Ради тебя. Книга вторая

– Поняла, – Настя медленно кивнула. Закрыла ноутбук, вытащила флешку, сжала в ладони.

– Тогда оставайся. Переночуешь здесь. Утром поедем.

– А куда? – уточнил Дмитрий, уже снова превращаясь в практика.

– Сначала к тебе. Ты должен взять свои вещи. И… попрощаться с отцом.

Дмитрий хмыкнул, но кивнул.

– Старик обрадуется. Скажет: «Опять на войну, дурень?».

Утром, когда серое зимнее солнце начало размывать ночь, они вышли из дома. Дмитрий завёл машину, двигатель работал на холостых. Он кивнул ей, бросил её рюкзак на заднее сиденье.

– Садись, командир. Первый пункт – моя берлога. Потом – вперёд, навстречу чудесам.

Настя села на пассажирское сиденье, закрыла дверь. Машина тронулась, мягко покачиваясь на неровностях. Она смотрела в окно на уплывающий назад свой дом – тихий, пустой, уже не принадлежавший ей по-настоящему. В груди было не страшно, а странно спокойно. Как будто она наконец-то сдвинула с мёртвой точки огромную, неподъёмную глыбу, и теперь нужно было просто толкать её дальше, не останавливаясь.

Дмитрий молча вел машину по спящим улицам. Его профиль в полумраке салона казался вырезанным из камня – жёстким, незнакомым. Начался путь. Они ехали к его отцу. А потом – в никуда. В тот самый туман, где ждала Аэлис. И Сергей.

«Патриот» свернул с асфальтированной дороги на укатанную снегом улицу частного сектора большой деревни. Несмотря на военное время, здесь царил почти идиллический порядок: заборы покрашены, дорожки расчищены, из труб аккуратных домиков вился дымок. Это был островок упрямого, хлопотливого мира, не желавшего сдаваться общей тревоге.

Машина остановилась у небольшого, но уютного бревенчатого дома с резными наличниками. На окнах – герань, за стеклом веранды виднелись поленницы аккуратно сложенных дров. Всё дышало заботливой мужской рукой – без излишеств, но прочно.

Не успел Дмитрий заглушить двигатель, как из дома вышел высокий, худощавый старик. Михаил. Он был в тёплой безрукавке поверх клетчатой рубахи, в рабочих штанах. Лицо – изборождённое глубокими морщинами, но с ясным, добродушным взглядом из-под густых седых бровей. Увидев машину, он не улыбнулся, а как-то весь напрягся, выпрямился, будто готовясь к удару.

Дмитрий, кряхтя, выбрался из машины, опираясь на костыль. Его отец замер на месте, и всё его лицо, всё тело дрогнуло от тихого, немого потрясения. Он видел сына после госпиталя, но, видимо, каждый раз это было как первый.

– Ну что, батя, встречаешь как героя? – крикнул Дмитрий, стараясь, чтобы голос прозвучал бодро. Он заковылял по тропинке.

Михаил медленно сошёл с крыльца, не сводя глаз с протеза, скрытого под штаниной, но выдававшего себя жёсткой, неестественной походкой.

– Героя… – прошамкал старик, и его голос, глуховатый, но ещё крепкий, дрогнул. – Героя на костылях… Разве так бывает?

– Бывает, бывает! – Дмитрий уже был рядом, обнял отца одной рукой, грубовато, по-мужски похлопал по спине. – Это теперь у меня нога титановая. Вечная. Не замерзает и не потеет. Мечта, а не часть тела!

Он пытался шутить, но в его смехе звучала надсада. Михаил отстранился, взял сына за плечи, посмотрел ему в глаза долгим, проницательным взглядом. Вздохнул.

– Господи помилуй… Ладно. Жив – и слава Богу. – Тогда он заметил Настю, которая вышла из машины. Его лицо прояснилось искренней, тёплой радостью. – Настенька! Родная! Какими судьбами?

– Здравствуйте, Михаил Иванович, – она подошла, позволила старику обнять её. От него пахло дымом печи, древесной стружкой и ладаном – слабым, старинным запахом.

– Заходите, заходите, с дороги-то. Мёрзнете, поди.

В доме было тепло, чисто и по-спартански просто. Икона в красном углу с теплящейся лампадкой, выскобленный до белизны пол, массивный стол, застеленный скромной клеёнкой. Запах щей, хлеба и сушёных яблок.

Михаил засуетился, усаживая гостей.

– Садитесь, сейчас чайник поставлю, ужин состряпаю. Димка, ты чего как чужой встал? Садись, ногу-то разгрузи.

Дмитрий, сняв куртку, осторожно устроился на стуле, протянув протез вперёд.

– Да я не чужой, батя. Просто привыкнуть не могу, что дома. Кажется, вот-вот сигнал «Подъём!» прозвучит.

За ужином – щи, картошка в мундире, солёные грибы, хлеб собственной выпечки – разговор тек медленно, с паузами. Михаил расспрашивал о госпитале, о врачах. Дмитрий отшучивался, но его шутки были теперь с горьковатым привкусом:

– Говорят, с таким протезом можно даже в балет. Я, правда, пока только на «Лебединое озеро», спотыкаюсь… на ровном месте.

Потом старик перевёл взгляд на Настю.

– А ты, дочка, как? Как Сергей-то? Почему не с вами? Опять на фронте?

Вопрос повис в воздухе. Настя почувствовала, как Дмитрий под столом наступил ей на ногу – не сильно, предупреждающе.

– Ещё на фронте, Михаил Иванович, – тихо сказала она, отламывая кусочек хлеба. – Дела там… неотложные.

– А вы-то вдвоём куда собрались? – старик посмотрел то на сына, то на неё. В его взгляде была не подозрительность, а глубокая, усталая тревога. – Что за дело такое, что и Настю, и тебя, калеку, в дорогу тянет? Опять туда, на линию?

Дмитрий налил себе чаю, долго смотрел на пар, поднимающийся из кружки.

– Дело, батя, касается Сергея. Официальное. Мы его там… потеряли из виду. Связь прервалась. Надо прояснить обстановку. Насте нельзя одной, а я… я его друг. К тому же, – он хлопнул себя по протезу, – теперь я почти неуязвим. В меня стрелять бесполезно – пуля отскочит.

Он старался говорить легко, но отец не купился. Михаил медленно покачал головой, перекрестил чашку перед тем, как отпить.

– Врете вы оба. Чую душой. Опять в пекло лезете. Только теперь – по своей воле. – Он вздохнул, поставил чашку. – Ладно. Не отцовское дело взрослых детей удерживать. Только обещайте… будьте осторожней. Хоть капельку.

Ночь в маленькой горнице накрыла Настю тяжёлым, беспокойным пологом. За стенкой похрапывал Михаил Иванович, из кухни доносилось ровное, но странное дыхание Дмитрия, спящего на раскладушке, – со свистом на вдохе, будто он даже во сне боролся с невидимой тяжестью.

Настя уснула. И сразу провалилась не в сон, а в холодный, липкий кошмар. Она стояла на краю глубокой, чёрной расщелины. Снизу, из бездны, доносился не гул, а тихий, бесконечный звук – будто скреблись тысячи ногтей по камню, смешанный с приглушёнными, бесформенными стонами. И запах – серы, тлена и запекшейся крови.

А в самой глубине, прикованный к скале из чёрного, блестящего камня, был он. Сергей. Он был обнажён, его тело – палитра мучений: багровые полосы, синяки, глубокие, дымящиеся раны. Но не это было самым страшным. Страшны были его глаза. Широко открытые, полные невыносимого, немого понимания. Он не кричал. Он смотрел вверх, сквозь слои тьмы, прямо на неё. И в его взгляде не было просьбы о помощи. Только бесконечная, леденящая тоска забвения и тихий упрёк: «Зачем ты здесь? Уходи».

И рядом с ним, на уступе скалы, сидела Аэлис. Она была такой же прекрасной и неземной – в своём белом платье, с крыльями, сложенными за спиной, как огромное опахало, одной рукой она курила. А в другой руке, держала длинный, тонкий шип, похожий на ледяную сосульку, и медленно, с созерцательной жестокостью, проводила им по его плечу, оставляя новый тонкий рубец. От прикосновения шипа шёл лёгкий пар.

Потом Аэлис подняла голову. Её голубые, бездонные глаза нашли Настю в темноте. И её губы растянулись в улыбке. Не холодной и равнодушной, как раньше, а живой, полной надменного, ликующего злорадства. Она засмеялась. Звук её смеха не был человеческим – он звенел, как разбиваемый хрусталь, и в то же время скрежетал, как ржавые шестерни. Он заполнил всю бездну, заглушил стоны, впился в виски Насти ледяными иглами.

– Смотри! – прокричал, не прокричал, а пронзил её сознание голос Аэлис. – Смотри, как хранит тебя твоя любовь! Он горит за тебя! Вечность будет гореть!

Смех усиливался, превращаясь в оглушительный, невыносимый грохот. Настя попыталась закрыть уши, но звук шёл изнутри. Она хотела крикнуть Сергею, броситься вниз, но ноги приросли к месту. А он, сквозь боль, лишь чуть сомкнул веки, словно пытаясь стереть её образ, избавить её от этого зрелища.

Настя проснулась с резким, судорожным вздохом, как будто её вытащили из ледяной воды. Сердце колотилось о рёбра, словно птица в клетке. Во рту был привкус меди и страха. Она села на кровати, дрожащими руками обхватив себя за плечи. В горнице было темно и тихо. Только часы на стене в соседней комнате мерно тикали, отсчитывая секунды нормального мира. Но в ушах всё ещё звенело эхо того ледяного смеха.

Она долго сидела так, пока дрожь не утихла, сменившись холодной, твёрдой решимостью. Этот сон был не просто кошмаром. Это была насмешка. Вызов. И она его приняла.

Рано утром они собрались. Михаил, несмотря на ранний час, был уже на ногах. Он молча помогал Дмитрию сложить в рюкзак тёплые носки, банку тушёнки домашнего приготовления, чёрствые сухари.

– Вот, возьми. Мало ли.

Потом он подошёл к Насте, взял её руки в свои сухие, шершавые ладони.

– Ты, Настенька, за ним пригляди. Он сейчас… горький. И злой. Зло – плохой попутчик. Ты его в разум направляй.

– Постараюсь, – кивнула она, чувствуя ком в горле.

На улице, у уже заведённой машины, наступила минута прощания. Морозный воздух колол лёгкие. Михаил стоял перед сыном, глядя ему прямо в лицо. Его высокий, худой стан казался ещё более хрупким на фоне бревенчатого дома.

– Ну, сынок… – начал он и замолчал, словно слова застряли где-то глубоко внутри.

– Я вернусь, батя, обязательно, —сказал Дмитрий, и в его голосе не было ни шутки, ни бравады. Была простая, тяжёлая правда.

Михаил кивнул. Потом сделал шаг вперёд, обнял сына – крепко, по-стариковски, прижав его голову к своему плечу. Дмитрий замер, потом обхватил отца. Они стояли так несколько секунд – калека-сын и старик-отец, прощающиеся перед новой, невидимой битвой.

Михаил отошёл первым, быстро, смахивая тыльной стороной ладони что-то с ресниц.

– Постой, – сказал он тихо. И, опустившись на одно колено прямо на утоптанный снег, несмотря на холод, перекрестил Дмитрия, потом Настю широким, неторопливым крестом.

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий… Защити и сохрани рабов твоих Димитрия и Анастасию… От всякого зла сохрани, на пути направи… Ангела-хранителя им пошли… – он молился шёпотом, но слова, тёплые и древние, были слышны в морозной тишине. Его глаза, поднятые к небу, выражали не только веру, но и немую, всёпонимающую боль. Боль отца, который отпускает сына в очередную тьму, зная, что, возможно, видит его в последний раз.

– Аминь, – закончил он и тяжело поднялся. – Ну, поезжайте с Богом.

Дмитрий молча кивнул, развернулся, сел за руль. Лицо его было застывшей маской. Настя села рядом, прикрыла дверь.

УАЗ тронулся, медленно покатил по улице. Настя в боковое зеркало видела, как фигура Михаила, одинокая и прямая, всё уменьшалась. Он стоял, провожая их взглядом, пока машина не свернула за угол.

В салоне было тихо. Только мотор ровно гудел. Дмитрий сжал руль так, что костяшки побелели.

– Проклятая война, – вдруг выдохнул он хрипло, не обращаясь ни к кому. – Она даже прощания у людей отнимает. Делает их… быстрыми. Как будто стыдно долго стоять.

Он прибавил газу. Деревня осталась позади. Впереди лежала дорога – длинная, серая, ведущая туда, где кончались карты и начиналась тень, в которой ждала Аэлис. Когда дом Михаила скрылся за поворотом, а в груди ещё стоял комок от прощания, Настя наконец нарушила тяжёлое молчание.

– Куда теперь? – спросила она, глядя на уходящую назад заснеженную дорогу. – Искать того, кого она «только что спасла», как говорила Изольда?

Дмитрий, не отрывая глаз от дороги, мрачно хмыкнул.

– Это как искать иголку в стоге трупов. Пока не знаем, где и когда она в последний раз проявилась. Нужен проводник. Нужен тот, кто уже сталкивался с её работой и выжил, чтобы рассказать.

Он на секунду замолчал, перестраиваясь на обгон грузовика.

– У меня есть кандидат. Архипыч. Старый сапёр. Тот самый, что с нами на «Узле» был.

– Ты сказал, он чудом выжил, – вспомнила Настя.

– Выжил, – подтвердил Дмитрий, и его голос стал жёстче. – А ещё он там был. В самом конце. На записи Лидии… помнишь, когда всё уже кончилось, и она… и она лежала, этот голос за кадром? – Дмитрий с силой сжал руль. – Я сначала не понял, а потом, меня осенило. Это его голос, Архипыча. Он сказал: «Ах ты падла…». Значит, он там был. Видел, как Лидию убили. И видел, наверняка, как появилась она. Аэлис.

Дмитрий посмотрел на Настю быстрым, цепким взглядом.

– Он пожилой, да и с ранами. Но он не из тех, кто отлёживается. Если жив – уже дома. А дом его я знаю. Деревня под Воронежем. Он мне как-то рот заливал самогоном и адресом похвастался – «на случай, если захочешь старика навестить». Думал, шутит. А теперь получается – нет.

Настя кивнула, чувствуя, как в беспорядочном поиске появляется первая чёткая точка.

– Он знает о ней больше, чем рассказал вам тогда.

– Палец в рот не клади, – мрачно согласился Дмитрий. – Он тогда намёки кидал, а мы, дураки, не слушали. Считали байки старого солдата. Теперь придётся слушать очень внимательно. Если, конечно, он заговорит, а он заговорит.

Дмитрий прибавил газу. Новенький «Патриот» уверенно нёсся по трассе, оставляя позади не только дом отца, но и последние островки знакомого мира. Впереди была неизвестность, холод и тень древней сущности, похитившей мужа. Но теперь у них был план. Первая ниточка. Имя – Архипыч.

– Тогда едем к нему, – тихо, но твёрдо сказала Настя. – И заставим его рассказать всё, что он знает. Всё!

Дмитрий лишь кивнул, сосредоточенно всматриваясь в дорогу. Его лицо в свете фар было похоже на каменный рельеф – с высеченными морщинами, жёстким ртом и глазами, в которых усталость боролась с непримиримой решимостью. Путь был задан.

Дорога к деревне Архипыча вилась среди заснеженных полей, как шрам на бледной коже. «Патриот» тяжело полз по разбитому грейдеру. Дмитрий молчал, сосредоточенно всматриваясь в редкие указатели. Настя смотрела в окно на проплывающие мимо хутора – некоторые ухоженные, с дымком из труб, другие наглухо заколоченные, с выбитыми стёклами. Граница между миром и войной здесь была не линией фронта, а состоянием души.

Деревня, в которой жил Архипыч, оказалась большой, но пустынной. Многие дома стояли слепыми. Тот, что им был нужен, – одноэтажный, с белёными стенами, потемневшей шиферной крышей и облупившимися наличниками – стоял в глубине участка. Во дворе, на цепи у будки, метался крупный, пёстрый пёс. Увидев машину, он не залаял, а издал низкий, предупредительный рык, натягивая цепь до звона.

Не успели они заглушить мотор, как скрипнула дверь дома. На пороге появилась фигура, знакомая Дмитрию и словно сошедшая для Насти из рассказов Сергея. Архипыч. Он был в стёганой телогрейке поверх толстой фланелевой рубахи, в поношенных штанах. Седая лопата бороды, лицо, испещрённое морщинами, как карта всех фронтов, которые он прошёл. И глаза – спокойные, проницательные, уставшие. В руке он держал не ружьё, а самокрутку, от которой тянуло едким, крепким дымком.

Увидев вылезающего из машины Дмитрия, он не улыбнулся. Только прищурился, выпустив струйку дыма.

– «Депутат» … – голос у него был низким, хрипловатым, как скрип несмазанной петли. – Живёхонек. И даже на своих двоих… почти.

– Живой, старик, – отозвался Дмитрий, заковыляв к калитке. – Привёз тебе гостей. Точнее, одну гостью.

Архипыч перевёл свой тяжёлый, оценивающий взгляд на Настю. Он смотрел долго, будто читал что-то не на лице, а за ним. Потом кивнул, коротко, без слов, и откинул щеколду калитки.

– Заходите. С дороги прозябли. Пёс не тронет, он на словах злой.

В доме пахло старой древесиной, махоркой и чем-то ещё – стойким, горьким запахом одиночества. Было чисто, но обстановка была спартанской: печь, стол, табуретки, полки с книгами да икона в углу без лампады. На столе стоял чёрный, уже остывший чайник.

– Садитесь, – бросил Архипыч, пододвигая табурет. – Чайку сделаю.

– Не трудись, – начала было Настя, но старик её уже не слушал, разжигая газовую плиту.

Чай пили молча, под хруст трехдневных пряников. Архипыч не задавал вопросов. Он ждал. И это молчание было красноречивее любых расспросов. Наконец, Дмитрий не выдержал.

– Мы пришли, Архипыч, не с пустыми руками. И не за пустыми разговорами. Мы… мы видели последнюю запись. Лидиной камеры. С «Узла».

Старик не дрогнул. Только пальцы, державшие кружку, слегка побелели на костяшках.

– Видели, – не спросил, а констатировал он. – Значит, видели и конец.

– Видели, – тихо подтвердила Настя. Её голос прозвучал чётко в тишине избы. – Она забрала моего мужа, Сергея. Легиона. Прямо из нашего двора. Три месяца назад.

Впервые Архипыч пошевелился. Он медленно поставил кружку, вынул кисет, начал скручивать новую цигарку. Руки не дрожали, движения были точными, автоматическими.

– Так, – протянул он. – Значит, добралась. Я ему говорил… шептал, как мог. «Не давай долгу копиться, капитан». Не услышал. Или не смог услышать.

Он зажёг самокрутку, втянул дым, выпустил его струйкой в потолок.

– И что вы от меня хотите? Благословения на подвиг? Схемы, как в её мир пролезть?

– Правды, – сказала Настя, глядя ему прямо в глаза. – Всей, какую знаете. Кто она? Где её искать? Как ему помочь?

Архипыч помолчал, глядя на тлеющий кончик самокрутки. Потом поднял на них свой тяжёлый, прозрачный взгляд.

– Вы пришли за ниточкой. Чтобы потянуть за неё и вытащить сюда Сергея. Ладно. Но сперва поймёте, в какое болото полезете. Не сказки про ангелов и демонов. Дело другое.

И он начал говорить. Медленно, глухим голосом, будто ковыряя память, как старую, плохо зажившую рану. Он говорил о «Промежутке» – ледяной пустоши на задворках мироздания. О древних сущностях, бывших Стражах, а ныне – Сборщиках, больных коллекционерской жадностью к сильным душам. Он объяснял, что Аэлис не спасает, а консервирует, выпаривая из человека всё человеческое, оставляя лишь красивую оболочку для своей ледяной коллекции. Он рассказывал о её почерке – «чудесных» спасениях, за которые платят чужими жизнями, о взгляде «везунчиков», опустошённых до самого дна, о местах, где горе старое и кровавое истончает границу между мирами.

Это был не рассказ. Это была инструкция по выживанию в кошмаре. Настя слушала, не дыша, ловя каждое слово. Дмитрий сидел, сгорбившись, его лицо было каменным, только мышца на скуле нервно подрагивала.

– И где её искать? – наконец спросила Настя, когда Архипыч замолчал, чтобы передохнуть.

– Её искать – всё равно что искать смерть по адресу, – хрипло ответил старик. – Ищи следы её сделок. Свежие. – Он откашлялся. – У меня… есть кое-что.

Он тяжело поднялся, прошёл за занавеску, отделявшую кровать. Вернулся с потрёпанной картонной папкой и небольшим тряпичным мешочком на завязке. Положил папку на стол.

– Моё досье. Всё, что собирал по крупицам, пока ещё руки слушались. Случаи аномалий. Когда один выживал в безнадёжном бою, а вокруг него потом, как по цепочке, близкие гибли. Даты, места, имена. Не всё проверено, но почерк её – как отпечаток пальца. Ищите того, кого она только что спасла. Она всегда рядом с таким. Ждёт, чтобы долг забрать. Или… новую сделку предложить.

Потом он взял мешочек. Развязал. Вытряхнул на ладонь странный амулет – тёмный, пористый камень, оправленный в потускневшее серебро, на толстом кожаном шнуре, обклеенный перьями.

– А это – от старого монаха в Сирии. Встретил его, когда сам по её следам ходил, глупый. Говорил, это – щит. Защитить может от чар её. Не убьёт она того, с кем этот амулет будет. Он и защитил меня тогда, когда она меня, в том зале к стене припёрла. Он протянул амулет Насте. Камень был тёплым, неожиданно живым на ощупь.

– Берите. И помните: вы идёте не в бой. Вы идёте в музей чужих душ, чтобы выкрасть один экспонат. А смотрительница этого музея… влюблена в свой новый экземпляр. Она будет драться не злобой. Холодным, беспощадным высокомерием. Вы для неё – как мухи на витрине.

Настя сжала амулет в ладони. Твёрдость камня была хоть какой-то опорой.

– А ты с нами? – спросил Дмитрий, глядя на старика.

Архипыч покачал головой, и в этом движении была не трусость, а бесконечная, накопленная усталость.

– Мои войны кончились, «Депутат». Раны ноют, лёгкие свистят. Я вам буду только обузой. Но я здесь. На связи. Если что – звоните. Только… Помощь моя будет советом. Больше ничем не помогу.

Он помолчал, посмотрел на Настю.

– Будет трудно. Почти невыносимо. Но у вас есть то, чего она никогда не поймёт и потому ненавидит. Любовь. Настоящая. Не одержимость, не жажда обладания. А та, что ждёт, верит и идёт сквозь ад. Надеюсь… в следующий раз я увижу вас всех. И Сергея.

Вечером, устроившись на ночь на походной раскладушке в доме Архипыча, Настя достала свой дневник. При свете коптилки, пахнущей керосином, она писала, торопливо, сбивчиво:

«…Мы нашли его. Архипыча. Он жив, и он знает. Знает слишком много. То, что он рассказал, не укладывается в голове. Это не мистика в духе страшных сказок. Это что-то древнее, больное, системное. Как закономерность зла. Она – коллекционер душ. Сергей для неё – трофей. Я держала в руках камень, который должен защитить от её чар. Он кажется таким ничтожным против той бездны, которую описывал Архипыч. Но это всё, что у нас есть. Плюс папка с досье – сухие строчки о чудесах, которые пахнут смертью. Завтра мы едем туда, где война. Искать первого «везунчика». Первую свежую рану. Мне страшно. Но страх теперь – как этот камень. Твёрдый, конкретный, его можно сжать в руке и не отпускать. Дмитрий спит за стенкой. Он храпит. И, кажется, скрипит зубами. Мы оба заряжены на одно – найти, дойти, забрать. Даже если этот путь ведёт в музей чужих душ. Я вытащу тебя оттуда, Серёжа. Я обещаю. Ради тебя! Ради нашего ребёнка. Ради той жизни, что осталась в том доме, от которого теперь нас отделяют не километры, а вся эта ледяная пустошь…»

Утром они уезжали. Архипыч вышел их проводить. Он стоял на крыльце, кутаясь в телогрейку, и смотрел, как Дмитрий заводит «Патриот». Пёс молча сидел у его ног.

– Счастливого пути, – просто сказал старик. – И смотрите в оба. Не только по сторонам. Но и внутрь себя. Там, где она может пролезть первой.

Машина тронулась. Последний островок знания и пристанища остался позади.

Дмитрий свернул на грунтовку, ведущую к трассе.

– Куда по досье? – спросил он, не глядя на неё.

Настя открыла папку на коленях. На первой странице была приколота карта с несколькими кровавыми точками. Она ткнула пальцем в одну из них, ближайшую к линии соприкосновения.

– Сюда. Посёлок Яровое.

Дмитрий молча кивнул, прибавил газу. «Патриот» нырнул в предрассветную мглу. Сзади оставался мир, где были дома, отцы, память и тихая боль. Впереди лежала прифронтовая зона – место, где война начинала медленно, неумолимо перемешиваться с мирной жизнью, рождая ту самую питательную среду, в которой процветала охота Аэлис. Их путь, неизведанный и страшный, только начинался.

Глава вторая

Холод не был просто температурой. Он был субстанцией – вязкой, пронизывающей, заполнявшей каждый сантиметр пространства между серым небом и укатанной снежной грязью под колёсами «Патриота». Он въедался в стёкла, скрипел на поворотах, выдыхался изо рта Насти короткими, болезненными клубами. Она смотрела в боковое окно, где проплывали безликие стволы обгоревших берёз, да редкие, наглухо заколоченные хутора. Тишина в салоне была густой, своей – их вдвоём уже связывало не просто соглашение, а общая, молчаливая тяжесть пути.