- -
- 100%
- +
«Ну что, шалун? Довольно? Ты, оказывается, любишь подглядывать?» — озорно прищурилась она и тихо загукала, и захихикала. «Все мужчины любят подглядывать, — ответил я, стараясь сохранять спокойный вид. — А ещё я люблю не только подглядывать, но и целовать эту чудную штучку. Но, увы, ты отказываешь мне в этом удовольствии». Она поднесла бокал к губам, а потом сказала задумчиво: «Да, мне это не очень нравится почему-то. Вернее, совсем не нравится. Это странно?»
«Да, пожалуй. Ты в этом уникальна. Правда, признаться, я тоже не нахожу ничего особенно потрясающего, когда меня там ласкают ртом. Хотя большинство мужчин это обожает. А меня это не очень заводит. Ну да, приятно, но и только. Мне необходимо быть в активной позиции, вести танец, так сказать. Для меня гораздо важнее доставить удовольствие своей партнёрше, и именно в этом я вижу главное для себя удовольствие. В общении с женщиной, я говорю о тебе, моя милая, мне не так интересны свои ощущения, как интересны твои реакции на мои действия. Для меня, сладкая моя, не так уж и важно получать удовольствие просто на физическом, телесном уровне от контакта с тобой, с твоим телом, моя восхитительная.
Нет, это, конечно, потрясающе, но, если подумать, это, по сути, просто реакции моих рецепторов, а вот стараться проявить и наблюдать за твоими реакциями, милая моя, за тем, как отзываешься ты, как подобно удивительному музыкальному инструменту отзывается твоё тело – вот это ни с чем не сравнимое удовольствие. Наслаждение! Причём наслаждение сразу и физическое, и эмоциональное, и эстетическое. Это настоящее блаженство! Это какой-то водопад, это симфония невероятных ощущений, обрушивающихся на меня от твоих неконтролируемых реакций, милая, от трепета и звучания твоего женского естества, от его восхитительных проявлений! И сама возможность прикоснуться к твоей природной женской, божественной сути, это ли не величайшее наслаждение и счастье! Ты меня понимаешь?»
Она давно уже поставила пустой бокал на столик, сидела, откинувшись на спинку кресла, и заворожённо смотрела на меня. Я не был уверен, что она поняла всё, что я тут горячо старался объяснить. Но в этом её взгляде, в этих глубоких, чёрных, бездонных, бархатных глазах было столько тепла, трепета, благодарности и обволакивающей любви, что я тут же забыл о своих рассуждениях и умозаключениях. Я выскользнул из кресла и опустился перед ней на колени.
Она сидела всё так же полубоком, подсунув под себя ноги и положив одно согнутое колено на другое. Я откинул полу её белого махрового халата, прильнул губами к шёлковому бедру, а потом решительно поднял её правое колено, лежавшее на левом, и отодвинул его в сторону. Мне снова открылась та заманчивая картина, которую она мне демонстрировала несколько минут назад. Я начал покрывать поцелуями тёплую нежную кожу внутренней поверхности её бёдер, перенося свои губы с одного бедра на другое, приближаясь с каждым поцелуем всё ближе и ближе к заветному местечку.
Соблазн согреть своим дыханием эту розовую раковину был велик, но я знал наперёд реакцию её хозяйки. Господи, но вот почему ей это не нравится? Впрочем, я уже тогда догадывался, в чём дело, а чуть позже мне довелось убедиться в правильности своих предположений. Она, очевидно, находила в этом некое унижение для партнёра, а скорее некое возвышение над ним, а она любит, когда мужчина главенствует и даже берёт её силой, а она предстаёт безвольной, покорной жертвой, у которой просто нет выбора.
Но в тот момент моё внимание было далеко от умозаключений. Оно было занято другим. Я нежно коснулся пальцами и начал ласкать её там, где не разрешались ласки языком. Она была горячей и уже влажной. Я встал с колен. Я тоже снова чувствовал возбуждение, проявлявшееся с очевидностью меж приоткрывшихся пол халата, который я тут же не замедлил скинуть. Она тихо засмеялась и откинулась на спинку кресла. Я подхватил её под колени, рывком подтянул её попу поближе к краю сиденья (она при этом ахнула и раздула ноздри — ей нравились подобные решительные действия), развёл её ноги пошире и склонился над ней, упёршись ладонями в подлокотники кресла. Её колени оказались прижатыми к её груди, а она сама – прижатой к креслу.
Я нарочито медленно погрузился в её жаркие плотные влажные глубины, прежде чем раскачаться в нарастающем активном движении. Через несколько минут она огласила комнату своим неподражаемым победным криком. Мне же самому потребовалось в этот раз времени немного больше, чтобы дойти до конечной черты, но так как позу мы не меняли, а это фактически была поза её финала, то этот финал и этот крик случились ещё несколько раз, прежде чем я привалился на неё в изнеможении глубокого удовлетворения и светлого спокойного счастья, после обрушившегося на меня сильнейшего наслаждения.
Я отпустил её ноги, которые она с явным облегчением гулко уронила пятками на пол, скользнув ими по моим бёдрам, и уткнулся лбом в её мокрый лоб, стараясь не сильно вдавливать её голову в толстую спинку кресла. Я смотрел в упор на её раскрасневшееся, покрытое росинками пота лицо, закрытые глаза и вздымавшуюся от ещё не успокоившегося дыхания порозовевшую грудь. Как же она была прекрасна! Дéвица моя красная! Ей всегда удавалось оставаться поразительно и естественно красивой. Даже в такой неудобной, неестественной позе. Думаю, это одно из проявлений того качества, которое называется «женственность». «Чудо моё, — я нежно прикоснулся губами к её прикрытым, подрагивающим векам и пушистым ресницам, — похоже, нам опять надо сходить в душ. Я заодно посмотрю, целы ли крючки и можно ли поправить занавеску…»
День седьмой (16 апреля, четверг)
Когда я приехал к ней вечером после занятий в институте, то сразу приступил к разборке днища гардероба, пока она занималась ужином. Там оказалась пара хитрых мебельных крепёжных приспособлений, и нужно было найти правильное положение болта относительно вкладыша, чтобы разомкнуть замок и вывести ножку из зацепления с днищем. При этом нужен был еще специнструмент, который, по недолгому размышлению, мне удалось с успехом заменить большой отвёрткой с очень широким жалом, каким-то чудом оказавшейся у неё в наборе инструментов. Ох уж эти мне итальянцы! А вдобавок, для крепости, были ещё предусмотрены дополнительные четыре солидные самореза на каждую ножку.
Разобравшись с итальянскими хитростями и разложив по коробочкам крепёжные детали, мы, попыхтев, спеленали картоном тяжёлое массивное днище, вздохнули с облегчением, поцеловались на радостях, поздравив с окончанием разборки монстроподобного гардероба, и отправились в душ. На этот раз – по очереди.
Закончив ужин, сидя в кресле, как обычно в своей излюбленной позе кошечки, с бокалом в руке, она рассказала мне, что пока меня не было, постаралась сама отвинтить ножки от днища шкафа, но так и не поняла, как устроено это чёртово крепление, и только придавила себе палец на ноге, когда попробовала поставить днище на бок.
«О боже! И где же этот несчастный малыш? Покажи мне его. Я его поцелую, и всё пройдет!» — с энтузиазмом воскликнул я. Она со своей бесподобной озорной улыбкой тут же выпростала из-под себя и белого банного халата левую ножку с пострадавшим пальцем и выложила её на подлокотник моего кресла. Я сразу определил в ряду тонких изящных розовых пальцев беднягу по припухшему синему обрамлению ногтя, покрытого светлым лаком, взял ступню в руки и осторожно прикоснулся губами к симпатичному посиневшему малышу.
Поцеловав его нежно ещё несколько раз, я подул на него, чтобы немного охладить. «Легче стало?» — спросил я, не поднимая головы. «Да, очень хорошо. Спасибо!» — томно прошелестела она. Тогда я решил побаловать и соседний мизинец, который явно выглядел обиженным и тоже ждал ласки. Я так же нежно поцеловал и его. Потом вернулся к пострадавшему и проделал лечебную процедуру ещё раз. Но теперь, после всего, я ещё и обхватил его губами и пощекотал языком.
Рассудив, что этому малышу я уделил достаточно времени, я перенёс внимание на соседний, двинувшись дальше по ряду, и проделал с ним всё то же самое. Когда я таким образом добрался до большого, она сидела, откинув голову на спинку кресла и закрыв глаза. Я чувствовал, что ей составляет немалого труда удерживать стопу, чтобы та не дрожала от волнения. Я вылез из своего кресла, встал на колени перед ней и аккуратно уложил её другую ногу на правый подлокотник её кресла. Откинул полы халата и обнажил её снизу до пояса, то есть до пояска, которым был подвязан халат. «Дежавю, — промелькнуло в голове. — Прямо повторение вчерашнего дня!» Она так же полулежит в кресле, откинув голову и раскинув ноги, а я, насладившись откровенным бесстыдным видом вожделенных прелестей, вновь приникаю губами к тёплой внутренней поверхности её гладкого бедра.
Как передать это ощущение, этот щекочущий озноб, пробегающий вверх по спине вдоль позвоночника, когда ты прикасаешься губами к этому бархатному тёплому бедру, как описать этот дурман от запаха кожи, уносящий сознание куда-то прочь и превращающий тебя в одно большое жаркое пульсирующее облако желания и неги? В голове успевает проскользнуть мысль: кто так чудесно устроил это тело, эту кожу, этот шёлк и негу? И тут же и она улетает, оставив только безмыслие, пульсирующий вакуум, который заполняется ощущением нежности, трепета, радости, предвкушения и горячего желания.
И вот уже без участия сознания ладонь сама мягко ложится на кудрявый бугорок и начинает слегка сжиматься и разжиматься, сжиматься и разжиматься, и немного двигаться влево-вправо, вправо-влево, то придавливая, то отпуская бугорок уже там, где он раздвоился на пару нежных валиков. И вот уже её бедра и таз начинают покачиваться в такт твоей руке и подаваться немного вперед, навстречу горячей ладони, и опускаться обратно всё с большей амплитудой, всё сильнее, всё страстнее и чувственнее. И под твоими губами, продвигающимися неторопливо то вниз к колену, то затем опять вверх к горячей складке бедра, к этой ложбинке, к месту соединения, слияния бедра и нежных бугорков, живая, тёплая, упругая плоть начинает напрягаться и подрагивать.
И вот откуда-то издалека доносится вздох и тихий стон, стон возбуждения, предвкушения, ожидания и наслаждения. Мне нравится, как звучит женщина, это звуки вселенской гармонии, это музыка небесных сфер для мужского уха! Эти звуки возбуждают и распаляют желание даже больше, чем этот нежный гладкий шёлк под губами, мягкая плоть под ладонью и смесь запахов духов, тёплой кожи, геля для душа и нектара её розового цветка.
А ты продолжаешь двигать пальцами, слегка раздвигая в стороны эти набухшие валики, эти раскрывшиеся створки, эти горячие губки, то увеличивая нажим, то ослабляя, немного по окружности и снова вверх и вниз. И твои ставшие влажными пальцы раздвигают шире налившиеся желанием створки трепещущей раковины, а средний палец проваливается и скользит между ними, раздвигая нежную ткань тонких трепетных розовых лепестков, и ты гладишь их и между ними, и скользишь ниже к мягкой ямке, открывающейся в жаркие внутренние чертоги, и немного проникаешь туда самым кончиком среднего пальца, только на секунду, чтобы подразнить, и снова скользишь пальцем вверх, раздвигая лепестки, и касаешься набухшей горошины, и слегка играешь ею, двигая кончиком пальца по окружности и вверх-вниз сначала медленно, потом всё быстрей.
Затем оставляешь разгорячённую горошину и снова скользишь вниз ко входу в райские кущи. И, господи, как нестерпимо хочется прильнуть ртом к этому горячему цветку и проделывать всё это языком! Сколько возможностей, сколько тончайших нюансов ласки это могло бы открыть! Но нет – она тут же отшатнётся и решительно прервёт контакт. Уже проходили. Поэтому приходится вкладывать всю нежность в пальцы.
А она дышит возбуждённо и всё громче стонет, и всё активнее подаётся тазом навстречу и в стороны, и вверх, и вниз, и уже теряет контроль, и таз движется сам по себе, то плавно, то резко, и тогда ты прекращаешь эти дразнящие ласки и, приподнявшись, нависаешь над ней и, распахнув верх халата, выпускаешь на волю её прекрасные податливо-упругие холмы с тёмными сосками и захватываешь губами тугую коричневую изюмину и ореол вокруг него – жёстко, как она любит, потом затягиваешь всё это и посасываешь, и мягко пожёвываешь, и начинаешь быстро-быстро теребить языком, и когда она прихватывает тебя за затылок и со стоном прижимает твой рот к своей груди, ты неожиданно одним мощным движением проникаешь своим «нефритовым стержнем» в её разгорячённое, влажное, ждущее и зовущее, изнемогающее от желания лоно.
Это исторгает из неё протяжный стон и, если повезёт, даже нечто вроде громкого «ох» от приятной желанной неожиданности. Она обхватывает тебя руками и двигается тебе навстречу низом живота, желая захватить и принять твой стержень как можно глубже. И вы сливаетесь в общем ритме и общем блаженстве, растворяясь друг в друге, крича, издавая стоны и гладя, и трогая, и сжимая друг друга, и всё сущее, вся вселенная, всё сосредоточено в этом слиянии, в этом движении, в этом сладчайшем скольжении друг в друге.
Когда всё было закончено, жар тел начал утихать, и стало возможным разъять единое целое на две истомлённые половины, и вернулась способность логического мышления, то откуда-то вдруг, почему-то со странной настойчивостью, опять всплыло простое рассуждение: но ведь если разобраться, с точки зрения простой механики и физиологии, что же такое происходит во время этого кажущегося божественным процесса, уносящего нас на небеса? А происходит всего лишь стимулирование тактильных рецепторов эпителия за счет трения одного эпителия о другой при ритмичном поступательном движении. И всё! Но в этой простоте и есть высшее физическое наслаждение от слияния друг с другом. Ну, если отбросить все другие вторичные ощущения: визуальные, обонятельные, аудиальные, вкусовые и тактильные внешних кожных покровов, говоря медицинским языком.
А теперь представьте, что эти самые главные, самые чувствительные, трепетные, влажные рецепторы отделены друг от друга резинкой. Этой идиотской резинкой презерватива! Что тут можно почувствовать? Где тут этот тончайший контакт буквально на молекулярном уровне, гладких поверхностей? В чём тогда смысл желанного слияния двух этих тёплых пульсирующих, геометрически выверенных и идеально приспособленных друг для друга элементов наших тел?
Господи, и почему я вдруг вспомнил сейчас про презервативы? А-а-а, да ведь утром, собираясь в институт, я укладывал кое-какие бумаги в кейс, и из-за клапана верхней крышки случайно вывернулась забытая пачечка презервативов, купленных на всякий случай в первый день моего приезда к ней и которые, к моему великому счастью, так и не понадобились. И именно тогда, когда я вертел эту пачку в руках, примеряясь, как бы засунуть её подальше и понадёжнее обратно за клапан, у меня и промелькнуло в голове это рассуждение. Промелькнуло и пропало. А вот теперь оно так ярко и отчётливо вернулось. И очень отчётливо. Но зачем?
День восьмой (17 апреля, пятница)
В этот день мне не нужно было никуда ехать, можно было полностью посвятить его нашей работе по разборке, и поэтому предполагалось, что день пройдёт весьма продуктивно. Прямо с утра мы, вдохновившись богатой яичницей с помидорами, а кто-то ещё и парочкой бокалов брюта, приступили к разборке сиявшего хрусталем буфета-серванта со стеклянными дверцами и стеклянными же полочками.
Мы проклеили скотчем понадёжней швы специально запасённых небольших коробок, она тщательно проложила днище и стенки какими-то своими пледами, и мы принялись разгружать сервант от тонкого стекла, хрусталя и фарфора, оборачивать каждый предмет пузырчатой плёнкой, старыми деловыми бумагами и газетами и аккуратно и плотно, чтобы не билось друг об друга, складывать всё это в подготовленные коробки. Работа была кропотливой, требовала большого внимания и осторожности, поэтому довольно быстро мне надоела, да и спина начала гудеть от постоянной согбенности. Надо было сделать перерыв, отвлечься и размяться.
А она работала как заведённая. И как это женщины часами способны выполнять такую монотонную и однообразную работу, да ещё и в такой неудобной позе? Я предложил сделать «перекур» и, возможно, поменять позу. Радикально. Она засмеялась лукаво, покачала пальчиком, но от перекура не отказалась и забралась в кресло с сигаретой. Я тоже присел в кресло рядом, взял её за руку, свободную от сигареты, и спросил: «Скажи, ты не хочешь куда-нибудь выйти? Сегодня пятница, можем сходить в кино у метро, а заодно зайд ём в магазин, пополним припасы продуктов, а главное, прикупим тебе «премию»?» Она посмотрела сквозь сизый дымок сигареты, чуть прищурившись, и проворковала, с присущим ей лёгким поскрипыванием в голосе: «Если успеем. Нам сегодня обязательно надо закончить разборку серванта!»
Она решительно раздавила сигарету в пепельнице и стала выбираться из кресла: «Кстати, я вспомнила, надо ещё упаковать кое-что из столовых приборов». Я пытался придержать её руку в расчёте на то, что пауза затянется и затем можно будет размять наши спины на диване. Но она мягко высвободила руку, улыбнулась, чмокнула меня в щёку и направилась в кухню. Да, план-график работ – прежде всего! Я вздохнул и тоже вылез из кресла. Надо было принести из прихожей ещё пару сложенных коробок и подготовить их к приёму оставшегося содержимого серванта.
Я переносил сложенные картонные коробки из предбанника и прихожей в комнату и проходил мимо двери в кухню. А в кухне напротив двери стояла длинная лавка-банкетка с откидывающимся сиденьем, в объёмных внутренностях которой хранилась всякая кухонная утварь: половники, сковородки, ложки и даже, как будто, полотенца. Она копалась в недрах этой банкетки, нагнувшись, отбирая, что из приборов взять с собой в Австрию, а что оставить здесь. Я остановился полюбоваться этим чудным видом сзади и ещё раз поразился, как это женщины могут так подолгу стоять в такой неудобной позе, что работая по дому, что на огороде. Я уже давно присел бы или разогнулся, чтобы размять спину. Как я, в сущности, и сделал недавно, предложив «перекурить», а они стоят как ни в чём не бывало и ещё что-то там разбирают, тихо напевая.
Так она и стояла, выставив свои округлые прелести в сторону коридора, где я завис, как заворожённый, с картоном в руках. Надеты на ней сегодня были леггинсы, так обтягивавшие её попку тонкой эластичной тёмно-зелёной материей, что ложбина между ягодицами, переходящая ниже в расселину между двумя валиками, просматривались так отчётливо, словно на ней вообще ничего не было надето. Мимо такого зрелища я спокойно пройти не мог.
Как-то однажды она призналась мне, что её очень возбуждают совершенно неожиданные попытки ею овладеть в самых неподходящих местах и, возможно, в самый неподходящий момент, когда она занята каким-то делом. Я решил это проверить. Свалил коробки прямо в дверях комнаты и шагнул в кухню. Она продолжала греметь ложками в банкетке.
Я легонько провёл пальцами снизу вверх по узкой расселине между валиками и выше по ложбине до самого копчика. Ложки мгновенно перестали греметь, она замерла и как будто бы даже затаила дыхание, не меняя позы. Я провёл ещё раз, на этот раз медленнее и увеличив прижим пальцев так, чтобы указательный и безымянный палец скользили по валикам и ягодицам, а средний – между ними, углубляясь в расселину и ложбину. Она стояла не шевелясь. Я ещё несколько раз прошёлся по всем её расселинам снизу вверх и сверху вниз, потом прихватил резинку леггинсов и стал медленно опускаться на колени, одновременно спуская вниз по её бедрам и ногам обтягивающие штанишки вместе с тонкими бежевыми трусиками.
Когда я стянул их до щиколоток, она, не разгибаясь, приподняла правую ногу и вышагнула из них. Я взял обе половинки её тёплой попки в руки и стал их мягко массировать, время от времени останавливаясь, чтобы поцеловать одну из половинок и слегка прикусить её зубами. Потом другую. Так я проделывал около минуты, затем проскользнул пальцами между её уже разъехавшимися от прилившей крови валиками и стал ласкать её там, скользя пальцем вверх и вниз, вверх и вниз по горячей влажной расщелине. Она задышала и стала как будто бы всхлипывать.
В какой-то момент я неожиданно, но не резко просунул палец в её бархатную норку. Она издала лёгкий стон и чуть подогнула, и вновь распрямила колени. Немного попутешествовав пальцем в её глубинах и одновременно продолжая покусывать её попку то очень нежно, то покрепче, со страстью и постаныванием прихватывая зубами, я расстегнул свободной рукой свои джинсы и, спустив их до колен, встал на ноги. Влажными пальцами я направил свой одеревеневший горячий специнструмент в ожидавшую его тесную норку.
Раздался громкий стон, и не прошло и пары минут, как она огласила кухню своим неистовым и столь сладким моему уху воплем. Я тут же догнал её, уж больно она была возбуждающей и тесной в этот раз. Она выпрямилась, повернула ко мне покрасневшее лицо с влажными тёмными осоловевшими глазами и обвила руками мою шею, прильнув ко мне всем телом и тёплыми губами. Так мы и стояли, прижавшись расслабленными телами посреди кухни со спущенными до пола штанами. И то, что она говорила, оказалось правдой – моё неожиданное нападение на неё, занятую своими хозяйственными делами, действительно мгновенно воспламенило её желание и быстро привело к бурному окончанию и глубокому удовлетворению.
В этот вечер нам так и не удалось выбраться из дома. Ни в кино, ни в магазин. Разборка самого серванта и тщательная упаковка его драгоценных и хрупких деталей, особенно стеклянных дверок, потребовали долгой скрупулёзной работы, совершенно измотавшей нас к вечеру, и сил у нас осталось только на быстрый ужин и затем на немедленную отправку в постель уже далеко за полночь. Какое уж тут кино!
День девятый (18 апреля, суббота)
На субботу мы никакой совместной деятельности не планировали. В субботу с утра я собрался поехать домой. Выходные я обычно проводил с сыном, который жил с матерью. Мы уже давно были с ней в разводе. Я позвонил сыну, чтобы договориться о месте и времени встречи. Но он сообщил, что бабушка купила билеты в театр и сегодняшний день и вечер у него занят культурной программой. Ладно, театр — это очень хорошо. Я положил трубку и объявил ей, ещё нежившейся в постели, что сегодня она может располагать мной в полной мере. Она засмеялась и откинула одеяло. Я ахнул от восторга, тут же содрал с себя всё, что уже успел надеть после утренних водных процедур, «рыбкой» прыгнул к ней, прижался к её ещё тёплому со сна нагому телу и прильнул к её мягким губам.
В связи с резким изменением моих планов было решено не упускать открывшуюся возможность и использовать свалившуюся удачу для разборки малого гардероба. К счастью, вещей в нём оставалось не так уж много, только то, что ещё не было перевезено в Австрию раньше, поэтому с таким объёмом работ мы справились довольно быстро. Да и особых условий упаковки они не требовали. Она аккуратно укладывала вещи в картонные коробки, а я тем временем раскручивал стягивающие болты, которыми крепились стенки к днищу и верхней крышке гардероба. Когда мне была нужна её помощь, она откладывала свои тряпочки и подключалась к разборке, без колебаний подставляя своё нежное женское, но, как выяснилось, довольно крепкое плечо или надёжную руку.
Этот предмет мебели нам, уже поднаторевшим в разборке и укладке, особых проблем и неожиданностей не принёс, поэтому мы завершили свою работу довольно быстро, упаковали детали в картон, надписали получившиеся плоские коробки, занесли в реестр, сложили в стопку и сели отдохнуть. До вечера было ещё далеко, поэтому я снова заговорил о выходе в кино. Подумав с оттенком зависти, что сынок мой там культурно развлекается, а мы тут, как проклятые, всё припахиваем и припахиваем. Она согласилась и пошла в ванную мыть голову и приводить себя в порядок.
Стоял тёплый вечер, напоенный ароматами пробуждающейся весенней природы, по деревьям расплескался свежий зелёный дым юных острых липких листиков, вылупившихся из лопнувших почек, и погода звала прогуляться, или хотя бы прокатиться до торгового центра, где расположился кинотеатр, на трамвае. Три остановки. Но, памятуя, что надо будет ещё заглянуть в магазин за продуктами, решили всё же поехать на машине. До сеанса посидели в кафетерии, попили кофейку с какими-то круглыми пирожными, а когда в фойе мелодично блямкнул звонок, прошли в тускло освещённый зал, который быстро наполнился народом под завязку.
Мы чудом и совершенно случайно попали на показ только что вышедшего в нашем прокате фильма «Лолита» с Джереми Айронсом и Доминик Суэйн в главных ролях. Пронизанного, к тому же, чудной музыкой Эннио Морриконе. Прямо как по заказу! Погасили свет, пошла картина, я взял её за руку, она положила свою чудно пахнущую шампунем и духами головку мне на плечо. Так мы и сидели, как школьники на первом свидании, пришедшие в кино, радующиеся любой возможности прикоснуться друг к другу в волнующей темноте, скрывающей невольный румянец застенчивости и возбуждения от внутренних колебаний: можно уже её поцеловать в этой укромной тьме? Как она отреагирует? Не рассердится ли?