принятием и отвержением. Задача терапевта — не ответить взаимностью (это тяжёлое нарушение этики, способное разрушить психику пациента) и не отвергнуть с осуждением (это разрушит терапевтический альянс), а исследовать чувства вместе с пациентом, помогая понять, какую неутолённую потребность они маскируют. Часто за эротическим переносом стоит голод по родительскому теплу, дефицит принятия в детстве или потребность в безопасной привязанности. Грамотная работа с переносом способна значительно углубить терапию и привести к устойчивым изменениям.
Глава 3. Пара, которая разучилась говорить
— Мы можем час обсуждать, какую плитку купить в ванную.
Но когда я говорю: «Мне не хватает тебя», — он смотрит в телефон.
— А когда она говорит это, что вы чувствуете?
— Панику. Я не знаю, что с этим делать. Плитка — понятно.
А чувства — нет.
Сеанс
Кабинет. Четверг, 18:00. За окном темно, дождь барабанит по подоконнику. В креслах напротив меня — супружеская пара, Ольга и Максим. Ей 34, ему 36. В браке восемь лет, двое детей. Направил семейный психолог с пометкой: «Супружеская дисфункция. Полное отсутствие интимной коммуникации. Секс редкий, механический. Оба фрустрированы, но не говорят об этом». Они сидят на противоположных концах дивана. Между ними мог бы поместиться третий человек.
Терапевт: Я прочитал предварительную анкету. Вы оба написали, что проблема в сексе. Но каждый описал её по-разному. Ольга, вы написали: «Муж меня не хочет». Максим, вы написали: «Жена вечно недовольна». Давайте начнём с простого: когда вы в последний раз говорили о сексе? Не намёками, не в шутку, а прямо: что вам нравится, что нет, чего хочется?
Ольга и Максим переглядываются. Она усмехается, он отводит взгляд.
Ольга: Никогда. Мы не говорим об этом. Вообще. За восемь лет — ни разу.
Терапевт: Ни разу?
Максим (пожимает плечами): Ну, зачем об этом говорить? Это как-то… неестественно. Либо есть, либо нет. А разговоры только всё портят. Делают из этого проблему.
Ольга: У нас и так проблема, Максим. Поэтому мы здесь. (Она поворачивается к нему, и я вижу, как напрягаются её плечи.) Ты просто не хочешь слышать, что я чувствую. Ты всегда уходишь. В телефон, в телевизор, в работу. Куда угодно, лишь бы не сидеть со мной и не говорить.
Максим (вздыхает): Оля, я устаю. Я прихожу домой в девять вечера. Я хочу тишины. А ты начинаешь: «Нам нужно поговорить». О чём? Опять о том, что я что-то делаю не так?
Терапевт: Давайте остановимся. Сейчас вы повторили типичную модель: Ольга пытается инициировать разговор, Максим уходит в защиту. Давайте попробуем по-другому. Я предлагаю упражнение. Повернитесь друг к другу, посмотрите в глаза, возьмитесь за руки. Ольга, скажите Максиму не то, что он делает не так. Скажите, чего вам на самом деле хочется от близости с ним.
Пара неловко выполняет инструкцию. Берутся за руки — пальцы соприкасаются, но не переплетаются.
Ольга (тихо, глядя мужу в глаза): Я хочу, чтобы ты меня обнимал. Не перед сексом, когда тебе уже надо. Просто так. Чтобы ты пришёл с работы и обнял меня. И чтобы это не заканчивалось в постели автоматически. Я хочу чувствовать, что я тебе нужна. Не как мать твоих детей, не как хозяйка. Как женщина.
Максим (молчит, смотрит в пол): Я не знаю, как это. Я не умею… просто обнимать. У меня в голове сразу включается: «Если я её обниму, она подумает, что я хочу секса. А если я не захочу секса, она обидится. Лучше вообще не начинать».
Терапевт: Максим, это очень важное признание. У вас в голове целая цепочка предположений. Но вы её ни разу не проверили. Ольга, это правда, что, если Максим вас обнимет, а секса не случится, вы обидитесь?
Ольга (после паузы): Нет. Я обижаюсь не на это. Я обижаюсь, что он вообще меня не трогает. Я бы с радостью принимала любые объятия, даже если они никуда не ведут. Но он этого не знает, потому что никогда не спрашивал.
Максим (поднимает глаза): А почему ты сама не подойдёшь? Почему всегда я должен?
Ольга: Потому что я боюсь! (В её голосе срывается нотка отчаяния.) Я боюсь подойти и увидеть, как ты напрягаешься. Как ты смотришь на часы. Как ты думаешь: «Ну вот, опять ей что-то нужно». Я устала натыкаться на стену!
Терапевт: Ольга, Максим, давайте остановимся на секунду и просто подышим. Вы оба сейчас слышите друг друга. Возможно, впервые за долгое время. Ольга вы говорите: «Я боюсь подойти, потому что жду отвержения». Максим вы говорите: «Я не подхожу, потому что боюсь, что от меня что-то потребуют». Это замкнутый круг. Страх с одной стороны, страх с другой. Кто-то должен разорвать его первый.
Молчание. Дождь за окном усиливается.
Максим (глухо): Я не хочу её обижать. Я правда не хочу. Но я как будто забыл, как это — просто прикоснуться, без цели. Раньше, когда мы только встречались, всё было само собой. Я помню, я мог целовать её часами. Просто целовать. И мне ничего больше не было нужно. А потом как-то… работа, ипотека, дети, усталость. И секс стал ещё одним пунктом в списке дел. Как будто я должен. И я начал избегать.
Ольга (смотрит на него, в глазах слёзы): Я тоже помню. Помню, как мы сидели в парке, и ты меня целовал, и мне было всё равно, что вокруг люди. Я чувствовала себя желанной. А теперь… я чувствую себя мебелью. Полезной, нужной, но мебелью.