Дракон, которому нельзя желать
- -
- 100%
- +
- Да, - сказал он. - Лучше.
Я убрала руку слишком резко. Он заметил. В уголке его рта мелькнуло что-то почти похожее на усмешку, но тут же исчезло. Жар не вернулся прежней волной, однако в комнате всё ещё было душно. Я отступила на шаг, чтобы вернуть себе хоть какое-то подобие благоразумия, и наклонилась к своей сумке. Нужно было заняться делом. Дело спасало. Дело не задавало вопросов о том, почему у меня под пальцами до сих пор помнилась его кожа.
- Я приготовлю настой, - сказала я. - Без серебряной пыли. Она только раздражает магическую кровь, если доза неверная. Кто бы ни учил вашего лекаря, он плохо слушал.
- Он лучший лекарь столицы.
- Значит, столица больна сильнее, чем я думала.
Сзади снова послышался тот короткий хриплый звук, похожий на смех. На этот раз в нём было чуть больше жизни. Я достала склянки, травы, маленькую ступку. Руки у меня всё ещё дрожали, но работу они знали лучше меня. Горьколист, ледяная мята, белый корень, капля уксуса, щепоть соли, чтобы тело не отвергло холод. Я говорила себе названия трав, как молитву. Горьколист от жара. Мята для дыхания. Белый корень для сердца. Не смотреть на его грудь. Не думать о том, что он попросил коснуться ещё раз. Не думать о том, как он выдохнул. Не думать.
- Сколько тебе заплатили? - спросил он вдруг.
- Ещё нисколько.
- Значит, ты рискуешь жизнью в долг?
- Я бедная, не безумная. В богатых домах всегда платят после. До - только тем, кого уважают.
- А тебя не уважают?
Я оглянулась через плечо. Он всё ещё сидел у стены, прикованный, мокрый, слишком спокойный после нескольких минут ада. Но взгляд у него был внимательный. Опасно внимательный.
- Меня обычно недооценивают, - сказала я. - Это дешевле.
Он смотрел на меня ещё мгновение, потом перевёл взгляд на лекаря у колонны.
- Ты можешь привести его в чувство?
- Да. Но сначала вы. Если вы снова вспыхнете, он не переживёт второго удара. И я, возможно, тоже.
- Ты сказала это так, будто моя смерть тебя не беспокоит.
- Ваша смерть беспокоит слишком многих важных людей. Я стараюсь не вмешиваться в работу толпы.
- А если я прикажу тебе остаться?
Я перестала растирать травы. Вот оно. Слова, ради которых, наверное, меня и привели. В богатых домах просьбы быстро становились приказами, а приказы - замками на дверях. Я медленно повернулась к нему.
- Для лечения?
- Да.
- Тогда прикажете моему наставнику, чтобы он оформил меня помощницей при вашем доме. На срок, за плату, с правом выйти за ворота, когда я не нужна пациенту.
- Ты торгуешься со мной?
- Пока да. Потом, если меня запрут, будет поздно.
Его лицо снова стало холоднее. Не злым, нет. Скорее закрытым. Словно я напомнила ему о правилах мира, где такие, как он, брали, а такие, как я, старались не быть раздавленными.
- Я не держу женщин силой, - сказал он.
Я посмотрела на цепи на его запястьях.
- Не сомневаюсь, у вас в доме всё добровольно.
Он проследил за моим взглядом. В глазах вспыхнуло золото, но на этот раз я уже понимала: злится он не только на меня. Может быть, даже не столько на меня.
- Эти цепи на мне, Мира Вельс. Не на тебе.
- Сегодня.
Слово повисло между нами слишком откровенно. Я не знала, почему сказала именно это. Может, потому что в его голосе было слишком много власти, а я слишком хорошо знала, как власть меняет людей, когда закрываются двери. Может, потому что он назвал меня по имени так, будто уже имел на это право. Может, потому что в тот миг я испугалась не его огня, а того, как легко моё тело запомнило его тепло.
Рейнар долго молчал. Потом сказал:
- Ты уйдёшь из этой комнаты, когда захочешь. Если только не будет приступа, который убьёт всех за дверью. Это достаточно честно?
- Почти.
- Что ещё?
- Если я останусь лечить вас, никто не будет касаться меня без моего согласия. Ни вы, ни ваши слуги, ни ваши советники, ни ваши лучшие лекари столицы, когда очнутся и решат, что я помешала их величию.
Его взгляд стал тяжелее, но уже не опаснее. Он изучал меня так, будто впервые видел не наглую помощницу, а условия договора.
- Согласен.
- И я получу оплату за эту ночь вдвое больше обычной.
- Втрое.
Я моргнула. Он заметил это и всё-таки усмехнулся - коротко, устало, почти по-человечески.
- Не умеешь торговаться с драконами, Мира.
- Обычно я стараюсь не встречаться с драконами в купальнях.
- Разумная привычка.
- Была.
Я протянула ему чашу с настоем и только тогда поняла, что он не может взять её сам. Цепи не позволяли поднести руки ко рту. Мы оба посмотрели на серебро, потом друг на друга. Неловкость вышла такой резкой, что почти рассмешила меня. Почти. Рейнару, судя по лицу, смешно не было.
- Придётся мне, - сказала я.
- Нет.
- Опять?
- Подойди сбоку. Не спереди.
- Почему?
Он отвёл взгляд.
- Так безопаснее.
Безопаснее для кого, он не уточнил. Я решила не спрашивать. Подошла осторожно, опустилась рядом на одно колено и поднесла чашу к его губам. Очень странное дело - поить прикованного драконьего генерала травяной дрянью из глиняной чашки. Ещё страннее - замечать, как близко его лицо. Слишком близко. С этой стороны я видела тонкий шрам у виска, мокрые ресницы, тёмную щетину на щеке, следы укусов на нижней губе - он, наверное, сам прокусил её, сдерживая боль. Он пил медленно, не отрывая от меня взгляда. Я держала чашу обеими руками, чтобы не выдать дрожь. От него пахло дымом, горячим металлом и кожей после дождя. Никакими дорогими маслами, никакими дворцовыми духами. Живым опасным телом.
Когда настой закончился, я отстранилась так быстро, что несколько капель пролилось на его грудь. Они скатились по коже, оставив тёмную дорожку. Я заставила себя не смотреть. Не вышло. Рейнар тоже это заметил.
- Боишься? - спросил он.
- Да.
- Но не уходишь.
- Деньги нужны.
- Только деньги?
Я подняла на него глаза. Вопрос был тихим, но в нём было столько скрытого жара, что весь мой заготовленный сарказм на миг сгорел. Я могла бы сказать «да». Должна была. Это было бы проще, безопаснее, умнее. Но в тот миг я подумала о его выдохе под моей ладонью, о золоте, гаснущем в метках, о человеке у стены, который мог приказать мне что угодно, но спросил, боюсь ли я. И сказала правду ровно настолько, насколько могла себе позволить.
- Не только.
Он не улыбнулся. Не торжествовал. Не сделал пошлого замечания, как сделал бы почти любой мужчина, получив такой ответ от женщины ниже себя по положению. Он просто смотрел, и от этого смотреть в ответ было труднее.
- Тогда тебе тем более нужно уйти, - сказал он.
- Сначала лекарь.
- Мира.
- Что?
- Если кто-то спросит, что ты видела в этой комнате, ты ничего не видела.
Вот и всё. Тайна снова закрылась, как пасть. Я поднялась, чувствуя, как возвращается привычная злость. Такая удобная, такая родная. Она была лучше смущения, лучше страха и намного лучше того странного тепла, которое всё ещё жило под кожей моей ладони.
- Я видела пациента с приступом жара, обморок лекаря и богатый дом, где слишком любят приказывать, - сказала я. - Остальное стоит отдельных денег.
- Ты не понимаешь, во что вошла.
- Вошла я, насколько помню, в купальню. Не туда, как выяснилось.
- Нет, - сказал Рейнар, и голос его снова стал тем самым, первым, мечом из ножен. - Ты вошла в войну, которая началась задолго до твоего рождения.
Я хотела ответить. Конечно, хотела. Но в этот момент лекарь у колонны застонал громче и попытался подняться. Я бросилась к нему, придержала за плечо, не давая удариться затылком о камень. Он открыл мутные глаза, увидел меня, потом генерала, потом чашу в моей руке. Лицо его исказилось так, будто он очнулся не после обморока, а после смерти и обнаружил, что в его могиле кто-то уже хозяйничает.
- Что вы сделали? - прошептал он.
- Работу, - ответила я.
Он попытался сесть, но тут же схватился за обожжённую руку. Я помогла ему осторожнее, хотя по его взгляду поняла, что благодарности ждать не стоит. Лекари не любили, когда помощницы делали то, с чем не справились они. Особенно при знатных пациентах. Особенно при таких.
- Вы не должны были к нему подходить, - выдохнул он.
- Вы тоже, видимо, но мы оба старались.
Лекарь побледнел ещё сильнее.
- Вы касались его?
Я не ответила сразу. Эта пауза сказала больше, чем слово. Он перевёл взгляд на Рейнара, потом снова на меня. В его глазах появилось не изумление даже, а ужас узнавания. Такой ужас бывает у людей, которые нашли в старой книге строку, считавшуюся сказкой, и вдруг увидели её живой.
Рейнар заметил это.
- Молчать, - сказал он.
Лекарь закрыл рот. Быстро. Очень быстро. И я поняла, что в этом доме приказ молчать действительно был сильнее боли, страха и профессиональной гордости.
За дверью послышались шаги. Несколько человек. Потом осторожный стук.
- Господин? - голос женщины в сером прозвучал приглушённо. - Всё ли…
- Никому не входить, - сказал Рейнар.
Шаги замерли.
Лекарь смотрел на мою руку. Ту самую, которой я касалась плеча генерала. Я тоже на неё посмотрела. На коже не было ожога. Не было покраснения. Только слабое золотистое пятно у основания большого пальца, такое тонкое, что его можно было принять за отблеск от жаровни. Я быстро сжала пальцы в кулак.
Поздно. Рейнар увидел.
И в этот миг между нами что-то изменилось окончательно. До этого я была случайной женщиной, вошедшей не в ту дверь. Свидетельницей. Помощницей. Наглой беднячкой, которую можно запугать, купить, выгнать или оставить. Теперь я стала чем-то другим. Я ещё не знала чем, но по лицу генерала поняла: он знал. Или боялся узнать.
- Господин Арден, - прошептал лекарь. - Это невозможно.
Рейнар не сводил с меня глаз.
- Невозможное, - сказал он, - обычно стоит дороже.
Я должна была испугаться сильнее. Наверное, испугалась. Но вместе со страхом во мне поднялось то самое упрямство, из-за которого господин Лаур однажды сказал, что я умру не от болезни, а от собственного языка. Я выпрямилась, спрятала помеченную руку в складках платья и посмотрела на прикованного дракона так спокойно, как только смогла.
- Тогда начнём с платы за ночь, - сказала я. - А утром обсудим, сколько стоит невозможное.
Рейнар Арден молчал несколько долгих мгновений. Потом его губы дрогнули. Совсем немного. И почему-то от этого почти незаметного движения мне стало жарче, чем от всей купальни, серебряных цепей и драконьего огня вместе взятых.
- Утром, - сказал он. - Если мы оба до него доживём.
Глава 2. Не подходи, если хочешь жить
Утро в доме Рейнара Ардена началось не с рассвета, а с того, что меня попытались вывести из купальни под руки, будто пьяную служанку, пойманную в хозяйском винном погребе. Я не сразу поняла, что ночь закончилась. В узких высоких окнах уже серел холодный свет, но в купальне всё ещё держались пар, запах мокрого камня и то тяжёлое послевкусие страха, которое не выветривается вместе с дымом. За несколько часов жар спал, угли в жаровнях потемнели, вода в бронзовой ванне остыла, серебряные цепи больше не звенели от каждого движения, а генерал Арден, которого я уже успела дважды мысленно похоронить, сидел на низкой скамье у стены, закутанный в тёмный халат, и выглядел так, будто именно он провёл ночь у постели больного, а не был причиной всей этой суматохи. Метки на его груди скрыла плотная ткань, волосы были откинуты назад и влажными прядями падали на ворот, лицо снова стало замкнутым и властным. Если бы не сероватая усталость у рта и не тёмные круги под глазами, можно было бы поверить, что ночной приступ мне приснился, а вместе с ним цепи, огонь под кожей, золотое пятно на моей руке и тот выдох, с которым он принял моё прикосновение, будто человек, слишком долго тонувший в одиночестве. Но пятно не исчезло. Я проверяла. Сначала тайком, пока лекарь Лаурис - не мой господин Лаур, а тот самый столичный гений с обожжённой рукой - возился со своими склянками и делал вид, что не смотрит на меня. Потом ещё раз, когда женщина в сером принесла чистую воду и полотенца. На коже у основания большого пальца осталась тонкая золотистая прожилка, похожая на след от раскалённой нити. Она не болела, не чесалась, не горела, но всякий раз, когда Рейнар оказывался ближе трёх шагов, будто делалась теплее.
- Госпожа Вельс должна отдохнуть, - сказала женщина в сером, и слово «госпожа» в её устах прозвучало так осторожно, словно она пробовала на вкус лекарство, которое могло оказаться ядом. - Для неё уже приготовили комнату в нижнем крыле. Она провела здесь всю ночь.
- В нижнем крыле? - переспросил Рейнар.
Говорил он тихо. После ночи голос его стал ниже и суше, без той раскалённой хрипоты, от которой у меня внутри всё сжималось. Но власть никуда не делась. Она просто перестала пылать и стала холодной.
Женщина в сером застыла. По её лицу не дрогнула ни одна мышца, но я успела понять, что в этом доме люди боялись не только крика. Иногда тихий вопрос хозяина был хуже приказа.
- Там свободная гостевая комната, господин.
- Госпожа Вельс останется в восточном крыле.
Лекарь Лаурис, сидевший у стола с перевязанной рукой, резко поднял голову. Я тоже. Восточное крыло, насколько я успела разобраться, было тем самым местом, куда слуги входили только с разрешения, шёпотом и, возможно, после короткой молитвы всем известным богам. Там находились покои Рейнара, его купальня, закрытый кабинет, оружейная и те комнаты, о которых в приличных домах не спрашивали. Поместить меня туда означало не просто оставить при пациенте. Это означало поставить меня слишком близко к его тайне, к его телу и к тем дверям, за которыми прошлой ночью звенело серебро.
- Нет, - сказала я.
Сказала раньше, чем все остальные успели принять его приказ как погоду, налоги или смерть. Лекарь уставился на меня с таким ужасом, будто я плюнула в императорскую корону. Женщина в сером медленно закрыла глаза, как человек, который очень не хочет видеть, чем закончится чужая глупость. Рейнар же просто посмотрел на меня. Без удивления. Почти с интересом.
- Нет? - повторил он.
- Я не ваша пленница.
- Я этого не утверждал.
- Вы приказали поселить меня в крыле, где даже слуги ходят так, будто их туда ведут на казнь.
- Там безопаснее.
- Для кого?
Он чуть наклонил голову, и мокрая тёмная прядь скользнула к виску. Такое маленькое движение, но все в комнате, кроме меня, почему-то замерли сильнее. Наверное, знали: когда дракон наклоняет голову, он решает, стоит ли сжечь деревню или достаточно одного дома.
- Для тебя, - сказал он. - После того, что произошло ночью, тебя нельзя возвращать в Нижние кварталы.
- После того, что произошло ночью, меня особенно хочется вернуть в Нижние кварталы, - ответила я. - Там хотя бы, если мужчина сидит на цепи, все честно знают, за что.
Лаурис издал звук, похожий на подавленный кашель. Женщина в сером открыла глаза и посмотрела куда-то в пол. Рейнар не улыбнулся. Но я заметила, как на мгновение смягчилась линия его рта. Очень недолго. Потом лицо снова стало каменным.
- Ты думаешь, я держал бы тебя здесь силой после того, как сам дал слово?
- Я думаю, что знатные мужчины очень любят слова до тех пор, пока слова им удобны.
- У тебя богатый опыт?
- Достаточный, чтобы не путать дверь спальни с лекарским кабинетом.
На этот раз он всё-таки усмехнулся. Едва заметно, без веселья, но это была усмешка, а не судорога боли. Меня почему-то задело это сильнее, чем его холод. В усмешке было что-то живое. Непозволительно живое для человека, которого я хотела считать только опасным пациентом.
- Восточное крыло, - повторил он, глядя уже не на меня, а на женщину в сером. - Комната через две двери от моей. Без замка снаружи. С окном во внутренний сад. Две смены охраны у лестницы, но не у её двери. Госпожа Вельс может выходить в сад, библиотеку и малую трапезную. За ворота - только с сопровождением.
- Нет, - снова сказала я.
Теперь он повернулся ко мне медленнее.
- Ты начинаешь злоупотреблять одним словом.
- Потому что оно короткое и понятное. Я не пойду туда, где за мной будут следить, как за украденной драгоценностью.
- Не как за драгоценностью.
- Как за уликой?
Это попало. Я увидела по его глазам. Золото в них не вспыхнуло, но будто шевельнулось под тёмной поверхностью. Лаурис вдруг встал, побледнев от усилия, и шагнул между нами, хотя, если бы Рейнар действительно решил на меня броситься, столичный лекарь со своей перевязанной рукой не остановил бы даже его тень.
- Господин Арден, - быстро сказал он. - Прошу вас, прежде чем принимать решения, необходимо провести осмотр. Метка могла быть случайной реакцией на контакт с вашим перегретым полем. Девушка не обучена, она не понимает, как опасно находиться рядом с вами после приступа. Её следует изолировать, но не в восточном крыле, а в отдельном помещении, желательно с защитными кругами. Я вызову магистра из коллегии, мы установим природу следа, после чего…
- Никого из коллегии, - сказал Рейнар.
Два слова. Комната будто стала меньше.
- Но, господин…
- Никого.
- Случай беспрецедентный. Если она действительно выдержала прямой контакт, это может означать…
- Я знаю, что это может означать.
Лаурис замолчал. На его лице проступила смесь страха, обиды и жадного профессионального любопытства. Я видела такие лица у лекарей, когда они находили редкую болезнь: человек перед ними мог умереть, но болезнь была такой интересной, что бедняга на миг становился не телом, а дверью к великому открытию. Я не любила этот взгляд. На мне его тоже задерживали слишком долго, когда в детстве я выживала после лихорадок, от которых умирали другие дети в нашем доме. Тогда господин Лаур говорил: «Хорошая выносливость, девочка. Из тебя выйдет крепкая помощница». Крепкая помощница. Не человек, а удобный инструмент, который почему-то не сломался.
- Эй, - сказала я. - Я здесь.
Оба мужчины посмотрели на меня. Один - как хозяин дома, другой - как учёный над редким насекомым. Прекрасная компания для женщины, которая не спала всю ночь и мечтала только о воде, хлебе и пяти минутах, когда на неё никто не будет смотреть.
- Моя рука принадлежит мне, - продолжила я. - Не коллегии, не роду Арденов, не вашему императору и не древним сказкам, которые вы оба так старательно не называете. Если нужно посмотреть на пятно, я покажу. Если нужно спросить, что я чувствовала, я отвечу. Но если кто-то решит запереть меня в комнате с защитными кругами, чтобы выяснять мою природу, я разобью окно, выберусь через сад и разнесу по столице такую историю, что к вечеру у вашего дома будут торговать пирожками в форме драконьих хвостов.
Лаурис открыл рот. Рейнар смотрел на меня долго, слишком долго. В его взгляде снова появилось то странное внимание, от которого у меня под кожей становилось тесно. Не грубый интерес мужчины к женщине, хотя и он там был, спрятанный глубже, чем следовало бы. Скорее интерес человека, привыкшего, что все вокруг либо подчиняются, либо интригуют, либо боятся, и вдруг встретившего кого-то, кто от страха начинает торговаться.
- Ты всегда угрожаешь пациентам позором на рынке? - спросил он.
- Только тем, кто пытается превратить меня в имущество.
- Я пытаюсь сохранить тебе жизнь.
- Вы все так говорите.
Он замолчал. На этот раз усмешки не было. Ночь, казалось, снова вошла между нами со своим паром, жаром и серебром. Я вспомнила, как он сказал: «Я не держу женщин силой». Тогда я не поверила. Не то чтобы поверила сейчас, но в его лице мелькнула тень, из-за которой слова перестали казаться пустой гордостью. Он тоже что-то вспомнил. Возможно, женщину, которую почти убил. Возможно, ту войну, куда, по его словам, я вошла вместе с купальней. Возможно, самого себя до цепей.
- Хорошо, - сказал он наконец. - Не восточное крыло.
Женщина в сером едва заметно выдохнула. Лаурис нахмурился.
- Господин, это неразумно.
- Я ещё не закончил. Госпожа Вельс останется в комнате рядом с малой библиотекой. Там есть дверь в сад и проход к моей купальне через внутренний коридор. Замков снаружи не будет. Охрана - на лестнице, не у двери. За ворота она не выходит до вечера, пока мы не поймём, кто из слуг видел её ночью и кто уже успел что-то рассказать. После этого она сможет уйти, если захочет.
- Если захочу? - переспросила я.
- Да.
- И вы не пошлёте за мной людей?
- Пошлю.
Я вскинула брови.
- Очень честно.
- Но не чтобы вернуть силой. Чтобы охранять. Ты стала опасной свидетельницей, Мира. Не потому, что видела мой приступ. Приступы ещё можно объяснить болезнью, ранением, последствием войны. Но если кто-то узнает о метке, за тобой придут не мои люди. И они не станут спрашивать, хочешь ли ты пройти с ними.
Он произнёс это без нажима, и именно поэтому мне стало холодно. С угрозами было проще спорить. Факты спорить не любили.
- Кто придёт? - спросила я.
- Те, кто много лет ждёт, когда род Арденов даст трещину.
- Очень содержательно. Можно список? Я буду сверяться, когда меня начнут похищать.
- Имперский совет. Род Селены Вайр. Драконья коллегия. Возможно, люди императора. Возможно, мои собственные союзники, если решат, что ты опаснее, чем полезна.
- Приятно, когда утро начинается с такого количества новых знакомств.
- Я предупреждаю тебя.
- Нет. Вы пугаете меня, чтобы я согласилась остаться.
- А ты не пугаешься?
Я хотела сказать, что нет. Очень хотела. Но после такой ночи даже моя гордость устала притворяться глупее, чем была.
- Пугаюсь, - сказала я. - Просто от страха я не становлюсь послушнее.
Рейнар принял это так, будто ответ его устроил. Он коротко кивнул женщине в сером.
- Агата, проводи госпожу Вельс. Пусть ей принесут завтрак, воду, чистую одежду и всё, что она попросит в пределах разумного.
- А если я попрошу лошадь и мешок золота? - спросила я.
- Это за пределами разумного.
- А если только мешок золота?
- Зависит от размера мешка.
Я не собиралась улыбаться. Честно. Но уголок губ всё-таки дрогнул, и я тут же возненавидела себя за это маленькое предательство. Рейнар заметил. Конечно, заметил. В его взгляде мелькнуло что-то тёплое и почти опасно человеческое, но тут же исчезло, потому что Лаурис снова заговорил о настоях, измерении температуры, повторном осмотре меток и необходимости записать все обстоятельства ночного контакта. Слово «контакт» прозвучало так сухо и лекарски, что мне захотелось рассмеяться. Контакт. Как будто можно было назвать этим то, что произошло, когда моя ладонь легла на плечо Рейнара, а огонь под его кожей сначала рванулся, потом затих, как зверь, узнавший руку хозяина. Нет. Не хозяина. Я не хотела быть хозяйкой чужого зверя. Я вообще не хотела быть ничьей. Особенно с утра.
Агата вывела меня из купальни тем же внутренним коридором, но теперь дом казался иным. Ночью он был лабиринтом, по которому меня вели почти как жертву. Утром я видела подробности: тёмные панели стен, начищенные ручки, старые гобелены с охотничьими сценами, где драконы парили над лесами, а люди внизу поднимали копья не то против врагов, не то против собственных покровителей. В нишах стояли вазы с сухими ветвями серебролиста. На полу лежали ковры с узором из переплетённых чешуек. В этом доме всё намекало на драконов, но нигде не изображало их открыто и радостно. Не было дешёвого хвастовства, как у богачей, которые лепят герб на каждую ложку. Здесь дракон присутствовал как тень рода, как кость под кожей. И я вдруг поняла, что Рейнар, возможно, рос в доме, где ему с детства объясняли: ты не человек, ты обязан быть чем-то большим. А потом это «большее» начало жечь его изнутри.
- Вы смелая, - сказала Агата, когда мы свернули в более светлый коридор.
- Нет.
Она посмотрела на меня.
- Нет?
- Я устала, плохо спала и слишком поздно понимаю, когда нужно молчать. Это не смелость. Это испорченный характер.
Агата впервые позволила себе почти настоящую улыбку. У неё было строгое лицо женщины, которая за долгие годы научилась не реагировать ни на кровь, ни на чужие тайны, ни на полуобнажённых генералов в цепях. Но эта улыбка сделала её старше и мягче одновременно.
- В этом доме испорченный характер иногда полезнее смелости.
- Вы давно здесь служите?
- Двадцать семь лет.
- Тогда вы знали его ребёнком?
- Да.
Я ждала продолжения, но Агата не добавила ни слова. Люди, прожившие двадцать семь лет в одном доме, умели ставить стены лучше каменщиков. Мы прошли мимо закрытых дверей, у одной из которых стоял молодой стражник. Он изо всех сил старался смотреть прямо перед собой, но всё равно скосил глаза на меня. Не похотливо, не грубо - с тем голодным любопытством, которое появляется у слуг, когда в доме случается что-то запретное. Значит, слухи уже пошли. Ночь, купальня, лекарь без сознания, неизвестная женщина, которую не выгнали на рассвете, а поселили внутри хозяйского крыла. К вечеру я могла стать любовницей, ведьмой, незаконнорождённой наследницей, шпионкой или всем сразу. В Нижних кварталах слухи хотя бы были дешевле. Здесь они носили перчатки и убивали репутацию серебряными ножами.