Мужчина — это выживший мальчик. Книга для родителей детей-непосед

Введение: каменные джунгли

для хитрован

Если посмотреть внимательно на карту Москвы, то в самом ее центре можно увидеть старинный квартал в виде равнобедренного треугольника, ограниченного по краям: Яузским бульваром, Подколокольным и Петропавловским переулками. Расположенные там здания до сих пор очень разные: где-то это многовековые двух- и трехэтажные дома-развалюхи с метровыми стенами из кирпича, служившие в дореволюционные времена ночлежками для бедного и уголовного люда, а где-то совсем рядом есть и помпезный сталинский ампир. Внутри описываемого треугольника прячется от посторонних глаз целый дворец — бывшая усадьба генерал-майора Николая Захаровича Хитрово (между прочим, зятя самого фельдмаршала М. И. Кутузова). От его фамилии и пошло название известного на всю Москву в XIX—XX веках Хитровского рынка с прилегающими к нему окрестностями — та самая пугающая своим названием Хитровка, которую яркими красками описал «буревестник революции» Максим Горький в своей пьесе «На дне» и которую впервые поставили в 1902 году на сцене Московского Художественного театра классики советской и русской драматургии режиссеры К. С. Станиславский с В. И. Немировичем-Данченко.

И не поверишь, что это самое «дно» — теперь достаточно престижный московский район, хотя в описываемые ниже 60-е и 70-е он еще сохранял многое от своего мрачного прошлого. Скорее тогда это был район контрастов, район с пограничными полосами между трущобами с доживающими в них свой век «неудачниками» из коренных москвичей и домами сталинского монументализма, где, пусть и временно, обосновалась приезжая «лимита»: бедная, но вполне всем довольная, претендующая на то, чтобы со временем стать элитой общества СССР.

Жителей Хитровки в царской Москве, а особенно тех, кто селился там на Кулаковке — в ночлежных домах Кулакова («Дом-утюг») и Свиньина («Свиной дом») — считали наиболее криминальными «отбросами» общества. Сами эти ребята звали себя: «утюги» или же «волки Сухого оврага», а найти их можно было в трактирах с названиями «Пересыльный» и «Сибирь». Под стать им были соседние бандюганы с «малин» из ночлежного дома Ярошенко (там, кстати, согласно сюжетам повестей автора, будет жить семья одного из героев — Витьки Гудмана). Аборигены из дома Ярошенко предпочитали собираться на сходки в собственном трактире «Каторга». Случайно забредшие туда залетные коммерсанты часто уже больше не выходили наружу. Вокруг этих домов на самой Хитровской площади днем стоял гул из сотен человеческих голосов — здесь в дореволюционной Москве сложилась стихийная биржа труда, здесь люди торговали мелкой снедью и искали любую работу…

Откровенный криминал из убивцев, воров и проституток среди обитателей Хитровки разбавляли многочисленные слои попавших в ее паутину люмпенов: представители спившегося пролетариата, подавшийся с голодухи в город на заработки крестьянский люд, так и не сумевший здесь «подняться», обнищавшие мастеровые, сироты-беспризорники. Всю эту буйную и обычно нетрезвую братию до революции звали хитрованами или хитрованцами.

До генерала Н. З. Хитрово данный район был вполне тихим, одним из самых зеленых, живописных и экологически чистых в Москве. Изначально он входил в пределы укрепленного каменной стеной Белого города, а вся местность в округе звалась Кулишками. Здесь было немало живописных холмов, густо засаженных деревьями. Представление о них сегодня в некоторой мере дает Ивановская горка с ее древним Иоанно-Предтеченским монастырем. Периметр тех Кулишек ограничивали старейшие городские улицы Москвы: Маросейка, Покровка, Солянка, Лубянский проезд, а также Покровский и Яузский бульвары (которые, собственно, появились на месте снесенных каменных стен крепости Белого города).

Если бы не сплошь «сволочное сословие» жителей этих территорий на рубеже XIX—XX веков — быть бы тем Кулишкам московским Монмартром…

Вот сюда-то автор и предлагает перенестись ненадолго, но только в более поздние, советские времена, в период конца 60-х и начала 70-х годов минувшего XX века. В этом «временном окне» он хотел бы вспомнить о детских годах взросления нескольких своих героев, мальчишек так называемой оттепели, тогда еще дошколят, первоклассников, пионеров. Для них «каменные джунгли» в районе Хитровки (в то время площадь носила имя Максима Горького) и Кулишек приняли образ незабываемой малой родины. Этот образ в архитектурном плане сложился от сочетания дореволюционных трущоб с новыми архитектурными формами периода советских построек 30—40-х годов. Этот образ центра Москвы 60-х годов навсегда остался в сердцах и думах дворовых друзей-приятелей и одноклассников главного героя повествования — мальчика Юры. В каком бы районе Москвы, в каком бы городе России или даже в какой бы стране мира они теперь ни проживали.

Герои повести «Дом со статуями» — шести- и семилетние дети, только начинавшие познавать мир. Они не просто осваивали близлежащие к их домам соседние территории, они искали и находили в этом мире свое место под солнцем, в итоге они тем самым находили там и самих себя. Несмотря на строгие запреты родителей «никуда не уходить со двора», мальчишки из «треугольника» каждый день, как умели, расширяли круг познания вокруг себя. От этой начальной точки детства они осуществили потом вхождение в самостоятельную взрослую жизнь. Правда, не всем им было суждено дожить до полноценного взросления…

Детям-современникам эта жизнь, скорее всего, будет непривычной и непонятной, как и тем ребятишкам были крайне странными воспоминания их родителей и тем более родителей их родителей — про годы «не жизни, а выживания» в условиях среды без признаков комфорта: без благоустроенных квартир или комнат с отоплением, газо- и водоснабжением, без канализации, телефона, телевидения, с отвратительным медицинским обеспечением и физическим трудом вместо нормального образования, без понятия детского летнего отдыха…

Дом с видом на Кремль

У семилетнего Юрки во дворе был личный «адъютант и оруженосец» — шестилетний губастый наивный малыш Стасик. Юрка-первоклассник относился к младшему его на год детсадовцу так, как будто это был родной младший брат. Он и звал паренька не по имени, а больше «братишка». Потому многие дети во дворе действительно считали их братьями. Детские игры мальчиков в войну, в штандер, в прятки — были достаточно конкурентными, а детей младшего возраста в их доме жило с избытком. Девочек в этих играх вы бы вообще не увидели. Да они и не рвались туда — у них свои игры: с куклами, «секретиками», классиками, резиночкой, свои сложившиеся «женские» компашки во дворе. Если мальчуганы-семилетки играли, например, в прятки и их в «кодле» уже было достаточно, то детей младше никто в игру не принимал. Еще сложнее дошколятам было попасть в команды старших пацанов во время игр с мячом: в футбол или штандер (он же «стоп-мяч»). Здесь желательно было дружить с парнями-хозяевами мячей либо, как Стасику — быть на позиции их «младших братьев».

Мальчики с мячами слыли во дворе королями. Ведь все ждали, когда они соизволят спуститься со своих этажей и принести для игр желанный спортинвентарь. Таких «индивидуалов» среди младшего школьного возраста было двое, один из них — Юрка Цаплин. Но когда Юрка набирал себе для игры команду из жаждущих пацанов, он вне правил и вне очереди — брал туда малого Стасика. Стасик за то был безмерно благодарным и верным, он безропотно служил Юре оруженосцем — отвечал за сохранность мяча, когда дети переключались на игру во что-то иное. Если Цаплин почему-то долго не появлялся днем во дворе, то именно Стасик становился связным и бежал к тому на квартиру узнавать, отчего Цапля еще не вышел гулять. Разумеется, Стасик один из немногих во дворе, кто не смел называть Юрку Цаплей, а Юра это ценил более чем…

Значительное время они проводили в играх вместе (как не разлей вода), хотя у Цапли во дворе было много и других закадычных друзей. В основном все они были знакомы между собой по годам пребывания в общих детсадовских группах. Ведомственный детский сад находился здесь же, в их большом бледно-желтоватом доме. Дом был красивый, частично довоенной постройки (там, где отмечалась наиболее красивая его часть), а частично уже со скромной послевоенной отделкой. Жители района называли его: «дом со статуями», так как слева и справа от въезда архитектор взгромоздил каменные фигуры мужика-рабочего с отбойным молотком на плече и женщины-колхозницы почему-то с винтовкой в поднятой руке.

Группы их детского сада были разбросаны по периметру дома в разных местах первого и второго этажей, каждая возрастная группа со входом через отдельные подъезды. В доме всего было: одиннадцать подъездов (питерцы бы сказали — парадных) с лифтами, восемь этажей и громадное подвально-цокольное помещение (в одной его части прописался полковой оркестр). В жилой части этого монументального сталинского кирпичного дома, построенного преимущественно для военных инженеров, на каждом этаже было по две трех- или четырехкомнатные квартиры. Большинство из этих квартир — сугубо коммунальные, где в каждой из комнат проживала целая офицерская семья. Однако другие такие же помещения были генеральскими апартаментами. В них могла располагаться всего одна пожилая пара.

Исключение — крайний одиннадцатый подъезд. Там на каждом этаже было только по одной входной двери, за которой открывался длинный-предлинный коридор, по каждую сторону от которого располагалось множество изолированных комнат (десяток или даже полтора десятка). Это была малосемейка — офицерская общага. Ни Юрка, никто из его ближайших друганов в этой части дома не жил, но иногда их туда заносило в гости, чтобы познакомиться с новыми приезжими детьми, чьи папы еще не успели обзавестись большими звездами и стать старшим офицерским составом. Парочка хорошо знакомых по двору Юрке ребят жила и в тех самых отдельных генеральских хоромах. На праздники, на салют они все дружно ходили в одну такую квартиру на верхнем этаже первого подъезда, откуда из окон открывалась панорама Красной площади и Московского Кремля. Зрелище салюта с этой «трибуны» было незабываемым.

Жил, в частности, в этом отдельном помещении «для салюта» парень-одногодок по имени Вадик. Как-то он пригласил Юрку Цаплю к себе домой. Ребята долго сидели за чаем в их громадной кухне с видом на все тот же Кремль. Рядом от стен Кремля слева в Зарядье как раз завершалась стройка будущей легендарной белостенной гостиницы «Россия».

— Вадик, а что это строят там такое большое и белое?

— Мой отец называет эту стройку: «Чечулиный сундук» (примечание: архитектор Дмитрий Чечулин), а дедушка зовет: «Постоялый двор Советского Союза».

— А мне нравится это здание! Все такое современное, из стекла и бетона. Напоминает большой корабль! А у корабля, смотри, там и рубка есть — ну точно дом-корабль!

Мальчики были из разных социальных групп, но детство делало их ровней. Конечно, Вадик был более начитанным и просвещенным в интересующих их вопросах. Так, он без труда мог, например, объяснить, чем ДОТ отличается от ДЗОТа, знал названия пушек и ракет. Пацаны типа Юрки такие вещи сильно уважали в своих сверстниках и старались максимально научиться от них полезному для постоянно проводимых в их дворе игр в войнушки.

На той встрече они еще поспорили, какое генеральское звание главнее: генерал-лейтенант или генерал-майор. Юра точно знал, что майор (такое звание было у его отца) — выше звания лейтенанта, поэтому твердо отстаивал второй вариант. Тогда Вадя между делом забежал в одну из комнат своей квартиры и громко переспросил про предмет спора, как у арбитра, у своего деда-генерала. Через минуту к ним на кухню вышел этот бравый восьмидесятилетний старик, одетый в синее трико с белой продольной полосой на каждой штанине (типа лампасов) и одновременно сверху накинувший на себя генеральский китель. На кителе на каждом атласном погоне красовалось по две звезды. Сначала дед доходчиво объяснил нерадивому Юре, что к чему, а также какие еще звезды должны быть у более старших: генерал-полковника и генерала армии. Наглядное получилось разъяснение…

Дальше они пили чай втроем (дед укорил внука, что тот не угостил друга их фирменным клубничным вареньем). А потом генерал начал вообще рассказывать много чего интересного про свое военное прошлое, да все с юмором, с прибаутками. Поведал Вадькин дед, в частности, пацанам и о том, как он за четыре года войны прошел путь от майора до генерал-майора, потом был разжалован в полковники, но снова «поднялся» уже до генерал-лейтенанта.

Из детсадовских друзей ближе других Юрке стали одногодки Петя и Павлик. С ними он провел перед школой лето в детсадовском лагере в подмосковном Николо-Урюпино. Это было запоминающееся лето, крайне необычное для не избалованных культурным отдыхом ребят. Отцы многих детей, включая Юркиного, жили по соседству с ними в военном палаточном лагере, вели там занятия для слушателей военной академии (среди которых было много забавных иностранцев, даже негритянской наружности). Это соседство позволяло папам по вечерам часто навещать своих детей во время их летнего загородного отдыха.

Малыши жили во вполне благоустроенных корпусах детского кемпинга (выстроенного еще в довоенное время из калиброванных сосновых бревен метровой толщины). Здесь же рядом находился и ведомственный пионерский лагерь (но уже в менее капитальных щитовых деревянных домиках), так что и дети постарше тоже не были обделены отцовским вниманием. Иногда на выходные к ним наведывались из Москвы на автобусе еще и мамы. Тогда папам удавалось договариваться с воспитательницами и забирать своих отпрысков на часок-другой на совместную прогулку в лес. Доводилось и сходить с родителями купаться на пруды или даже зайти на территорию соседней с зоной детского сада военной части с полигонами. А там: и танки, и пушки, и машины для разминирования, и блиндажи всех мастей и конструкций.

Однажды на черной «Волге» к ним в детский сад приехал моложавый генерал (отец одного из дошколят), спросил у воспиталки: «Какие тут дети — самые послушные?» Юрка как раз попал в этот узкий привилегированный список. И вот тогда генерал на несколько часов увез своего и еще двух чужих ему мальчишек в недалеко расположенную усадьбу Голицыных-Юсуповых (она же военный санаторий), в Архангельское — на спонтанную экскурсию. Там ребята не только кормили белочек (генерал предварительно позаботился об орешках), но и посмотрели, как на спортивных площадках тренируются футболисты команды ЦСКА. А в финале этой поездки генерал носил мальчишек на плечах поверх своих звезд на погонах.

Так вот про Стасика… После того, как Юра из окна Вадькиной квартиры оценил, в каком направлении и как в принципе недалеко находится от их дома легендарный Кремль с Красной площадью, он подбил малыша пойти с ним туда пешком вместо очередной игры во дворе. Стасика второй раз уговаривать не пришлось, он вообще был крайне наивным и легко убеждаемым мальчонкой. И вот в один прекрасный теплый солнечный день бабьего лета 1967 года они туда и двинулись. Дорога до площади Ногина через Подколокольный переулок и по улице Солянка была Юре хорошо знакома — с мамой он туда часто ходил в колбасный магазин, а еще его там рядом стригли в парикмахерской (при этом «дядя-стригун» до обидного заставлял мальчика садиться не в кресло, как всех, а на деревянную дощечку поверх ручек кресла).

Выйдя на знакомую площадь со вдавленной там временем в землю церковью Всех Святых на Кулишках, Юрка немного замялся (даже Стасик начал смотреть на него с недоумением). Но потом правильно сориентировался по уже полностью отстроенному корпусу гостиницы «Россия», и они снова тронулись в путь мимо этого здания по улице Разина — прямиком к храму Василия Блаженного, что на Красной площади.

Стасика по дороге заинтересовало старое примечательное здание палат бояр Романовых, но на его вопрос: «А это здесь царь жил?» — Юрке трудно было что-то внятное ответить. Тем не менее он случайно почти угадал:

— Нет, это дом, где его родня обитала. А сам-то царь, само собой, в Кремле во дворце жил, во всем золотом на бархате…

Надо сказать, что уже очень скоро (через полтора месяца) страна собиралась с помпой отметить великий свой праздник (по советской иерархии, ни Новый год, ни День Победы, как говорится, с этим праздником и рядом не стояли) — 50 лет Великой Октябрьской Революции! Соответствующие приготовления в центре города, а особенно на Красной площади, шли уже полным ходом. К этой дате все стены зданий обязательно должны быть задрапированы и густо обернуты красным кумачом. Там, где кумача не хватало, — на стенах все подкрашивалось, а трещины и сколы в штукатурке ретушировались… Поперек улиц на растяжках обильно вывешивались транспаранты с типично коммунистическими лозунгами.

Увидев, наконец, Красную площадь, Стаська дико обрадовался. Он ее видел живьем первый раз. Юрка с умным видом пояснял малышу, что здесь что и где какие достопримечательности:

— Вот, смотри: это Спасская башня с часами-курантами, а это тот самый Мавзолей с телом дедушки Ленина, а за ним в стене похоронен космонавт Комаров, а еще тут много похоронено разных больших начальников, большевиков и маршалов. А тут вот, по этим самым булыжникам, на параде ездят танки и ракеты, а еще маршем проходят полки наших солдат и офицеров. Наши с тобой папки тоже здесь на парадах маршируют, учти!

Оставалось, правда, сделать главное, что Юрой заранее было обещано Стасику — это показать Царь-пушку. То, что для встречи с ней надо сперва войти внутрь крепостной стены Кремля, Юра не помнил. Он там точно ранее был, раз у них в доме в альбоме хранилась фотография, где трехлетний мальчик Юра с игрушечным автоматом стоит прямо перед той громадной пушкой. Однако пушки нигде не было…

Обыскав всю Красную площадь вдоль и поперек и не найдя нужной им Царь-пушки (равно как и Царь-колокола), Юрка погрустнел, а на глазах у Стасика даже навернулись слезы: «Обманули!» В результате старшему мальчику пришлось осмелеть, и он начал спрашивать у прохожих на площади про то, где же им искать эту самую пушку. Однако на площади, видимо, были преимущественно приезжие люди — они сами толком не знали, а потому показывали детям то путь налево, то направо… Короче, дети совсем запутались.

Неожиданно к мальчикам подошла крупная дама с усиками и командным уверенным голосом поинтересовалась:

— Дети, а вы чьи? Где ваши родители? Почему вы тут одни ходите?

Юра попытался, взяв Стасика за руку, тихо улизнуть от нее. Но не тут-то было! Дама поставила ультиматум:

— Либо я вас сейчас сдам милиционеру (а они тут были), либо сама отведу вас к родителям и объясню вашим мамам и папам, как им следует следить за своими детьми и что им это не шутки шутить!

Юре под нажимом пришлось «дать показания», но не вполне правдивое:

— Сами мы на Солянке живем…

Дама решительно взяла каждого из них за руку и повела как на расстрел. Уж дома за эту самостоятельную вылазку к Кремлю им мало не покажется! Особенно самому Юрке, ведь ему же придется взять перед мамой Стаса всю вину на себя. Миновав площадь Ногина, Юра решил сделать еще одну попытку сбежать от грозной тети. Но вот только как? Один бы он смылся, не сомневайтесь. Тетка иногда ненадолго отпускала его руку из своей, но при этом руку Стасика держала железной хваткой. Тут скоро будет большое здание с магазином «Ткани» и еще со «Спортивным» магазином. В нем есть множество проходных дворов. Они с другими пацанами раньше уже не раз бывали здесь, в войнушку играли, даже спускались в подвалы — бывшие соляные склады. Но как свои намерения по побегу объяснить Стасику?! Как ему хотя бы намекнуть на то, что надо будет им дружно сделать — вот, например, у того места, когда они поравняются со входом в один из внутренних дворов?

Были еще варианты давать деру от грузной тети после того, как завести ее в какой-нибудь подъезд. Это можно сделать при входе в большой дом или уже при посадке в лифт. Самое надежное, если позвонить в дверь чужой квартиры (там тетка наверняка освободит им обоим на время руки) — тут-то надо и рвануть дружно! В общем, варианты побега были, а нужной коммуникации с мелким подельником — нет…

— Тетя, мы уже почти пришли к нам домой. Может, вы нас тут отпустите?

— Вот еще! Я что, зря вас за руки в такую даль тащила, что ли?! Показывайте, который здесь ваш дом?

— Вот этот! — Юрка показал на величавый ансамбль доходных серых домов бывшего купеческого соляного общества. — У нас вход вот там, где колонны (парень ткнул рукой в сторону самого фешенебельного подъезда).

— Вот и ведите! — Тем не менее от вида монументального здания, колонн, богато украшенных балкончиков, дореволюционной лепнины — суровая тетя немного стушевалась. Она никак не рассчитывала читать нотацию каким-нибудь номенклатурным партийным чинам, а не то не дай бог, если родители этих хулиганистых детей еще и из органов…

— У нас там охрана будет в подъезде. Пока все ваши данные из паспорта они не перепишут и не позвонят в вышестоящее отделение для справки, то вас не пропустят к нам внутрь, это не быстро, — Юрку вдруг понесло…

— Вот как? А ваши родители — они кто?

— Нам про это говорить посторонним лицам запрещено. Один наш мальчик так сказал на улице, так его и похитили. Потом вся милиция Москвы бандита ловила. Говорят, при задержании его даже застрелили. Подумали, что у дяди есть оружие в кармане. Так ведь, Стас?

— Угу!

— Ладно, вот что, мальчики. Некогда мне тут с вами особо нянькаться. Я вас до дома довела в полной сохранности. Дальше вы уже сами с родителями разбирайтесь. А мне пора! — разочарованная и одновременно напуганная дамочка сделала разворот своего внушительного тела на сто восемьдесят градусов и быстрым шагом стала удаляться прочь с улицы Солянка.

— Юра! А что это было? — Стасик удивленно заморгал, так и не поняв, зачем всю эту белиберду сейчас Юра говорил той тете и почему они, по его рассказу, должны жить в этом большом доме, когда у них есть свой, не менее большой красивый дом.

Как вовремя Юрка вспомнил рассказ старшего приятеля Вовика из их двора. Тот недавно ходил с родителями в гости к настоящему академику. И не куда-либо, а в недалеко от них расположенный высотный дом на Котельнической набережной. Потом он всем пацанам хвастал, что в том доме-башне на входе есть собственная охрана, которая проверяла и выписывала данные из паспортов его родителей. Вот оно и пригодилось!

Первые деньги — первые траты

В те времена во дворах московских домов можно было часто встретить людей особенных, артельных профессий (или даже из несуществующего в СССР частного сектора советской экономики): старьевщиков, разносчиков, точильщиков ножей и пр. Этим делом занимались преимущественно пожилые люди, многие с видимыми увечьями, вероятно полученными на прошедшей войне. Жильцам они давно примелькались своим необычным, но притом привычным видом. Кому до них дело? Иногда во дворе после них пропадали какие-нибудь старые, но уже не очень актуальные для жителей вещи. Например, которые хозяева не сильно берегли и поэтому могли выставить на лестничную площадку или оставить надолго рядом с входной дверью: старые санки, сломанные коляски, ненужные деревянные лыжи.

Такие вещи со временем определенно пропадали, но их мог взять кто угодно — те же дети поиграть. Наконец, дворник, раздраженно наблюдавший несколько дней «непорядок», мог сам снести это «добро» на помойку. В частности, Юрка точно видел, как его бывшие малышовые санки со стульчиком (по крайней мере, очень похожие), невесть куда давно задевавшиеся, — приспособил для своих коммерческих нужд изредка приходящий к ним во двор однорукий инвалид. Взрослые говорили, что тот мужик занимался реализацией деликатесов (черной икры и осетрины, между прочим!), правда только для очень узкого круга своих проверенных клиентов, в основном из генеральских квартир. Когда мать с ним пыталась заговорить — он замычал как глухонемой, хотя ранее Юрка не раз слышал, как он матерится.