Пепел старых миров

ГЛАВА 1. ПОСЛЕДНИЙ ЗАКАТ НА КЕРНЕЛЕ

Эпизод 1.1. Рейс без выкупа

Солнце Кернеля клонилось к закату, окрашивая бескрайние красные пустоши в цвет запекшейся крови. Лиам Вэй стоял в очереди перед диспетчерской и смотрел, как тени медленно ползут по ржавому металлу стен. Здесь, в космопорте, всегда пахло одним и тем же — перегретым пластиком, дешевым синтетическим топливом и чужим потом. Запах, который въедался в одежду, в волосы, в кожу, от которого невозможно было избавиться, сколько ни мойся.

Впереди него переминались с ноги на ногу трое: толстый торговец скобяными изделиями, тощая женщина с клеткой, в которой нервно металась какая-то пушистая тварь, и старик, похожий на высохший корень, — местный фермер, прилетевший за запчастями для ирригационной системы. Все молчали. Здесь не принято было разговаривать в очередях — слишком жарко, слишком пыльно, слишком хотелось побыстрее убраться из этого душного коридора.

Лиам обернулся. В мутном иллюминаторе за его спиной виднелся посадочный сектор — десятки кораблей, от огромных грузовозов до одноместных челноков, стояли в ряд, поблескивая металлом в лучах заходящего солнца. Где-то там, в трюме его старого гравицикла, ждали ящики с фруктами — «пустынные яблоки», кислые и жесткие, но единственное, что росло на этой планете. Если он не доставит их завтра в шахтерский поселок, фрукты сгниют. А с ними — последняя надежда расплатиться с долгами.

— Следующий!

Голос диспетчера выдернул его из мыслей. Лиам шагнул вперед, в маленькую, прокуренную комнатушку, где за столом восседал Горм.

Горм был толстым. Не просто полным, а именно толстым — с заплывшими глазками, короткими пальцами, унизанными дешевыми перстнями, и вечно мокрым лбом. Форма еле сходилась на его животе, пуговицы жалобно звенели при каждом движении. Он жевал дешевый синтетический батончик, крошки падали на стол, на клавиатуру, на важные бумаги, которые он даже не пытался читать.

— Я же сказал, парень, — Горм даже не поднял глаз, продолжая жевать. — Новая накладная. Старая недействительна.

Лиам положил руки на стойку. Пластик под пальцами был теплым и липким — здесь никогда не убирали как следует.

— Горм, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Эта накладная была действительна вчера. Я заплатил пошлину. У меня фрукты в трюме, они сгниют за сутки.

Горм поднял глаза. В них не было ни злобы, ни сочувствия — только скука. Бесконечная, равнодушная скука человека, который сидит на этом месте двадцать лет и видел тысячи таких же мальчишек с такими же жалобами.

— Новые правила, — он пожал плечами, и это движение отозвалось дрожью во всех его складках. — Конкордат ужесточил контроль. Если хочешь быстро — зелёненькие помогут.

Зелёненькие. Лиам сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он знал этот танец. Заплати — и проблема исчезнет. Не заплати — жди. Месяц. Два. Пока фрукты не превратятся в гниль, пока заказчик не найдет другого поставщика, пока долги не вырастут до небес.

— У меня нет лишних, — сказал он.

Горм усмехнулся. Жирная усмешка, полная превосходства.

— Тогда жди. Месяц, может, два. — Он уже смотрел поверх плеча Лиама на следующего в очереди. — Следующий!

Лиам не двинулся с места. Он стоял, глядя на Горма, на его жирные пальцы, на крошки батончика, застрявшие в складках формы, на мерцающий экран, где его рейс горел красным: «ЗАДЕРЖАН».

— Сколько? — спросил он тихо.

Горм снова перевел на него взгляд. Усмешка стала шире.

— Полторы сотни. Как обычно.

Лиам выдохнул. Медленно, с усилием, словно выдавливал из себя последний воздух. Потом полез в карман.

Там было всё, что у него оставалось. Несколько мятых купюр, пара монет — мелочь, на которую можно прожить неделю, если питаться дешевыми лепешками и не платить за воду. Он отсчитал половину. Положил на стол.

— Это всё, что есть.

Горм сгреб деньги, даже не пересчитывая. Короткие пальцы исчезли в кармане формы. Экран мигнул — рейс Лиама стал зеленым.

— Вот и славно, — Горм уже потерял к нему интерес, смотрел на следующего. — Лети, птичка.

Лиам вышел. В коридоре было душно, пахло потом и тоской. Он прислонился к стене, закрыл глаза. В груди кипела злость — на Горма, на Конкордат, на эту проклятую планету, которая высасывала из людей последние соки. Но больше всего — на себя. На то, что не может ничего изменить. На то, что снова заплатил. На то, что выбора не было.

— Эй, парень!

Он открыл глаза. Старик-фермер, тот самый, похожий на корень, ковылял к нему, опираясь на клюку.

— Ты Лиам? Курьер?

Лиам кивнул.

— Держи, — старик сунул ему в руку помятый пакет. — Лепешки. Моя жена печет. Ты тощий как щепка, таких ветром сдует в пустошах.

— Спасибо, — Лиам взял пакет, не зная, что еще сказать.

— Не за что, — старик уже повернулся, чтобы уйти, но остановился. — Ты это... не злись на Горма. Он тоже человек. У него трое детей, жена больная. Он берет взятки, потому что иначе не выжить. Здесь все так.

— Это не делает его правым, — тихо сказал Лиам.

Старик усмехнулся беззубым ртом.

— Правым? Деточка, на Кернеле нет правых. Есть только живые и мертвые. Будь живым. И береги себя.

Он ушел, шаркая подошвами по металлическому полу. Лиам смотрел ему вслед, сжимая в руке теплый пакет с лепешками. Где-то в глубине души шевельнулось что-то теплое — то, что Эльза называла «человечностью». Он спрятал это чувство поглубже, сунул пакет в карман и пошел к своему гравициклу.

Время не ждало. Фрукты ждать не будут.

Эпизод 1.2. Тени в пустоши

Гравицикл Лиама был старым. Настолько старым, что его можно было выставлять в музее — если бы на Кернеле были музеи. Собранный из трёх разбитых машин, он держался только на честном слове, молитвах и бесконечных заплатках, которые Лиам ставил сам, экономя на механиках.

Но он летал. Медленно, с натужным воем двигателя, рывками и подергиваниями, но летал. И сейчас, когда внизу проносились красные пустоши, когда ветер свистел в щелях обшивки, когда солнце слепило глаза сквозь пыльное стекло, Лиам чувствовал нечто, похожее на свободу.

Пустоши тянулись до горизонта. Бескрайние, красные, изрезанные руслами пересохших рек и причудливыми скальными останцами, которые ветер тысячелетиями точил, превращая в каменных великанов. Здесь не было ничего живого — только пыль, песок и ветер. Даже преступники избегали этих мест — слишком далеко от цивилизации, слишком легко заблудиться, слишком просто умереть от жажды или перегрева.

Лиам летел низко, почти касаясь днищем верхушек скал. Экономил топливо. Индикатор на панели показывал, что на обратную дорогу остаётся впритык — если не случится ничего непредвиденного.

Конечно, случилось.

Сначала он увидел дым. Тонкая черная нить на горизонте, тянущаяся к небу. В пустошах дым мог означать только одно — крушение.

Внутренний голос, тот, что помогал ему выживать последние пять лет, заорал: «Не останавливайся! Бандиты! Засада! Здесь всегда так — подбрасывают сигнал бедствия, а потом грабят тех, кто прилетел помочь!»

Лиам сбавил скорость. Завис в воздухе, вглядываясь в горизонт.

Дым был черным — значит, горело топливо. Бандиты не стали бы жечь топливо, оно дорогое. Значит, настоящее крушение.

Внутренний голос не унимался: «Тебе какое дело? Ты не спасатель! У тебя груз, у тебя заказ, у тебя нет времени!»

Но Эльза говорила другое. Эльза, которая подобрала его, младенца, у шлюза космопорта, потому что другие прошли мимо. Эльза, которая учила: «Человек — это не то, что у него в карманах, а то, что он делает, когда никто не видит».

Лиам выругался сквозь зубы и развернул гравицикл к дыму.

Лететь пришлось минут десять. Дым становился всё гуще, чернее, тяжелее. В воздухе запахло горелым металлом и чем-то сладковатым, тошнотворным.

Обломки лежали на дне небольшого каньона. Корабль был небольшим, частным, явно не местным — формы чужие, элегантные, с плавными линиями, которых на Кернеле не видели никогда. Он разбился при посадке — видимо, не справились с управлением, может, задел скалу, может, отказали двигатели. Обломки ещё дымились, из пробоин вырывались языки пламени.

Лиам посадил гравицикл метрах в пятидесяти, подальше на случай взрыва. Выключил двигатель. Тишина обрушилась на него внезапно — только ветер свистит в скалах и редкое потрескивание огня.

Он пошёл к обломкам. Под ногами хрустел песок, перемешанный с мелкими осколками металла. Воздух становился всё тяжелее, всё химичнее. Лиам зажал нос рукавом, но запах всё равно пробивался — горелая проводка, расплавленный пластик, и этот сладковатый, тошнотворный...

Он увидел тело. Мужчина, лет сорока, в странной одежде — не Конкордат, не Вольные, какой-то древний покрой, словно из музея истории. Он лежал на спине, раскинув руки, глядя в небо мёртвыми глазами. Грудь была разорвана — видимо, ударом об панель управления.

Лиам перешагнул через обломки, подошёл ближе. Нагнулся.

Рука мертвеца была сжата в кулак. Что-то зажато в пальцах — пульсирует, светится сквозь кожу слабым голубым светом.

Лиам разжал пальцы. Это заняло время — трупное окоченение уже началось, пальцы не хотели поддаваться. Наконец он справился.

На ладонь выпал камень.

Чёрный, с голубой прожилкой внутри. Прожилка пульсировала — медленно, ритмично, как сердце. Камень был тёплым. Живым.

Лиам коснулся его.

И мир взорвался.

---

Он не мог сказать, сколько это длилось — секунду или вечность. Перед глазами проносились образы, слишком быстрые, чтобы их осознать, но оставляющие глубокий след в сознании.

Звезды. Тысячи звезд, собранных в причудливые узоры.

Корабли. Огромные, нечеловеческой архитектуры, застывшие в пустоте.

И чувство. Бесконечной, вселенской усталости. Одиночества, длящегося миллионы лет. Тоски по дому, которого больше нет.

А потом — тишина. И голос. Шепот, идущий отовсюду и ниоткуда: «Ты пришел... мы ждали...»

Лиам отшатнулся, выронив камень. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, на лбу выступил холодный пот. Он смотрел на камень, лежащий в красной пыли, и не мог пошевелиться.

Что это было? Галлюцинация? Удар по голове? Он потрогал затылок — цел. Вроде.

Из оцепенения его вывел звук. Гул моторов — далекий, но приближающийся. Много моторов.

Лиам поднял голову. На горизонте, со стороны трассы, показались точки — несколько гравициклов, идущих на большой скорости. Бандиты. Они тоже заметили дым.

Он посмотрел на камень. Тот всё ещё пульсировал, всё ещё манил, всё ещё звал.

Времени думать не было.

Лиам схватил камень, сунул в карман. Вскочил, побежал к своему гравициклу. Мотор завелся с третьего раза, чихнул, закашлял — и взревел. Лиам рванул с места, поднимая тучи пыли.

Сзади уже были выстрелы. Бандиты заметили его, открыли огонь. Пули взбивали песок вокруг, одна чиркнула по броне, оставив длинную царапину.

Лиам уходил на пределе скорости, лавируя между скалами. Старый гравицикл выл, трясся, грозился развалиться — но держался. Чудом. Или, может, камень в кармане помогал.

Когда погоня отстала, когда впереди показались огни Кернеля, Лиам позволил себе выдохнуть. Руки всё ещё дрожали, сердце колотилось как бешеное.

Он сунул руку в карман. Камень был там. Тёплый. Пульсирующий.

И в голове, на самой грани слышимости, всё ещё звучал тот шепот: «Ты пришел... мы ждали...»

Эпизод 1.3. Шепот из камня

Мастерская Эльзы находилась на окраине Кернеля, там, где город постепенно переходил в пустоши. Это был старый ангар, переделанный под жилье и ремонтную мастерскую одновременно. Здесь пахло маслом, металлом и стряпней — Эльза умудрялась готовить на допотопной плите, которую сама же и починила лет двадцать назад.

Лиам сидел за столом, крутил в руках камень. Тот уже не пульсировал так ярко, как в пустошах — только слабое, едва заметное мерцание в глубине. Но тепло осталось.

На столе перед ним лежали лепешки — те самые, что дал старик. Лиам отломил кусочек, пожевал, не чувствуя вкуса. В голове всё ещё шумело от пережитого.

Дверь скрипнула. Вошла Эльза.

Ей было за семьдесят, но двигалась она легко, по-молодому. Седая, коротко стриженная, в вечно рабочем комбинезоне, с инструментом, торчащим из кармана. Глаза у неё были добрыми и зоркими — она замечала всё.

— Не спится? — спросила она, садясь напротив.

Лиам молча протянул ей камень.

Эльза взяла его, повертела в руках. Её лицо изменилось. Стало серьёзным, почти испуганным.

— Где взял?

— В пустошах. Корабль разбился. Мертвец держал в руке.

Эльза долго молчала, глядя на камень. Прожилка внутри пульсировала — медленно, успокаивающе.

— Спрячь, — сказала она наконец. — Немедленно. И никому не показывай.

— Почему? — Лиам нахмурился. — Что это?

— Не знаю точно, — Эльза покачала головой. — Но я старая, Лиам. Я видела много. Такие вещи... за ними приходят. Всегда приходят. Не сегодня, так завтра. Не эти, так другие.

— Кто приходит?

— Те, кому это нужно. — Она вернула камень. — Спрячь глубоко. И молчи.

Лиам сжал камень в ладони. Тот пульсировал в такт сердцебиению.

В дверь постучали.

— Эльза, — раздался голос снаружи. — Соседи. Открой.

Эльза переглянулась с Лиамом. В её глазах мелькнула тревога.

— Иду, — крикнула она, вставая. Лиаму шепнула: — Спрячь. Быстро.

Лиам сунул камень в карман, отодвинулся в тень. Эльза пошла к двери.

Щелкнул замок. Дверь открылась.

На пороге стояли не соседи. Трое мужчин в серой, невзрачной одежде, с холодными глазами и руками, опущенными в карманы.

— Эльза Стоун? — спросил тот, что стоял в центре.

— Да, — голос Эльзы был ровным, но Лиам знал её достаточно, чтобы услышать страх. — А вы кто?

— Где мальчик?

— Какой мальчик? — Эльза попятилась. — У меня нет мальчика.

Мужчина шагнул вперёд. За ним — остальные.

— Не лги, старуха. Мы знаем, что он здесь.

Лиам рванул с места. Он не думал — тело сработало быстрее сознания. Прыжок в окно, стекло брызнуло осколками, резкая боль в плече, и вот он уже бежит в темноту, подальше от дома, подальше от опасности.

Сзади — крики. Выстрелы.

Он обернулся на бегу и успел увидеть, как Эльза падает. Медленно, как в замедленной съемке, прижимая руки к груди.

— ЭЛЬЗА!

Он рванул назад, но его сбил с ног взрыв — граната, брошенная кем-то из нападавших. Мастерская вспыхнула, как факел.

Лиам лежал в пыли, смотрел на огонь, и не мог пошевелиться. В голове было пусто. В груди — тоже пусто.

Кто-то схватил его за шиворот, потащил.

— Уходим! — рявкнул голос. — Быстро!

Его швырнули в какой-то гравицикл. Мотор взревел. Они рванули в пустоши.

Лиам лежал на дне, смотрел в ночное небо, где горели звёзды, и не чувствовал ничего. Только камень в кармане пульсировал, пульсировал, пульсировал — как второе сердце. Как напоминание.

«Ты пришел...»

— Я вернусь, — прошептал он в темноту. — Я вернусь за вами, ублюдки.

И звёзды над ним, казалось, мигнули в ответ.

---

Он очнулся от того, что гравицикл тряхнуло. Поднял голову — вокруг была только пустошь, красная в свете двух лун. Нападавших не было. Они бросили его — посчитали мёртвым? Или просто не нужен был живым?

Лиам сел, ощупал себя. Цел. Жив. Только плечо болит — порезался стеклом, когда прыгал в окно.

Эльза.

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло её лицо в последний момент — удивлённое, испуганное, и капли крови на комбинезоне.

— Прости, — прошептал он. — Прости меня.

Камень в кармане пульсировал теплом — ровно, успокаивающе. Лиам достал его. Тот мерцал голубым, и в глубине этой голубизны ему почудилось лицо. Женское. Молодое. С огромными глазами, полными печали.

— Ты кто? — спросил он вслух.

Камень мигнул ярче. И в голове, на самой грани слышимости, раздался голос:

«Я... не знаю. Но я здесь. С тобой».

Лиам вздрогнул. Отшатнулся. Но камень не выпустил.

— Ты... ты говоришь?

«Я учусь. Ты первый, кто слышит».

— Что ты такое?

Пауза. Потом — тихо, почти виновато:

«Я не знаю. Я помню только... свет. И голос, который сказал: «Иди. Найди. Пойми». А потом — ты».

Лиам смотрел на камень, на пульсирующую голубизну, на лицо, которое то появлялось, то исчезало в глубине.

— Эльза говорила, такие вещи приносят беду.

«Прости... я не хотела».

И в этом голосе было столько боли, столько искреннего сожаления, что Лиам вдруг понял: она не враг. Она такая же жертва, как и он.

— Как тебя зовут?

«У меня нет имени. Только... цифры. Ноль-один-семь-четыре. Но это не имя».

— Тогда я буду звать тебя... Зера. Это значит «рассвет» на старом языке. Моя мать... Эльза говорила, что я родился на рассвете.

Тишина. Потом — шепот, полный благодарности:

«Зера... мне нравится. Спасибо, Лиам».

Он улыбнулся. Впервые за эту ночь. Сквозь боль, сквозь потерю, сквозь страх перед будущим.

— Ну что, Зера, — сказал он, глядя на звезды. — Куда теперь?

Камень пульсировал в такт его сердцу.

«К свету. Там, где нас ждут».

Лиам поднялся, отряхнул пыль с одежды, посмотрел в сторону Кернеля, где всё ещё полыхало зарево пожара.

— Я вернусь, Эльза, — пообещал он. — Я вернусь.

И его гравицикл, старый, разбитый, но ещё живой, рванул в ночь — туда, где за горизонтом ждали новые звёзды.

ГЛАВА 2. ХРУСТАЛЬНЫЙ ТРОН

Времядействия: День 2, 6:30 местного временистанции «Колыбель»

Станция«Колыбель» не спала никогда.

Онавращалась в безмолвии, как исполинскоеколесо, вплетённое в черноту космоса,— колесо, которое кто-то пустил в ходна заре галактической эры и забылостановить. Несколько тысяч километровв диаметре отделяли её внешний обод отоси, а окружность кольца тянулась надесятки тысяч километров — металла,стекла и упрямства человеческого рода,отказавшегося верить, что где-то естьпредел, который нельзя преодолеть. Отодного конца этого гигантского кольцадо другого можно было добиратьсянеделями, сменяя транспорт, делаяпересадки, теряя время, которое здесьценилось не больше, чем пыль под ногами,— и на станции жили люди, которыепроделывали этот путь каждое утро, спешас нижних уровней на верхние, из доков вадминистративные сектора, из тьмы ксвету.

Еёкольцо, облицованное бронестеклом иметаллокерамикой, сверкало тысячамиогней, рассыпанных по поверхности, какблестки на траурном покрывале. Жилыесектора горели теплым желтым — тамзажигались лампы в спальнях, тампросыпались дети, там начинался новыйдень, похожий на вчерашний, как близнец,и такой же безликий. Доки светилисьбелым — холодным, деловым, безжалостнымсветом прожекторов, под которым грузчикиперетаскивали контейнеры, механикикопались в двигателях, пилоты заполнялиполетные листы. Промышленные зоныпульсировали оранжевым — это плавилисьруды, это лился металл, это дышала огнемсталь, из которой завтра построят новыекорабли. Парки, разбросанные по кольцу,как заплаты на старой одежде, светилисьзеленым — мягким, успокаивающим,искусственным, но таким желанным в этойбездне, где настоящего зеленого не былоуже много поколений.

Всёэто вращалось, создавая иллюзиюгравитации, иллюзию верха и низа, иллюзиютого, что люди здесь не просто выживают,зацепившись за металлический обод, какальпинисты за скальный выступ, а живут.Живут настоящей жизнью, с её радостямии печалями, с её утроми вечером, с её надеждами,которые каждый день разбиваются охолодную реальность космоса, и каждоеутро рождаются заново — из упрямства,из привычки, из того неистребимого, чтоназывают человеческим духом.

Вцентральной сфере, парящей в самомсердце кольца, как драгоценный каменьв оправе — как глаз, который смотрит навсё, что происходит в его владениях, иничего не упускает, — находился ЗалСовета. Сфера была прозрачной, эти стеныиз бронестекла, эти переходы, похожиена паучьи нити, соединяющие её с кольцом.Издали казалось, что кто-то запустил вкосмос огромный мыльный пузырь, и онзастыл на месте, не желая лопаться, —такой же хрупкий, такой же невозможный,такой же прекрасный. Внутри — власть.Снаружи — все остальные.

Воздухна станции был стерильным, но неживым.Системы рециркуляции гнали его потрубам, очищали, насыщали кислородом,возвращали обратно — и так без конца,без остановки, без надежды на то, чтокогда-нибудь в эти коридоры ворветсянастоящий ветер, несущий запах цветущейземли. Здесь пахло озоном — егопередозировка вызывала сухость в горлеи першение, — и этой особенной чистотой,той, что бывает только там, где людипотратили миллиарды на то, чтобы забыть,чем пахнет настоящая жизнь. Где нетместа пыли, потому что пыль — это память,а память здесь не нужна. Где нет местазапаху дождя, потому что дождь напоминаето планетах, которые погибли. Где воздухпрозрачен и пуст, как глаза людей, слишкомдолго смотревших в бездну. И всё жедышать здесь было легко — воздух выверендо последней молекулы, до последнегопроцента влажности, до идеальнойтемпературы, — но в этой лёгкости былапустота, как в словах, произнесённыхбез чувства.

Наверхних уровнях кольца, там, где запрозрачными стенами плескаласьискусственная синева неба — проекция,конечно, но дорогая, почти неотличимаяот настоящей, — включался рассеянныйутренний свет. Свет этот был мягким,золотистым, он проникал сквозь бронестекло,ложился на полы коридоров, делая ихтеплыми, почти живыми. Облака в этойпроекции двигались — медленно, лениво,как в летний день на давно умершей Земле.Птицы, тоже искусственные, но с записяминастоящих, земных голосов, сделаннымиеще до того, как планета умолкла навсегда,начинали свой утренний концерт. Их пениебыло тонким, печальным, невозможным вэтой бездне — и оттого еще болеепронзительным. Оно разносилось покоридорам, залетало в каюты, касалосьспящих лиц, напоминало о том, чего большенет и не будет никогда.

КаютаАдмирала Карины Веласкес находиласьна втором ярусе верхнего кольца, всекторе высшего командования. Сюда недоносился шум доков, не доносились крикис рынков, не доносилась та суета, чтонаполняла нижние уровни жизнью — шумной,грязной, но все же жизнью. Здесь былатолько тишина. Тишина, нарушаемая мернымгулом систем жизнеобеспечения — дыханиемсамой станции, ее пульсом, ее вечным,неутомимым сердцебиением. Аза иллюминатором горели звёзды. Тихие,далёкие, равнодушные. Они не спрашивали,как прошел день. Они не интересовались,сколько кораблей потеряно в секторесемь и удалось ли спасти экипаж. Онипросто горели — миллиарды лет до неёи, возможно, миллиарды после, — но ихсвет, долетевший сквозь невообразимыерасстояния, не мог согреть даже ладонь,прижавшуюся к бронестеклу.

Каютабыла небольшой — четыре шага вдоль,пять поперек. Этого пространства хватало,чтобы уместить всё необходимое и неоставить места для лишнего. Металлическиестены, выкрашенные в светло-серый,отливали матовым серебром в светеутренних ламп. На них не было ни единогопятна, ни единой царапины — их полироваликаждую неделю дроны, запрограммированныена абсолютную чистоту. Пол, сделанныйиз того же материала, что и стены, былидеально гладким, без стыков и швов, —казалось, что каюта вырезана из цельногокуска металла, выплавленного в космосе,где гравитация не мешает металлурастекаться идеально ровными слоями.Потолок светился ровным белым светом,безжалостным, как правда, — светом,который не оставлял теней, не давалукрытия темноте, не позволял спрятатьсядаже от самого себя.

Улевой стены стояла койка. Узкая, военная,с жестким матрацем, который помнилтысячи бессонных ночей. Простыни былизастелены идеально — угол к углу, складкак складке, без единой морщинки, безединого изъяна. Подушка, плоская, какблин, лежала строго посередине, и на нейне было следов головы — Карина спалатак, чтобы не сминать постель, чтобывсегда быть готовой вскочить по тревоге,чтобы не дать себе слабость расслабитьсядаже во сне. Одеяло, заправленное подматрас с армейской педантичностью, нешевелилось, не сбивалось, не напоминалоо том, что здесь кто-то лежал. На койкене сидели — на ней только спали. И то,когда было время.

Управой стены — письменный стол. Тожеметаллический, тоже серый, привинченныйк полу намертво. Его поверхность былапуста — ни бумаг, ни терминалов, ни чашкис недопитым кофе. Только голографическийтерминал, выключенный, темный, с потухшимэкраном, который смотрел в потолок однимглазом, как спящий зверь. Рядом стерминалом стояла старая фотография врамке из настоящего дерева — редкость,которую Карина хранила, как реликвию.Дерево было темным, с прожилками, смелкими трещинами на полированнойповерхности, и пахло — едва уловимо, ноощутимо — чем-то давно забытым, чем-тоземным.

Нафотографии была девочка лет десяти.Карие глаза, большие, чуть навыкате,смотрели прямо в объектив, и в них былостолько жизни, столько радости, столькосвета, что казалось — этот свет вот-вотвыплеснется за пределы снимка, зальеткаюту, прогонит серость со стен. Волосыдевочки, темные, густые, развевались —ветер, который дул в тот день, былнастоящим, живым, он прилетел откуда-тоиздалека, может быть, с терраформированныхравнин, может быть, из вентиляционныхшахт, создающих движение воздуха впарке, — но на снимке он казался ветромсамой жизни, свободным и непредсказуемым.Она смеялась, запрокинув голову, и наее носу, чуть курносом, смешном, детском,были рассыпаны веснушки. Лара. Это былаЛара. Единственное, что осталось оттого, кем Карина была до того, как сталаАдмиралом.