- -
- 100%
- +
Вдруг она открыла глаза и резко встала из кресла. Затем протиснулась между моими коленями и столиком, мягко взяв меня прохладными от стакана ладонями за шею, и наклонилась, обдав смесью ароматов духов, сигарет и алкоголя. Коснулась тёплыми губами моего уха и обожгла его шёпотом: «Всё хорошо, я в ванную», и, качнувшись, исчезла за занавеской из широких плотных разноцветных пластиковых полос, заменявших дверь в ванную. Зашелестел душ.
Сердце колотилось у меня в горле, голове и всюду, где только можно. Дрожащими руками я взял бокал и допил его до дна. Меня всего трясло от предвкушения и волнения. Двадцать пять лет, двадцать пять лет! Боже мой! Не грохнуться бы в обморок! Но как она хороша, и как желанна... Она вышла из ванной босиком в белом махровом халатике. Я встал и вышагнул навстречу из-за журнального столика.
Я взял её за плечи, почувствовав под ладонями соскальзывающую махровую ткань, мягко притянул к себе и, почти теряя сознание, уткнулся губами в её тёплую шею под ухом. И тут же утонул в головокружительном запахе её духов и тонком аромате шёлковой кожи. В этот миг я явственно ощутил, как меня закрутил временной вихрь и закинул на двадцать пять лет назад. Это было какое-то волшебство, магия, я вдруг совершенно реально почувствовал себя шестнадцатилетним подростком, который, наконец, впервые прикоснулся неумелыми жаждущими губами к нежной коже своей вожделенной юной возлюбленной и задохнулся в восторге от её аромата и потрясающих ощущений! Меня не было, я растёкся во времени и пространстве. Со мной никогда не происходило ничего подобного, ни до, ни после! Это было что-то невероятное, какое-то вневременное космическое состояние, я готов был полностью раствориться в этом необыкновенном переживании, даже уйти совсем в небытие, лишь бы это не кончалось.
Но ЭТО, конечно, закончилось, как и всё в этом мире.
Не знаю, сколько времени я провел в этой нирване, может, миг, может, несколько минут. Она молчала, прижавшись ко мне. Я вынырнул из её волос, нашел её теплые мягкие губы, с которых стал пить чудесные ароматы её дыхания, сигарет, алкоголя и даже какой-то невидимой помады. Но это всё были самые лучшие на свете ароматы просто потому, что это были ЕЁ ароматы. Я был совершенно счастлив, мне ничего больше не было нужно от жизни, только эти ароматы, эти тёплые живые губы, это гибкое упругое тело, прижимавшееся ко мне сквозь ткань стянутого пояском халата. Под халатом на ней ничего не было, конечно. Но на мне! На мне был целый ворох совершенно ненужного, совершенно неуместного барахла!
Я распахнул на ней халат настолько, насколько это позволял узел пояска, и стал покрывать горячими поцелуями её открывшиеся округлые плечи, изгиб шеи и великолепные, красивые, одновременно и упругие, и трепетно-податливые, не слишком большие груди на широком основании изумительной, совершенной формы с тёмными овальными сосками с крупными затвердевшими изюминами в центре. Я переливал в свои поцелуи всю скопившуюся за долгие годы нежность, любовь, всё желание, я готов был съесть её, выпить всю до последней капли, но надо было снять с неё этот ненужный халат, а с меня всё это чёртово барахло. Она слегка отстранилась и тихо произнесла, блестя своими изумительными тёмными глазами, начавшими затягиваться поволокой: «Иди в ванную. Я пока расстелю диван».
Я, с трудом приходя в себя, оторвался от неё и кинулся в ванную, где постарался провести минимум времени, ровно столько, чтобы принять душ. Я даже не стал чистить зубы, но, когда я вышел, широкий диван уже был разложен и застелен бельём кремового цвета, по крайней мере так мне показалось в мягком свете торшера. Она сидела на краю дивана с бокалом в руках и по-прежнему в халате. Я был совершенно голый и даже с крепко изменившейся геометрией тела. Она посмотрела на меня с улыбкой, допила залпом бокал, поставила его на столик и протянула ко мне руки. В следующую секунду я уже был в её объятиях, стаскивал с неё халат и бережно заваливал на воздушное одеяло. Она помогала мне с узлом халата и с поцелуями, жарко отвечая на них.
Освобождённая от халата, она быстро юркнула под одеяло, и я даже не успел рассмотреть её всю целиком. Тут же я был рядом с ней, конечно, обнимая её, покрывая поцелуями от глаз до пупка, но дальше она продвигаться не позволяла, придерживая мою голову от путешествия к самым сокровенным тайнам. Ну да, я помню этот решительный возврат карандашика. Хорошо, я буду использовать внизу руки, а здесь наверху губы, им здесь есть чем себя занять – глаза, шея, рот, плечи, наконец, её великолепные груди с красивыми чётко очерченными тёмными сосками.
Руки тоже не бездельничали, пальцы скользили там, во влажных владениях блаженства, и должны были бы уже довести её до края, за которым наступает полная потеря контроля и слияние двух сгорающих от страсти тел. Но тут я стал замечать, что сгорающее от страсти тело только одно, и это тело моё! Она как-то незаметно перестала отвечать на ласки и затихла. Я оторвался на секунду, и меня как громом поразило её спокойное ровное дыхание и полная неподвижность. О боги, она заснула! Видимо, количество выпитого за этот вечер оказалось для неё неподъёмным, и хмельной сон одолел её, несмотря на весь мой пыл. Химия алкоголя оказалась сильнее химии гормонов и жара моей любви!
Да, она спала! И даже чуть похрапывала, как это свойственно всем переусердствовавшим со спиртным. Мне стало грустно, очень грустно и горько, но возбуждение не отпускало. Я скинул с неё одеяло и, стоя на коленях, стал любоваться её красивым стройным расслабленным телом в неярком тёплом свете торшера. Она лежала на спине, слегка раскинув руки. Её чудные груди разбежались в стороны, и тёмно-коричневый овальный сосок смотрел на меня с лёгкой укоризной, будто стыдя, что я его разглядываю без ведома хозяйки. Живот был плоским, без растяжек, совершенно как у юной девушки, бёдра без намёка на целлюлит.
Я неотрывно любовался её нагим телом и наслаждался его совершенными формами, плавными линиями, безупречными пропорциями. Я вдруг понял, что наслаждаюсь её женственной красотой ещё и эстетически, как наслаждаются совершенством античной статуи, с той только разницей, что к эстетическому наслаждению добавлялось ещё и горячее, бесконечное желание истомлённого влюблённого, и сладчайшее предвкушение обладания этим совершенством. Не отрывая от её прелестных форм ненасытных глаз, которые готовы были втянуть, выпить, вобрать в себя эту божественную красоту, я осторожно переместился к её ногам так, чтобы мои колени оказались между её ступнями, поцеловал бёдра, сначала одно, потом другое, и, взяв её за тонкие щиколотки, неторопливо развел ноги в стороны.
Не знаю, сколько времени ушло ещё и на любование неширокой тёмной дорожкой внизу живота, аккуратно подстриженной и подбритой. Я так долго ждал, чтобы увидеть эти скрытые и недоступные прежде тайны. И эту приоткрывшуюся, влажно поблескивающую в смутном освещении розовую раковину. Я нагнулся и поцеловал мягкую ямку пупка, потом ниже, и, наконец, там, где моих ноздрей коснулся её интимный запах. Запах женщины. У каждой женщины свой запах.
Этот меня устраивал, волновал и притягивал, зовя целовать пушистую полоску и ниже. Я так долго ждал этой минуты, а она спала. Я подумал, что следует накрыть её одеялом и оставить в покое до утра, но, зная её непредсказуемый, взбалмошный нрав, утром могло произойти всё что угодно, а вернее, ничего не произойти, как это уже случалось прежде. Я понимал, что смажу всё первое впечатление, если не дождусь её пробуждения, но я был слишком возбуждён и слишком долго ждал этого момента, чтобы упустить его ещё раз и, возможно, навсегда.
«Что ж, — я решил, — поставлю эмоции на паузу. Не привыкать. Да, первого раза уже не будет, но пусть всё идёт, как идёт. В конце концов, первое прикосновение к ней сегодня подарило мне такие умопомрачительные состояния, что о большем и мечтать невозможно!» Я медленно провёл губами снизу вверх по внутренней стороне сначала правого бедра, потом левого. Ещё раз вдохнул запах её розовой раковины, прихватил её губами, чтобы ощутить этот божественный вкус моря, слегка раздвинув языком её мягкие влажные горячие створки, и понаслаждался ими, пока хозяйка не возражает.
Впрочем, «понаслаждался» всё-таки это не совсем верно. Это скорее можно было назвать «дегустацией». Для полноценного наслаждения не хватало ответа, реакции на ласку. Это как взять дорогую скрипку, смычок и играть на ней Вивальди, но… с наглухо залитыми воском ушами – вроде бы виртуозная техника есть, а ничего не слышно. Нет божественных звуков чудесной музыки! Но и дегустация способна доставить удовольствие истинному ценителю. И да – на вкус она тоже подходила мне совершенно!
Ещё немного побаловав себя «дегустацией», я привстал, приподнял и развел в стороны её колени, вздохнул, слегка помедлил… и вошёл в неё. Терпеть я больше не мог. Мне даже пришлось замереть на время, чтобы прочувствовать до конца, всем телом, каждой трепещущей клеточкой это чудо слияния с любимой, вожделенной и так долго желаемой женщиной, осознать случившееся и не сойти с ума от счастья и нахлынувшего блаженства.
В этот миг лёгкое похрапывание замерло. Очевидно, звёздное скопление влажных рецепторов и миллионы нервных окончаний выдали соответствующий сигнал мозгу. У меня вспыхнула надежда, что она всё-таки проснётся! «Ну, милая моя! Ну…» Но до спящего сознания этот сигнал, видимо, не добрался. Увы! Я принялся целовать её лицо, шею, плечи: «Ну, милая, ну, девочка моя, ну, пожалуйста, вернись ко мне, открой глазки…» Тщетно. Она так и не проснулась.
А Кони Френсис баюкала нас до утра. Наверное.
День второй (11 апреля, суббота)
Наверное – потому что, когда я утром проснулся, в комнате было уже тихо. Вероятно, сработал автостоп. И светло. Я очнулся раньше неё. Сказалось изрядное количество выпитых накануне напитков всех видов. Вернувшись из ванной, я нырнул под тёплое одеяло. Она лежала на левом боку, спиной ко мне. Я осторожно обнял её, утонул носом в душистом дожде золотистых волос на затылке и прижался к её гладкой, словно атласной, спине и попе. В руку доверчиво легла мягкая грудь. Я стал ласкать её, придавливая, сжимая и расслабляя пальцы, перекатывая податливую плоть и пропуская между пальцами нежный сосок, который тут же начал твердеть. Стремительно накатилось возбуждение, и, теряя контроль, я крепче сжал объятия и ещё сильнее прижался к её спине и крепким гладким тёплым ягодицам. Особенно к ягодицам. И между. Меня опять окатила изнутри и прокатилась по коже горячая волна нежности и желания раствориться в ней, в её тепле. Эта волна уносила меня в какое-то пульсирующее светлое бездумие, и я в нём плыл и тонул, и только самый край сознания, как за торчащие из потока камни, цеплялся за сомнения: что будет дальше, чего мне ждать, как она отреагирует, если проснётся?
И вдруг я почувствовал, что она реагирует. И охотно. Её тёплая попка стала двигаться мне навстречу сначала медленно, потом всё быстрее и острее. Я глубже уткнулся носом в упоительный аромат её волос, покрывая поцелуями затылок, шею под шёлковыми завитками, плечи, ложбинку между лопаток, и, ещё крепче прижав её к себе, стал двигаться ей в такт, не забывая ласкать грудь и теребить напрягшийся сосок.
А она толкалась и тёрлась всё интенсивнее и вдруг прогнулась в пояснице, крепко уперлась своей чудной попой в меня и замерла на секунду. Я почувствовал её нежные, но требовательные пальцы на своём одеревеневшем отростке, давно уже скользившем между её тёплых бедер, и в следующее мгновение она направила его в свою тесную горячую норку. О, блаженный миг! У меня вырвался стон. И несмотря на то, что полный контакт уже состоялся накануне, по крайней мере для меня, это ощущение оказалось так ново, так неожиданно, так вожделенно и так сладостно, будто это и был первый раз.
Жаркий вихрь радости, наслаждения и острого желания подхватил меня, и я стал двигаться всё ритмичнее и быстрее, всё сильнее, проникая всё глубже. Она помогала мне встречным движением, постанывая и резко выдыхая. Я рывком повернул её на живот. Она уткнулась лицом в подушку, и её стоны стали едва слышны. Её чудные упругие круглые ягодицы трепетали в такт моим движениям, и это возбуждало так, что я почувствовал, что долго не протяну. Я перевернул её на спину, подхватил под коленки, подтянул на себя, и уже войдя в неё, прижал её разведённые ноги коленями к её плечам. Я почувствовал, что как будто даже стал упираться во что-то упругое там, в глубине.
Мы страстно бились в этой позе, но очень недолго, буквально через полминуты она впилась ногтями мне в спину, закинула назад раскрасневшееся лицо с закрытыми глазами и вдруг издала такой вопль, что ко мне от неожиданности даже вернулось сознание. Она кричала, нет, она орала так, что в какой-то момент мне показалось, что соседи, верно, кинутся вызывать милицию, подумав, что у нас кого-то убивают. Но это был верх блаженства, причём для нас обоих. Что может быть большей наградой для мужчины, чем этот освобождённый вопль высшего удовольствия женщины? Это подобно счастью виртуоза, сумевшего извлечь из доверенного ему великим мастером совершенного уникального музыкального инструмента всю полноту, чистоту и гармонию великолепного звука, растворяющего в себе благодарного слушателя. Смычок взлетел в последний раз и упал. Овации!
Мы лежали, тяжело дыша, обнявшись, в испарине. Сердце замедляло свой бег, а меня омывало и снаружи, и изнутри ощущение тёплого и светлого вселенского счастья, счастья, какое только может испытывать мужчина в такую минуту, минуту полного растворения в доверчиво и благодарно прижимающейся к нему любимой и такой желанной женщине. Да, я любил её и желал её целых двадцать пять лет! Я иногда забывал об этом на годы, убирал подальше в сундуки своей памяти. Но это, как я теперь понимал, всегда было во мне и ждало своего часа. И вот, час настал.
Действительно, всем нашим желаниям суждено сбываться. И иногда при этом случаются моменты подлинного счастья. И так счастлив, как в тот миг, я, пожалуй, не был никогда в жизни. Тогда, лёжа рядом со своей сбывшейся мечтой, я даже и не думал, что это только первый, нет, формально второй, но, по сути, первый из сорока отведённых мне дней необыкновенного весеннего счастья. Да я вообще ни о чём не думал — мои мозги расплавились. Я растёкся в этом бездумном блаженстве, как блин по сковородке, и просто был счастлив, как идиот.
Это был день нашего настоящего знакомства друг с другом, открытия друг друга и притирки друг к другу. Потрясающий, великолепный день, который почти весь прошёл в постели. Совершенно незабываемый, волшебный день. День исполнения желаний.
День третий (12 апреля, воскресенье)
В воскресенье мы, наконец, очнулись, оторвались друг от друга, к моему великому сожалению, и приступили к тому, для чего она меня вызвала. Было решено посвятить день подготовке к непростому и длительному процессу разборки «дорогой итальянской мебели». Да, решено. В основном ею. Она, естественно, взяла в свои руки бразды правления всем рабочим процессом. Я не возражал и даже проявил энтузиазм и готовность приступить к делу прямо с утра, после завтрака.
Но, признаться, несмотря на уверенное, решительное руководство, полностью отдаться конструктивному, вернее, «деконструктивному» труду никак не получалось. Всё, что происходило, даже самые простые будничные вещи, типа поиска отвёртки, обсуждения, с чего начать, и где, и как складывать детали разобранных объектов обстановки, происходило в какой-то мистической атмосфере ускользающей реальности и выпадения в странные состояния блаженной радости. По крайней мере для меня. Случайные и неслучайные прикосновения, продолжительные взгляды, короткие, но тесные объятия и недолгие, но прочувствованные поцелуи вырывали нас из будничной рутины. Но, как правило, ненадолго — она не теряла контроль и возвращала всё в нужное русло, на выбранные производственные рельсы. План есть план. План — это закон, говорили в ней годы жизни на неметчине. Сначала — работа по плану, потом — всё остальное.
Но кое-какие более-менее продолжительные перерывы всё же случались, конечно. Как ни крути, всякая женщина хочет, чтобы её любили. Каким бы панцирем себя ни окружала. Под самым крепким панцирем хоть серьёзной деловитости, хоть испуганной настороженности всегда находится трепетная мягкая сущность. Как моллюск в раковинке. И он, а вернее, она, женщина, рано или поздно обязательно доверчиво раскроет свои жёсткие створки навстречу тёплому потоку искренней любви и выглянет наружу. А она была женщиной. И ещё какой женщиной!
Нам помогало ещё и то, что, к счастью, она обладала редким и очень ценным для мужчины качеством – у неё в арсенале была поза, в которой она приходила к финишу почти мгновенно. Чудом мне удалось открыть эту её особенность в первый же день нашей близости. Такое качество очень удобно для коротких соединений, когда на них не должно тратиться много времени и энергии. Нельзя же оставлять женщину неудовлетворённой, не доведя дело до конца просто из экономии времени!
Но разогрев, подготовка всё равно требовалась, конечно. А разогревом и служило наше постоянное тесное общение в замкнутом пространстве одной комнаты, наполненной волшебным электричеством взаимного желания. Да-да, взаимного, в том смысле, что и её желания тоже. Ей, очевидно, нравилось всё, что я делал, а я быстро понял, что ей нравится, и старался делать именно так, как ей хотелось. Кое до чего доходил эмпирическим путем, а кое-какие нюансы своих фантазий и желаний она озвучивала сама, становясь всё более свободной, легко избавляясь от остатков смущения. А я с восторгом открывал для себя неведомые мне прежде грани её женственности.
Как оказалось, она могла вести себя очень раскрепощённо и непринуждённо, как только может вести себя женщина, проникающаяся доверием к мужчине. И, похоже, эта возможность вести себя просто и естественно ей и самой нравилась, хотя, вероятно, и несколько удивляла, ибо подобная открытость была для неё необычна, она выходила за рамки привычных поведенческих стереотипов, усвоенных с детства: держать лицо и спину! Особенно удивительным было ещё и то, что эти метаморфозы начали происходить с ней очень быстро, буквально по прошествии одних суток. Думаю, она стала раскрываться, как бутон под солнцем, почувствовав искренность в моём отношении к ней, а чувствовать такие вещи умеет любая женщина. Стала раскрываться как настоящая женщина, богато наделённая женственностью от природы. Возможно, невостребованной до сих пор. И мне рядом с ней, помимо того, что я наслаждался её непосредственной близостью, тоже становилось как-то легко и хорошо, как-то по-настоящему, по-мужски.
Да, мне казалось, я могу полностью раскрыть свою мужскую сущность без стеснения и без опаски быть неправильно понятым. В этом смысле я мог быть самим собой, и уже только это было большим счастьем. Так же и она могла быть сама собой и была сама собой, как мне казалось. И эта взаимная открытая естественность создавала неповторимую атмосферу понимания и даже временами какого-то энергетического слияния, что добавляло остроты ощущениям и повышало уровень наслаждения до невообразимых высот при нашем физическом соединении. И мы, не откладывая и не стесняясь, делились друг с другом своими ощущениями, ожиданиями, предпочтениями, желаниями и наблюдениями, что ещё больше увеличивало степень взаимной открытости и доверия, ещё больше сближало.
Как-то раз я применил палец для ласки её горошины во время активного соития в позе быстрого достижения ею высшего наслаждения и разрядки. Традиционный крик был особенно мощным, и потом она, прильнув ко мне, прошептала, что ей было так хорошо, что она и не подозревала, что вообще так может быть. Это ли не награда для любого, а тем более любящего мужчины! И впоследствии она сама просила повторять опыт с пальцем, и я, разумеется, охотно и, как мог, виртуозно выполнял её просьбы. К совместному удовольствию!
Ну а уж как мне с ней было хорошо, тут и говорить не приходится. Мне уж точно никогда и ни с кем не было так хорошо, ну хотя бы уже потому, что я никогда и никого, пожалуй, так не любил и не желал. Хотя любил я много и влюблялся часто. А может быть, и не любил, а только влюблялся? А любовь пребывала в анабиозной дрёме?
День четвертый (13 апреля, понедельник)
В этот день у нас была запланирована поездка за картоном на крупное предприятие, торговавшее немецкой бытовой техникой, где она работала до отъезда за рубеж. Она сохранила там много связей с нужными людьми и договорилась, что те помогут ей получить со склада, причём бесплатно, большие коробки из-под крупногабаритной техники типа холодильников, кухонных плит и стиральных машин, которые, как я думаю, всё равно подлежали утилизации. Я имею в виду коробки, конечно. Полагаю, что содержимое этих коробок выставлялось где-нибудь в торговых залах в виде образцов, а упаковка возвращалась в пункт хранения и сбрасывалась на склад.
В оговоренное время нас встретили на улице у офиса и сопроводили через закрытые для чужих ворота на мрачный пустой хоздвор к тяжелым наклонным поржавевшим и побитым железным дверцам люка цокольного помещения. Эти дверцы с противным скрипом раскрылись, и под ними оказалась широкая замызганная резиновая лента конвейера, на которую внизу, в глубине подвала, бросали сложенные, сплющенные коробки из толстого гофрокартона, а я наверху во дворе должен был их принимать и укладывать в багажник своей «девятки», увеличенный за счёт откинутых вперёд спинок задних сидений.
Забив машину под крышу этими сложенными двухметровыми коробками, напитавшимися характерным запахом подвала, мы тепло распрощались с нашими благодетелями и отправились в обратный путь к её дому на край Москвы.
У дома предстояла разгрузка машины и подъём обретённых материалов на одиннадцатый этаж. Благо лифт работал, но, правда, только маленький, пассажирский. Когда я, как муравей, партиями перетащил все здоровые картонные листы в квартиру, бережно прижимая наспех скреплённые у склада скотчем пачки к груди, там уже уютно пахло приготовленным ужином. Да, хозяйкой она была замечательной и готовила превосходно. Понимаю, почему её муж-австриец так за неё держался и, по её словам, просто боготворил, несмотря на вздорный характер. На столе уже стояла пара салатов, копчёная рыбка и холодец. Из кухни тянуло жарящимися антрекотами.
Помывшись после грязной работы, я уселся за низкий столик, а она, по своему обыкновению, забралась с ногами в кресло с бокалом шампанского в руках. Она не ела поздно вечером и вообще в течение дня могла съесть какой-нибудь овощной салат и кусочек рыбы или курицы. Она заботилась о своей фигуре, и, надо сказать, эта забота великолепно отражалась на подтянутом, спортивном, без намека на целлюлит предмете заботы. Но чаще всего она ограничивала свой дневной рацион баночкой красной икры и бутылкой шампанского. Или двух. Шампанское она пила каждый день, весь день, потягивая его потихоньку, бокальчик за бокальчиком, начиная с обеда и заканчивая поздним вечером. С понятным результатом – к вечеру она была уже навеселе, расслаблена, эротически настроена, с влажными блестящими глазами, в которых я тонул и таял.
Да, шампанское было её излюбленным и повседневным напитком. Она покупала только брют и называла его почему-то «премия». Какая премия? За что ей премия? Нет, ну, может быть, я и нашёл бы, за что ей присудить премию, и наверняка нашёл бы, но вот что она имела в виду? Что-то тянулось из прошлого? Так и говорила мне, провожая с утра по делам и перечислив всё, что было необходимо купить в этот день к столу: «И не забудь для меня «премию», а лучше две!» Смеялась задорно и лукаво, целовала на прощание в прихожей, обдав смесью запахов каких-то своих особенных неповторимых духов и ментоловых сигарет, и закрывала за мной дверь, оставаясь в уютном пространстве своего гнёздышка, потихоньку разоряемого нами, а мне надо было тащиться через весь город по своим занудным делам.
Но вечером была ещё дорога обратно, совершенно в другом настроении – в предчувствии и предвкушении, от которого начинало чаще биться сердце и хотелось мурлыкать какую-нибудь весёлую мелодию.
Но этот конкретный день, этот понедельник, мы целиком провели вместе в поездках, трудах и заботах. И заканчивался он за столиком, при притушенном свете, за ужином с антрекотом для меня и шампанским для неё. Лично я старался быть очень умеренным в шампанском. Как, впрочем, и в других алкогольных напитках. Во-первых, я и так пребывал всё время в каком-то полухмельном состоянии, просто от близости к ней, от её запаха, принимаемых ею безотчётно изящных поз, от её грации, её пластики, её немного скрипучего тихого голоса, а во-вторых, моя деятельность в ту пору и моя учёба, требовали ясного ума и хорошей памяти. И, главное, наши ежедневные любовные сближения, да ещё, случалось, и не по одному разу в день, требовали мобилизации всех физических мужских сил и здоровья, что было плохо совместимо с алкоголем. По этой же причине я налегал на антрекот.