Служанка для Пленника Кровавого Герба

Глава 5. Верность дому

Синьор Джироламо стоял у двери так спокойно, будто не ждал Аньезе, а просто оказался в коридоре по собственной прихоти: вышел подышать прохладой, размять больную ногу, посмотреть, как в доме сестры несут воду и грязные полотна. Его трость с серебряной головкой касалась пола без стука, почти ласково. Он был не стар, но в лице уже имелась та сухая, выверенная усталость, которая часто приходит к мужчинам власти раньше седины. Тёмные волосы тронула проседь у висков, глаза казались светлыми только издали, а вблизи оказывались серо-зелёными, холодными, с мелкими морщинами по углам. Он улыбался Аньезе так, как улыбаются человеку, чьё имя знают лишь потому, что его удобно произнести перед наказанием.

Аньезе сделала поклон, удерживая миску с грязными полотнами обеими руками. Если бы она держала её одной, миска могла бы дрогнуть. Ей казалось, что фраза Асканио всё ещё звучит в комнате за её спиной: «Для слуг он не капитан Альбани. Он брат твоей госпожи. Синьор Джироламо». И теперь этот человек стоял перед ней, живой, благородный, безупречно одетый, с тростью, с печаткой, с правом входить к пленнику и выходить из его комнаты, не объясняясь ни с кем, кроме тех, кто был равен ему по положению.

— Аньезе, верно? — спросил он.

— Да, синьор, — ответила она.

— Моя сестра говорила, ты из разумных девушек.

За спиной Джироламо Томмазо стоял у окна и смотрел в сторону, но это была показная невнимательность. Стражники умели слушать затылком. Незнакомый широколицый стражник у двери держал руку на рукояти меча, хотя никакой нужды в этом не было: перед ними стояла служанка с миской грязных бинтов. Но именно это и казалось теперь самым страшным. В доме Белланди даже грязная тряпка в руках служанки могла внезапно стать уликой.

— Синьора слишком добра ко мне, — сказала Аньезе.

— Это семейная слабость, — отозвался Джироламо. — Мы часто бываем добры к тем, кто живёт под нашей крышей. Иногда даже дольше, чем следует.

Он произнёс это мягко, почти шутливо, но Аньезе почувствовала, как смысл лёг ей на плечи тяжёлой рукой. Он не спрашивал, что сказал пленник. Не требовал немедленного признания. Не обвинял. Он просто напомнил: крыша над головой может быть милостью, а может стать клеткой, если тот, кто держит ключ, решит иначе.

— Вы ходили к Валькастро? — спросил Джироламо.

— Госпожа велела сменить повязку и принести отвар.

— Я не о том, зачем ты входила. Я спрашиваю, ходила ли ты к нему.

Аньезе подняла глаза ровно настолько, насколько позволял приличный ответ служанки. Нельзя было смотреть дерзко. Нельзя было смотреть слишком испуганно. Оба взгляда могли быть истолкованы как вина. Она вдруг поняла, что всё её воспитание в доме Белланди состояло из искусства подбирать выражение лица для людей, которые всё равно видели в ней то, что им было нужно.

— Да, синьор. Я только что вышла от него.

— Он говорил?

— У него жар.

— Жар не мешает языку. Иногда помогает.

Аньезе ощутила, как пальцы крепче сжимают край миски. На одном из полотен уже подсыхала кровь Асканио; тёмное пятно расползлось по ткани, как карта земли, где кто-то неправильно провёл границы.

— Он жаловался на боль, синьор, — ответила она.

— Валькастро? Жаловался?

Джироламо чуть наклонил голову, и улыбка стала тоньше. Аньезе сразу поняла ошибку. Такой человек, как Асканио, мог испытывать боль, мог сжимать зубы, мог бледнеть, но жаловаться — нет. Она сказала слишком обычную вещь о необычном пленнике.

— Не словами, синьор, — поправилась она. — Рана открылась. Это видно.

— Ах, рана. Разумеется.

Он протянул руку, будто хотел отодвинуть край полотна и посмотреть, но не коснулся. Благородные люди редко трогают грязь, если рядом есть те, кто сделает это за них. Вместо этого он посмотрел на запястье Аньезе. След от пальцев Асканио уже почти исчез, но после утренней работы кожа оставалась чуть краснее обычного. Аньезе заметила его взгляд и поняла, что он видел больше, чем показал.

— Пленный не должен хватать служанок за руки, — сказал Джироламо. — Даже если он привык брать чужое без разрешения.

— Он был в жару, синьор.

— Ты часто оправдываешь людей, которые причиняют тебе боль?

Вопрос был сказан тихо, но ударил сильнее, чем окрик. Он проверял не слова Асканио. Он проверял её склонность к жалости, к сопротивлению, к оправданию того, кого город уже назначил чудовищем. Синьора Изабетта ударила по позору. Джироламо бил по верности.

— Я не оправдываю, синьор, — сказала Аньезе. — Я объясняю, почему не закричала.

— Разумно.

Он наконец отступил в сторону, открывая ей путь к лестнице.

— Разум — хорошее качество для служанки, пока она помнит, что дом дал ей больше, чем она могла получить сама. Крышу. Хлеб. Порядок. Имя среди честных людей. Не все девушки твоего положения сохраняют это, Аньезе.

— Я помню, синьор.

— Вот и хорошо. Верность начинается с памяти.

Она поклонилась и пошла мимо него. Ей казалось, что спина у неё стала слишком открытой. В любой миг он мог позвать её обратно, спросить о Лауре, о списке, о двери без ручки, о том, почему она вышла из комнаты пленника с лицом человека, который услышал не бред, а приговор. Но Джироламо не позвал. Он только сказал ей вслед:

— И ещё. Валькастро умеет делать из правды приманку. Не всякая правда ведёт к спасению. Некоторые ведут прямо к виселице.

Аньезе не обернулась. Она спустилась вниз с миской в руках, а каждое слово Джироламо шло за ней следом, как тихий стук трости по камню, хотя трость больше не стучала.

В прачечной она вылила грязную воду, замочила полотна, вымыла миску и так долго тёрла ладони щёлоком, что Роза, проходившая мимо с корзиной мокрых простыней, остановилась.

— Кожу сдерёшь, — сказала прачка. — Чужая кровь не смывается тем быстрее, чем сильнее трёшь.

— Это не кровь, — ответила Аньезе.

Роза посмотрела на неё пристально.

— Тогда хуже.

Аньезе ничего не сказала. Она боялась, что если откроет рот, оттуда выпадет всё сразу: список, южные ворота, имя Джироламо, угроза синьоры Изабетты, дверь без ручки, лоскут в золе. Но слова не должны падать. Слова надо класть туда, где они выдержат вес. Пока у неё не было такого места.

Она вернулась к обычной работе. День требовал от неё не мыслей, а рук. Нужно было сменить воду в кувшинах, отнести госпоже нагретые полотна, проверить, сухие ли салфетки для вечернего стола, помочь Джемме поднять корзину с хлебом, унести из малой гостиной чаши после визита нотариусского помощника. Но чем больше она делала привычных вещей, тем сильнее чувствовала, как привычное отступает от неё. Дом, которому она служила, словно повернулся другим боком. Те же стены, те же лестницы, те же сундуки и ключи, но теперь в каждом предмете была не только польза, а вопрос.

Белланди действительно взяли её, когда ей некуда было идти. Это нельзя было вычеркнуть. После смерти отца, когда хозяин их прежней комнаты велел освободить жильё до конца недели, именно человек синьора Орландо пришёл с предложением: служба в хорошем доме, скромное жалованье, питание, место под крышей, защита имени. Аньезе тогда ещё не понимала, что защита имени в большом доме — это не подарок, а поводок. Но всё же поводок лучше улицы, если на улице голод, мужские руки и долговые люди, готовые продать сироту в любую мастерскую, где девичьи глаза быстро учатся смотреть в пол.

Синьора Изабетта в первые месяцы была с ней строга, но не жестока. Она велела Марте дать Аньезе целую простыню, когда выяснилось, что у девушки есть только старое покрывало. Позволила оставить отцовский ларчик с перьями, хотя Марта ворчала, что служанкам ни к чему хранить писарские вещи. Однажды, когда у Аньезе поднялся жар, госпожа прислала ей отвар не из кухонных остатков, а из собственной аптечной полки. Разве это ничего не значило? Разве можно было взять всё это, прожить три года под этой крышей, есть хлеб этого дома, носить его ключи, учиться его порядку, а потом вдруг решить, что верность кончилась, потому что раненый пленник назвал имя?

А если он лгал? Если Асканио ди Валькастро, человек войны, правда делал из неё дверь? Если Лаура была просто мёртвой девушкой, чьи вещи теперь случайно вплелись в чужую ложь? Если Джироламо, брат госпожи, капитан южных ворот, приходил ночью не как предатель, а как человек, несущий тяжесть защиты города? Если карта на столе Белланди нужна была совету для обороны, а не для измены? Если синьор Орландо говорил за дверью кабинета о закрытом суде потому, что открытый суд вызовет бунт? Если вся правда, которую собирала Аньезе, была не тканью, а кучей нитей, где каждая сама по себе ничего не доказывала?

Она почти убедила себя в этом к полудню. Почти.

Потом Марта велела ей идти в нижнюю кладовую за свечами для вечерней встречи.

— Не простыми, — сказала ключница, отдавая ей большой ключ от кладовой. — Толстые восковые, из третьего сундука. Синьор Орландо принимает людей суда. В малой зале должно быть светло, но без парадной роскоши. Поняла?

— Да, Марта.

— И не копайся там. Бартоло опять свалил старые книги счётов куда попало. Будто кладовая — это его брюхо, где можно держать всё, что не хочется видеть.

Нижняя кладовая находилась под восточным крылом, рядом с помещением для старых ковров и дорожных сундуков. Там всегда пахло сухой кожей, пылью, мышами, воском, старой бумагой и сыростью камня. Аньезе любила это место в первые месяцы службы: здесь редко кричали, вещи лежали спокойно, а на старых ящиках можно было, если никто не видел, провести пальцем по надписям и вспомнить отца. Потом она привыкла, как привыкают ко всему, что не принадлежит тебе.

Сейчас, открыв дверь, она сразу заметила, что в кладовой недавно кто-то был. Пыль у порога смазана. Один из сундуков с дорожными ремнями стоял не на своём месте. На столике, где обычно держали огарки и верёвки, лежали три пергаментных листа, придавленные пустым подсвечником. Бартоло и правда оставил счётные книги открытыми, но не беспорядочно. Скорее так, будто его позвали посреди дела, и он рассчитывал вернуться.

Аньезе зажгла маленькую лампу, взяла свечи из третьего сундука, как велела Марта, и уже собиралась уйти. Умная служанка не смотрит на чужие счета. Верная служанка не проверяет дом, который дал ей хлеб. Напуганная служанка тем более не суёт лицо в бумаги, из-за которых люди с печатями могут решить, что она слишком грамотна для жизни.

Но взгляд зацепился за слово «охрана».

На верхнем листе было написано: «Расходы на сопровождение южного каравана. Месяц святого Мартина». Ниже шли строки: оплата двадцати вооружённых людей; закупка болтов для арбалетов; ремонт трёх седел; покупка чёрного сукна; красная нить; железные наконечники; сушёное мясо; две бочки смолы. Рядом стояла печать Белланди и подпись Бартоло. Само по себе это ничего не значило. Купеческие караваны нуждались в охране. Южная дорога была опасна. Смола могла быть для ремонта повозок. Чёрное сукно — для плащей караванщиков. Красная нить — для меток на тюках.

Но дата.

Аньезе поднесла лампу ближе. Запись была сделана за четыре дня до резни в Санта-Марте.

Она переложила лист и увидела второй. «Дополнительный расход на людей у старой мельницы». Старая мельница. Та самая, о которой говорил Асканио. Здесь не было слова «оружие», но были «железные изделия», «ремни», «ночное довольствие», «плата проводнику». Проводника звали Пьетро Сальви, и рядом с его именем стояла отметка: «через брата синьоры». Рука Бартоло была аккуратной, но спешной. Последняя строка была зачёркнута, однако Аньезе смогла разобрать несколько слов: «не писать о знамени».

Ей стало так холодно, что лампа дрогнула в пальцах.

Она поставила её на стол, прижала ладони к краю дерева и заставила себя дышать. Бумаги не кричали. Не обвиняли. Не объясняли. Они просто лежали, как все настоящие доказательства: тихо, терпеливо, с датами и суммами, которые сильные люди считают безопаснее человеческой памяти. Отец когда-то говорил ей, что самые страшные преступления редко выглядят в книгах страшно. Их записывают как расходы, поставки, благодарности, мелкие услуги. Кровь в счётах всегда меняет имя.

Она начала просматривать листы быстрее. Ещё одна запись — оплата ночного поста у южных ворот за день до прибытия пленника. Ещё — покупка дешёвых печатных листов у мастерской Матео Ферри, якобы для объявления о сборе пожертвований в госпиталь. Ещё — «особая вышивка для покрова, без внесения в домашний счёт». Сумма небольшая, но рядом стояла странная отметка: «по старому образцу Л.». Л.

Лаура.

За дверью кладовой скрипнула ступень.

Аньезе быстро вернула листы на место, но руки работали слишком поспешно. Один край лег неровно. Она потушила лампу пальцами, обожглась, схватила свечи и отошла к третьему сундуку так, будто только что закрывала его. Дверь открылась, и в кладовую вошёл Бартоло, управляющий. Невысокий, сухой, с аккуратно подстриженными ногтями и лицом человека, который всю жизнь прятал трусость под исполнительностью.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он.

— Марта велела взять свечи для малой залы.

— Почему так долго?

— Сундук заедал.

Он посмотрел на сундук, потом на её руки. На большом пальце у неё выступила капля крови от ожога. Бартоло заметил её, но понял неправильно.

— Порезалась?

— Щепка, мессер Бартоло.

Он подошёл к столу и сразу увидел листы. Его лицо почти не изменилось, но шея покраснела пятном.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.