ГДЕ-ТО ТАМ, ЗА ГОРАМИ (горы, лошади, поезда, тапочки и ангелы)

Глава 1 «В путь! Ангел мой, иди со мной…»

(с восемью лирическими отступлениями)

То, что потом превратилось в необыкновенное и захватывающее приключение, началось в Москве в начале июля 1978 года. Я, моя первая жена Нинка Макарова и все мои друзья были в то время студентами разных московских ВУЗов и только что сдали летнюю сессию. Гнетущее нервное экзаменационное напряжение было сброшено, и мы, выдохнув с облегчением, устремили свои ищущие взоры в ближайшее будущее с важным и насущным вопросом: как провести положенные студентам вожделенные каникулы так, чтобы не было мучительно больно за упущенное ценнейшее время долгожданного лета.

Компания у нас была небольшая, но сплочённая, и народ весь проверенный в деле. А дела, в основном, сводились к весёлым сумасбродствам, безостановочным танцам под громкую рок-музыку на квартирных вечеринках, энергию для которых нам добавляли горячительные напитки всех степеней крепости, ну и, конечно, добрая закуска, если повезёт. Закуска всегда заканчивалась первой. А главное — нас переполняло бесконечное желание всё попробовать, всё увидеть, услышать, понюхать и пощупать. Ну, вы понимаете. В общем, сообразно возрасту, которому присуща бездумная открытость для всего нового, главным образом для новых впечатлений и новых любовных переживаний.

Я уже теперь и не вспомню, кому из нас пришла в голову оригинальная идея поехать тем летом для разнообразия не в любимый и уже ставший родным с его неповторимым кавказским колоритом городок Гудауту на солнечном побережье Абхазии, как обычно, а куда-нибудь ещё. Открыть новые места, расширить кругозор, познакомиться с многообразием красот родных краёв, увидеть новые пейзажи, так сказать.

Про зарубежные красоты тогда даже и не задумывались! Какое там, и в голову не приходило! Жили-то за «железным занавесом». Правда, жили не тужили, а зарубежье казалось неким раем, потусторонним миром, который существует сам по себе, а мы сами по себе. Там дешёвые фирменные джинсы, там слушают ту музыку, которую хотят, смотрят фильмы с обнажёнными телами и собираются на рок-фестиваль в Вудстоке. Рай! Но на другой планете. Это уже много лет спустя у молодёжи вошло в норму кататься на отдых в разные жаркие и экзотические страны на моря и океаны.

А тогда при нашем советском «невыпускном» режиме о таком даже и помыслить было невозможно! Да и не нужно. В то время мы жили в огромной стране, в которой можно было найти всё, что душе угодно, любой климат — от приполярного до субтропиков, любой тип водоёма — от пруда, реки, озера до моря, хочешь тёплого, хочешь холодного, и даже до океана. Любой пейзаж — степной, лесной, горный и даже лунный. Наши кинематографисты это хорошо знали, у нас, никуда не выезжая (хотя, конечно, им очень хотелось!), можно было снять панораму любой страны мира и любого континента!

В общем, для новых впечатлений — все возможности. Катайся — не хочу! Да и проезд из края в край нашей бескрайней страны был вполне по карману любому. И мы, студенты, тоже катались. Собирались и ехали. Были бы только билеты. Но ездили в основном в проверенные места, главным образом — курортные, как они тогда назывались. Вот — родимая Абхазия, Краснодарский край, ну Крым, может быть, ещё Прибалтика. Но с Прибалтикой у меня как-то не сложилось.

В августе 1975-го года мой сосед по дому и приятель с горшка Сашка Вигдоров вытащил меня в Пярну, это в Эстонии, если кто-то забыл. Он заявил: «В прошлом году ездили в Гудауту, на Юг, на Чёрное море, давай в этом поедем на Север, на Балтийское море! Для баланса и сравнения». Резонно. Ну, я и согласился. Так я там проклял всё – море холоднющее, люди на пляже под солнцем в шезлонгах в свитерах загорают, а какой-то тощий пожилой псих плавал в футболке и с градусником в руках. Да и не поплаваешь особенно – идёшь, идёшь по этой мутной холодной водичке, и всё по колено. Уже и купаться расхотелось. Да, честно говоря, не очень-то и хотелось по такой погоде и в такой студёной воде. Одно название – море! Так уж, из принципа – ну как быть у моря и не искупаться? Нонсенс какой-то!

Ну побежал. Бегу, бегу вприпрыжку от берега в сторону горизонта, вскидываю ноги повыше над мелкой мутной рябью, как петух на жаровне, чтобы бежать побыстрее, думаю: сейчас как занырну, наконец! Но нет – всё по колено. Берег всё дальше, горизонт всё ближе, а воды всё по колено и по колено. Запал уже весь вышел, купаться охота прошла, послал всё к черту, присел в воду пару раз, обмакнулся до пояса, намочил плавки и тем же манером – бегом, обратно на берег согреваться. Но галочку поставил – в Балтийском море купался! Вот тебе и море, вот она твоя Прибалтика!

И что тут вообще делать? Ни тебе остренького харчо, ни шашлыка под красное вино, ни загорелых девочек, одни клятые пышные сладкие булки на каждом углу да «пиима бары»! То бишь молочные бары, в которых тусовались еврейские бабушки со своими кругленькими ухарчованными внучатами. Но, правда, были там ещё и рестораны, да какие – улёт! По сравнению с тогдашними московскими, в которые ещё и не попадёшь никогда, просто фантастика, прямо – Европа! Ну, по крайней мере в нашем тогдашнем представлении: вкусно, культурно, официант тебе, студентишке, стул пододвигает, и всё баснословно дёшево! Мы вчетвером там вечером наедались и напивались на шесть-семь рублей! Правда, и там столик приходилось заказывать днём по дороге на море. На «море»! Ха!

А в Москве в кафе «Валдай» на Калининском проспекте (теперь Новоарбатском) один коктейль «шампань-коблер» стоил рубль двадцать! Да туда ещё пойди попади. Правда, мы знали способ проникнуть во всегда под завязку забитый народом «Валдай». Дело в том, что на втором этаже, где находилось кафе, было не только само кафе, но и огромный балкон перед ним, с которого, собственно, и был вход в кафе, и этот балкон был отдан под бар. Там стояли четыре маленьких столика и тянулась вдоль стены длинная барная стойка, а всё остальное пространство этого громадного балкона над фойе первого этажа и гардеробом было свободной площадкой, где толпились и пританцовывали посетители бара с напитками в руках. И сколько туда людей помещалось, никто не знал. Да сколько влезет!

Не знал этого и строгий швейцар, страж входа в заведение с улицы, об всегда закрытые стеклянные двери которого безнадежно билась волна желающих провести вечер в «кабаке». Поэтому достаточно было протолкаться сквозь плотную толпу к дверям и проорать сквозь стекло швейцару, что идёшь в бар, а не в кафе, и двери перед тобой приоткрывались и впускали внутрь, в шум и прокуренную духоту обширного фойе. Раздевшись в гардеробе, мы поднимались по широкой мраморной лестнице мимо стеклянной пристройки администратора, притулившейся тут же сбоку на паркете балкона над вторым верхним маршем лестницы, и протирались сквозь толпу к барной стойке за напитком – «шампань-коблером», коктейлем, главным ингредиентом в котором было шампанское.

Там, на балконе, всегда гремела музыка и было полно молодежи. А из двухстворчатых дверей зала кафе вместе с рёвом оркестра и клубами табачного дыма время от времени выкатывались изрядно разгорячённые спиртным и танцами гости, которые следовали в гардероб или в туалет, расположенный на первом этаже прямо напротив схода с лестницы, и для этого им надо было пересечь площадку балкона и спуститься вниз. Как я уже говорил, лестница была шириной метра в три и спускалась от балкона двумя маршами, этакой буквой «Г» — прямо вниз и направо. Марши шли вдоль стен просторного фойе первого этажа, пол которого был выложен светлыми мраморными плитами. В общем, если упасть с этой лестницы вниз на пол фойе, то голову разобьешь вдребезги и шею сломаешь наверняка.

И вот как-то раз топчемся мы с Сашкой под грохот какой-то заводной мелодии на этом балконе, тянем через соломинку свои коктейли из высоких бокалов и видим, как из двери кафе вываливается изрядно налитой гость – мужик лет сорока в белой рубашке без пиджака, и весьма нетвёрдой походкой этаким широким зигзагом, расталкивая плечами танцующих, пытается пересечь балкон и пробиться к лестнице, чтобы спуститься к туалету. Видно, время пришло, пузырь, что называется, позвал. И вот добирается он до этой широкой лестницы, делает по ней пару шагов вниз, спотыкаясь, поскальзываясь и путаясь в собственных ногах, преодолевает две ступеньки и теряет равновесие.

Его швыряет вправо боком на широкие перила, но перила не в состоянии остановить инерцию, и верхняя половина его тела продолжает движение дальше за перила и начинает перевешивать оставшиеся на ступенях ноги, которые отрываются от лестницы и, описывая дугу, широко раскрытыми ножницами поднимаются вверх, и мужичок, опираясь на перила тазобедренным суставом, прямой и негнущийся, как вырезанная из картона фигура, медленно продолжая чертить высоко в воздухе своими вытянутыми ногами-ножницами широкую окружность, всё больше перевешивается через перила, и становится ясно, что сейчас он рухнет башкой вниз на мрамор фойе.

Мы с Сашкой замерли со своими соломинками во рту, понимая, что успеть сделать что-то уже невозможно. И в это мгновение из стеклянной пристройки, расположившейся на балконе как раз с другой стороны широкого лестничного марша напротив перил, и откуда, судя по всему, сквозь стеклянную стенку было отлично видно всё, что происходит на балконе и на лестнице, буквально вихрем вылетает плотная немолодая женщина, то ли администратор, то ли бухгалтер, у которой в этом стеклянном кабинете, очевидно, было рабочее место. Она мигом прыгает на ступени лестницы и успевает схватить в воздухе плывущую вверх ногу, которая была уже фактически в вертикальном положении, так что было непонятно, что же ещё удерживает падающего, и резко с силой дергает эту ногу вниз, прекращая её фатальное движение по окружности и запуская это движение в обратную сторону.

Ноги гостя оказываются снова на лестнице, а голова, которая уже была за перилами над фойе почти на уровне покинутых им ступеней, возвращается в своё нормальное положение наверху конструкции, называемой человеческим телом. Гость, не произнеся ни слова и даже не взглянув на свою спасительницу, продолжает неверный, шатающийся спуск по лестнице, хватаясь руками за широкие, отполированные деревянные перила. Он, судя по всему, даже и не успел понять, что с ним случилось и чем всё могло бы кончиться. Залитое алкоголем сознание не успело это ни отметить, ни осознать, а его спасительница так же молча и спокойно вернулась в свой стеклянный домик. Похоже, для неё это привычная, повседневная рутина — ловить гостей за ноги и спасать им жизнь. Благородная миссия, за которую, думаю, ей едва ли доплачивали. Вот так ангел-хранитель этого пропойцы руками простой женщины-бухгалтера спас своего подзащитного от верной гибели, а он, подзащитный, этого даже не понял и уж, конечно, не запомнил.

Да, так вот, возвращаясь к прелестям Прибалтики, Сашка мне: смотри, мол, красота какая, сосны торчат прямо из морского песка, всюду клумбочки-цветочки, городок чистенький, дорожки в парке выметены, домики аккуратные, люди спокойные, доброжелательные, даже когда трезвые, как ни странно, при том, что застеклённые павильончики-рюмочные, такие симпатичные и привлекательные, стоят на каждом шагу под соснами в парке, пустые, прибранные. А в них под изогнутым идеально вымытым прозрачным стеклом буфетной витрины – бутербродики на два укуса: тамошний ароматный чёрный хлеб, немного масла, а на масле распласталась вычищенная балтийская килечка с чёрной спинкой и серебристыми бочками, поверх которой нетолстый белый с желтым срез крутого яйца, и венчает это произведение кулинарного искусства мелко нарубленный зелёный лучок.

Ну да, конечно, был ещё и наш любимый огромный ресторан «Раннахооне» (не уверен, что правильно воспроизвёл необходимое количество гласных в названии), который строили ещё шведы до войны, с широкими галереями по внутреннему периметру здания на уровне второго этажа, на которых, как и в просторном зале под ними, тоже активно поглощали лангеты и заливной язычок под водочку и громогласный оркестр электроинструментов страждущие совграждане. И стояла эта махина с панорамным остеклением прямо на берегу моря, как океанский лайнер, сверкая огнями, над светлым тонким песком широкого пляжа, и с его балкона, куда гости выходили покурить, открывался чарующий вид на ленивый ночной прибой…

А мы такие гривастые, Сашка в потертых джинсах, я в полосатых, как матрас, штанах с клёшем от задницы, приталенном кожаном пиджачке с широченными лацканами и сабо на высокой платформе, отжигаем под аббовскую «Ватерлоо»! Москвичи-хиппари!

Да, конечно, была во всём этом своя прелесть, но нам-то по девятнадцать лет, нам жару подавай несусветную, вино рекой, танцы в шлёпанцах, а чаще без них, на асфальте под «шизгару» заезжей бит-группы из Ростова на танцплощадке жарким душным южным вечером. Нам ночные купания голышом давай, нам давай непринуждённые знакомства с вновь прибывшими девочками, которых на пляже определяли по степени незагорелости, так называемыми «белыми спинками»! Кстати, Сашка в Гудауте даже вечером выходил в город на ужин и следующую за ним вечернюю охоту с пляжной сумкой, которая раскладывалась в мягкий поролоновый лежачок. На всякий случай! И, в общем, бывало, доводилось ему им пользоваться в темноте на неудобном каменистом пляже или на жёсткой рыжей пыльной траве в парковых зарослях.

Но всё это там, далеко на юге, а тут погода — не пойми чего, меняется каждые два часа, то солнце, то облака, то ветер налетит, то дождь пойдет! Да и какая тут «охота»? Прямо скажем — никакой! С тех пор я зарёкся ездить на Балтийское море, хотя вот на Тракайских озерах в Литве потом бывал неоднократно и полюбил эти места и не без причины, и не только за их красоту, уют и удивительное спокойствие! Но это уже гораздо позже, и это совсем другая история.

Итак, возвращаясь к главной теме и к нашей компании, выбирающей вариант отдыха, решили мы в этот раз рвануть в какое-нибудь новое местечко, расширить кругозор, так сказать. Вот так мы всей компанией и оказались в турагентстве на Петроверигском переулке. А компания была такая: мой одноклассник Рома Лунгин, его приятель по институту — плечистый, коренастый и слегка кривоногий Мишка Трипунов со своей женой — миниатюрной Ольгой Василенко, обладательницей умных серых глаз и аристократических манер, пожелавшей почему-то после свадьбы оставить свою родовую девичью фамилию, и ваш покорный слуга с уже упомянутой первой женой Нинкой Макаровой, высокой видной блондинкой, крупной и широкой в кости. Природа одарила её весьма привлекательной внешностью, симпатичным личиком и богатыми формами, но без излишеств, в том числе и без лишнего веса. В то время, о котором я повествую, она тоже была студенткой, но, в отличие от нас, технарей, студенткой медицинского института. Так вот, в связи с планированием нашего отдыха следует упомянуть, что у Ромки Лунгина на август этого года была назначена церемония бракосочетания с нашей же бывшей одноклассницей Анютой, и, по идее, нам надо было выбрать даты поездки так, чтобы он успел вернуться к свадьбе. Да и мы все тоже уже были приглашены на это торжество, которое, по-хорошему, бывает раз в жизни, как известно.

Выбор вариантов организованного отдыха в турагентстве оказался весьма небогат, разумеется, и вообще чудо, что хоть что-то было. Времена-то какие! Да ещё разгар лета. Из предлагавшегося нам глянулась путёвка на турбазу в город Теберда Карачаево-Черкесской АО. На две недели. Программа: проживание на турбазе на окраине городка и выезд в горы в поход верхом на лошадках на неделю по кольцевому маршруту. В остальное время — экскурсии по местным достопримечательностям: озёрам, водопадам и прочим красотам, тренировки в верховой езде, спорт, танцы, шашлык. Кормёжка от турбазы, выпивка своя. Туристская экипировка, палатки, спальные мешки, сёдла тоже от базы. По деньгам получалось вполне приемлемо, турбаза не санаторий, бытовые условия самые простые, к тому же у нас, студентов-дневников, не было причин рассчитывать на месткомовские путёвки и льготы.

Итак, турпутёвки были куплены, и мы устремились в железнодорожную кассу за билетами на поезд до Невинномысска, а от Невинномысска до Теберды надо было ещё ехать на автобусе. Нам повезло — удалось взять билеты в одно купе для семейных и одно место в соседнем купе для Лунгина. Просто чудо — летом в южном направлении есть билеты, да ещё и купейные места! Надо заметить, что билеты тогда, по деньгам, были намного доступнее, чем теперь. Место в купе обошлось нам в двенадцать рублей, что равнялось примерно стоимости трёх бутылок водки или десятой части зарплаты инженера. А стипендия, которую платили всем студентам, закончившим семестр без «хвостов», составляла сорок рублей. Это так, для справки. Довольные таким небывалым везеньем, мы этот успех закрепили радостным распитием пары бутылочек вина на лавочке на Чистопрудном бульваре, тогда это ещё не запрещалось законом, и разошлись по домам, чтобы начать вдумчивую подготовку к отъезду.

И вот, буквально за два дня до отъезда, когда уже всё фактически было готово, вдруг к нам в гости заваливается мой добрый друг из институтской группы Славик Маркаров с четырьмя бутылками пива, которые он схватил по случаю (только завезли!) в близлежащем продовольственном магазине на углу Даева переулка. Мы тогда с Нинкой занимали одну просторную комнату с эркером в коммунальной квартире сталинского дома, а в двух других жила семья работника ЖЭКа – он сам, жена и дочка пяти лет. К ним один звонок во входную дверь, к нам – два.

Их режим и образ жизни кардинально отличались от нашего: они начинали утро с плотного горячего завтрака на общей кухне, сопровождаемого громким звоном эмалированных мисок и перекрикиваниями через коридор под бодрые звуки гимна Советского Союза, которыми настенный трехпрограммный репродуктор громогласно оповещал страну, что уже шесть часов утра и пора идти к станкам. И уже в девять вечера они, соответственно, отходили ко сну, примерно в то время, когда у нас только начинался ужин и сбор гостей, которые расходились, как правило, далеко за полночь, под звуки какой-нибудь пластинки «Дип Пёрпл» или «Пинк Флойд». Соседи были недовольны раздражающими их нашими вечерним шумом и активностью, равно как и мы их утренней. О чем обе стороны вялотекущего культурно-классового конфликта не забывали время от времени друг другу сообщать.

Каждый вечер, отправляясь спать, я заходил на кухню и выдергивал из розетки вилку висевшего на стене радиорепродуктора, в надежде хотя бы одно утро начать без прослушивания гимна, но тщетно – ровно в шесть утра вилка оказывалась вставленной обратно в розетку, и квартира оглашалась торжественным: «Союз нерушимый…». Так и жили – они терпели нас, а мы их. А что поделаешь?

Но некоторые привычки соседей нас весьма забавляли. Очевидно, ностальгируя по оставленной деревне, они любили иногда в выходной устроить посиделки типа «у нас на завалинке». Забирались с ногами и баяном на диван, перед диваном на полу расстилали газеты, ставили между собой тазик семечек и лузгали их, сплёвывая шелуху на газеты, время от времени делая музыкальные частушечные паузы под баян, на котором сосед, надо отдать ему должное, играл весьма лихо. По крайней мере, частушечный и «Ромашки спрятались…» репертуар ему удавался. Просить его сыграть что-нибудь из «Пинк Флойд» даже не приходило в голову почему-то.

Квартира, кстати, была довольно большой, с хорошей планировкой, с широким и длинным коридором, куда выходили двери жилых комнат. А в его дальнем от входа конце размещались друг напротив друга двери просторной ванной и огромной по тем временам кухни, площадью метров двадцать, с окном, выходившим на балкон, который примыкал к нашему эркеру. Окно было широким, трёхстворчатым, с очень низким подоконником, буквально на уровне колена. Оно было настолько широким и настолько низким, что соседи пользовались им, чтобы вылезать на наш балкон из кухни, для складирования там своих припасов. Это было до того, как мы заехали в нашу комнату и обжили свой балкон.

Прямо в кухонной стене у раковины заботливым архитектором был предусмотрен тяжелый ковш мусоропровода, что, конечно, было удобно с точки зрения оперативного избавления от мусора, но, к сожалению, такое удобство имело и другую, мало приглядную сторону. Из этого ковша, поднимаясь по трубе мусоропровода из камеры в цоколе, куда сваливались отходы кухонной жизнедеятельности всех шести этажей дома, вылезали огромные черные тараканы, величиной с большой палец руки, и нахально расползались по кухне и коридору.

Для своих вылазок они выбирали, как правило, тёмное время суток. И, выходя ночью из комнаты в неосвещённый коридор, надо было быть готовым к тому, что под ноги будут попадаться и с громким хрустом лопаться раздавленные хитиновые спины этих мерзких здоровенных нечистоплотных жуков. А стоило зажечь свет, как они, шурша лапками, начинали быстро разбегаться во все стороны, стараясь забиться в какую-нибудь укромную щель под плинтусом или холодильником. Особенно они, мучимые жаждой, любили экскурсии в нашу просторную ванную, где метались в ванне, соскальзывая с её гладких эмалированных бортов, когда их поливали кипятком из душа.

Сосед наш был мужичком рослым, крупным и крепким. Под стать ему была и его дочурка – не по своим пяти годам крупная и тяжелая. Когда она пробегала по коридору мимо нашей двери, казалось, что по паркету с топотом проносится пара бизонов, сотрясая пол и заставляя бокалы в маленьком серванте опасно танцевать и нервно звякать. А если учесть, что передвигалась девочка только бегом, что, в общем, присуще детям её возраста, до краёв наполненным энергией, и моталась она туда-сюда непрерывно по коридору от своих комнат до кухни, ванны или туалета и обратно, и всё мимо нашей двери, то можно себе представить, как способно накопиться мрачное раздражение, особенно когда ты сидишь и пытаешься сосредоточиться на люто ненавидимом тобой бессмысленно раскрытом толстом «кирпиче» матанализа с его чёртовым дифференциальным исчислением, экзамен по которому предстоит сдавать через пару дней.

Доходило до того, что я просто искренне посылал проклятия в адрес этого, в сущности, совершенно безвинного восторженного существа, мотавшегося мимо моей двери, просто не справлявшегося с переполнявшей её радостью и силой жизни. Я даже пожелал, чтобы она зацепилась на бегу за ножку выставленного давным-давно в коридор за дверь старого торшера без абажура и грохнулась бы уже наконец! И вдруг… Вы не поверите, не успел я отправить своё горячее пожелание к небесам, как услышал за дверью деревянный звук потревоженного торшера, прервавший приблизившийся топот в его высшей точке слышимости у моей двери, и следом грохот падающего на паркет после короткого полёта грузного тела. Секундная пауза, тишина и затем нарастающий громкий рёв, обычно сопровождающий падение ребенка!

Я вдруг мгновенно испытал такую вспышку злорадного торжества, что мне стало даже стыдно. «Это же ребенок!» — воскликнул я мысленно, укоряя себя за неуместную бесчеловечную эмоцию, но приятное злорадное чувство удовлетворения не покидало меня. А потом я уже задумался: ну вот что это — мой «чёрный» глаз, восстановление вселенского баланса справедливости или работа заботливого ангела-хранителя, выполнявшего моё горячее пожелание? А может быть, это был не ангел, а как раз наоборот? Да…

И вот в эту нашу коммунальную квартиру, нашу уютную светлую комнату с эркером и длинным балконом заскочил в гости Славик, весь такой озабоченный вопросом: как провести оставшуюся после сессии часть лета? Тогда завалиться в гости к друзьям без звонка, предупреждения и приглашения было в порядке вещей, и никого это не напрягало, даже наоборот, мы всегда были рады компании и спонтанным посиделкам.

Кстати, с нашим первым знакомством со Славиком тоже связана одна любопытная история. Я перешел с вечернего на дневное отделение института и появился в новой группе одновременно со Славиком, который как раз вышел из академического отпуска. Славик был добрым, открытым, приветливым, веселым, симпатичным парнем, с густой черной шевелюрой, чем-то похожим на «битла» Пола Маккартни и актера Донатаса Баниониса одновременно, в их молодые годы. В тот же первый учебный день сентября в нашу группу влилась ещё одна новая девушка, весьма привлекательная, высокая, стройная, с отличной фигурой и длинными ногами, мастер чего-то там в бальных танцах – Елена.